Алла К

Телефон пискнул. Вера скосила глаза на экран, не отрываясь от клавиатуры. «Перевод 10 200 ₽ от отправителя ***» Как обычно. Ровно столько, сколько не хватало до зарплаты. Она даже не удивилась – привыкла за пять лет. Первый перевод пришёл через месяц после маминых похорон. Тогда Вера подумала – ошибка. Вернула деньги. Но на следующий день пришли снова. И на следующий месяц. И через полгода. Она перестала возвращать. – Морозова, отчёт готов? – начальник заглянул в кабинет. – Через пять минут. – Давай. У меня совещание. Вера кивнула, не поворачиваясь. Пальцы привычно бегали по клавиатуре – чуть искривлённые внутрь от многолетней работы, с широковатыми суставами на тонких запястьях. Руки бухгалтера. Руки человека, который десять лет сидит за компьютером по восемь часов в день. Кто отправлял деньги – Вера не знала. Номер скрыт, имя не указано. Банк разводил руками: «Анонимный перевод через терминал, отследить невозможно». Она пыталась. Первый год – пыталась. Писала запросы, ходила в отделе

Он был главным врачом престижной клиники, циником, уставшим от человеческих слабостей. Она — замерзающей девочкой-сиротой на остановке, над которой он сначала просто посмеялся. Но что-то заставило его не пройти мимо. Взяв её с собой на работу уборщицей, он и представить не мог, что эта тихая девочка с ледяными пальцами способна на большее. Когда они вместе зашли в палату к безнадёжно больному миллионеру, случилось то, что не поддавалось никаким медицинским протоколам. Это история о том, как ледник равнодушия может растаять от самого слабого тепла, и как настоящее исцеление приходит не из пробирки, а из глубин человеческой души, если дать ей шанс. Город тонул в предновогодней кутерьме, но холод в ту зиму был не праздничным, а злым, колючим, пронизывающим до костей. Доктор Егор Семёнович Морозов — «Главмороз», как за глаза звали его подчинённые за ледяной характер и безупречную, безэмоциональную компетентность — шёл от своей припаркованной в клиническом дворе иномарки к боковому входу ча

Я положила нитку в карман пальто. Красную. Одну. Тонкую, как волос. Заказчица заберёт завтра. Найдёт нитку через неделю, может, через месяц – когда полезет за ключами или забытой квитанцией. И вспомнит меня. А потом вернётся. Все возвращаются. Двадцать лет я шью на дому. Двадцать лет оставляю эту нитку. Ни разу не забыла. Потому что не забываю – кладу специально. Машинка «Чайка» гудела ровно. Белая, с золотым ободком, она стояла у окна ещё при Викторе. Над ней – его фотография. Чёрно-белая, с уголком траурной ленты. Виктор улыбается, щурится от солнца. Ему там тридцать восемь. Навсегда тридцать восемь. Мне – под шестьдесят. И я всё ещё разговариваю с этой фотографией. – Закончила заказ, – сказала я ему. – Пальто женское, подклад перешивала. Хорошая ткань, дорогая. Заказчица нервная была, три раза переспрашивала про срок. Но работу приняла без замечаний. Виктор молчал. Он всегда теперь молчит. Квартира пахла горячей тканью и крахмалом. Запах въелся в стены за сорок лет – сначала я шила