Надежда Кулаевская Фадеева

Стас сидел за кухонным столом, уютно устроившись на привычном месте. Перед ним стояла глубокая тарелка с маминым фирменным борщом – ароматным, наваристым, с лёгкой кислинкой. Ложка плавно двигалась из тарелки в рот, а мысли Стаса невольно уносились вдаль. Он размышлял о том, как сильно изменилась его жизнь за последние годы. Теперь у него был достаток, позволяющий завтракать в модных кафе, обедать в ресторанах с мишленовскими звёздами, а ужинать – в заведениях, где шеф‑повара экспериментировали с молекулярной кухней. Он мог заказать устриц из Франции, трюфели из Италии, мраморную говядину из Японии – всё, что душе угодно. Но, несмотря на этот кулинарный рай, ни одно блюдо не могло сравниться с маминым борщом. Изысканные соусы, редкие специи, причудливая подача – всё это казалось пустым и бездушным по сравнению с простой, но такой родной едой. В мамином борще было нечто большее, чем ингредиенты и рецепт. В нём была забота, тепло рук, которые его готовили, воспоминания о беззаботных дня

— Будьте моей женой, Глафира Сергеевна, — он стоит на одном колене, держа в руках красную бархатную коробочку с кольцом. Она томно вздыхает, потом закрывает лицо руками, пуская слезу умиления и счастья. А потом дует ветер, развевая ее атласную юбку. Они целуются на глазах изумленных прохожих и уезжают прочь по серпантину в белоснежном кабриолете. — Глаша! — окрик матери выдернул девушку из сладких мечтаний, как вытаскивает рыбак карася из пруда субботним утром. — Опять ты прохлаждаешься, бездельница! — запричитала мать. — А скотина некормленая! — Да иду я, иду! — отозвалась Глаша, обувая галоши на ноги в мохнатых носках. Она встала со ступенек крыльца и поспешила туда, где ожидали утренней кормежки птицы и животные. — И чего сразу бездельница? — жаловалась Глаша поросятам. — Мечтать не вредно вообсче-то. — Хрю-хрю, — отзывались те, толкаясь пятачками в корыте. — Хрю-хрю. А как было не мечтать? По меркам деревенских Глаша уже переросла возраст невесты на выданье — ей стукнуло двадцать т

Звонок раздался в половине девятого вечера. Нина как раз снимала куртку – ту самую, с пластиковым бейджиком «Волкова Н.С., соцработник». День выдался тяжёлый: три вызова, две истерики, один отказ от госпитализации. Обычный понедельник. – Нина Сергеевна Волкова? – голос был казённый, усталый. – Отделение полиции номер семь. Заберите отца. Она замерла с курткой в руках. – Какого отца? – Вашего. Геннадий Павлович Речников. Замерзал на улице, патруль подобрал. Называет вас дочерью. У Нины не было отца. То есть был когда-то, но он ушёл, когда ей исполнилось три, и с тех пор она его не видела. Мать говорила – уехал на заработки и не вернулся. И уж точно его звали не Геннадий Павлович. – Это какая-то ошибка, – сказала Нина. – Приезжайте, разберёмся. Трубку повесили. За окном мела метель – третий день подряд. Термометр показывал минус двадцать два. В такую погоду она обычно никуда не выходила после работы. Чай, книга, тишина. Квартира, где даже кот не задержался бы – слишком пусто. Она надела

Толстая стеклянная стена отделяла мир расписаний и правил от разыгравшейся стихии. Казалось, что с неба сыпятся не просто снежные хлопья, а целые пласты белой тишины: густые, бесшумные, неумолимые. За стенами аэропорта осталась мишура, праздничные тосты и мандарины. Здесь же всё было наполнено ожиданием. Исполины-самолёты обрастали белоснежными шубами, их острые формы сглаживались. Самолёты становились похожи на призрачные корабли. Снегоуборочная техника напоминала жёлтых жуков с красными глазами. Жуки отчаянно бороздили взлётные полосы, но их труд был напрасным: небо оказалось сильнее. Табло вылетов и прилётов показывало только один статус: задерживается. И так уже два часа. Амелия сняла сапоги, забралась в кресло с ногами и обняла себя за колени. Она уже не смотрела на табло: всё равно ничего нового не увидит. Равнодушно уставилась в окно, не замечая снегопада. За несколько часов, что она провела в аэропорту, девушка прошла все стадии принятия неизбежного, и теперь оставалось только

— Признавайся! Кто был в моей квартире, пока меня не было? — я почти прошипела этот вопрос, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Моя рука сжимала телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. На том конце провода повисла тяжелая, липкая тишина. Я слышала лишь нервное дыхание собственной дочери, которое выдавало её с головой лучше любых слов. Но давайте отмотаем время немного назад. Туда, где эта история только начиналась, и где я еще верила, что воспитала порядочного человека. Всё началось в тот пасмурный октябрьский вечер, когда я собрала семью за ужином. На столе дымилась запеченная утка с яблоками — мое фирменное блюдо, которое я готовила только по большим праздникам. Но повод был двоякий. С одной стороны — праздник, с другой — начало новой, пугающей многих жизни. — Мама, утка просто божественная, — прошамкал мой зять Игорь, отправляя в рот очередной кусок. — Надо бы почаще нам так собираться. Моя дочь Марина, тридцатичетырехлетняя женщина, которая до сих пор любила н