Истории из Жизни

В это время в небольшом поселковом магазинчике было не протолкнуться. Привезли свежий хлеб, и почти все, что жил в поселке постоянно, потянулись в маленькую пристройку у станции, чтобы пополнить запасы и перекинуться парой слов с соседями. Осенью поселок по обыкновению пустел, и оставались только те, кому в столице делать было нечего, кто жизнь за городом считал единственно правильным вариантом для себя, или же кого нигде не ждали. Михаил Иванович был из последних. На дачу, когда-то с любовью отстроенную его отцом, Михаила Ивановича выселили родственники. Родная племянница, которая когда-то приехала в Москву учиться и остановилась у него по приказу матери, велевшей ей присматривать за своим одиноким, и не слишком путевым, по ее мнению, братцем, со временем вышла замуж, привела в квартиру Михаила мужа, а после одного за другим родила двух детей. В небольшой двухкомнатной квартирке стало тесно, не очень-то уютно, и по-настоящему грустно, ведь Михаил Иванович придумал себе, что всем мешает. Не понимал только – почему. Ему, выросшему в большой и дружной семье, было сложно. Он привык, что рядом всегда кто-то есть. Даже после развода с женой, которая нашла себе кандидатуру на роль мужа «получше, чем Мишенька», он никогда не оставался один надолго. Приезжали родственники, гостили месяцами на каникулах племянники, наполняя его холостяцкую берлогу смехом и жизнью, и Михаил знал, что он нужен и его любят. Но Светочка, та самая племянница, которую Михаил баловал и считал своей дочерью, ведь бы ей крестным, сумела разубедить его в этом святом заблуждении. - Дядя Миша, дети растут… Разговор она начала, но закончить не смогла. Михаил просто развернулся и ушел в свою комнату. Думать. Он был отнюдь не глуп, а для тех, кого любил, готов был сделать все, что угодно. А потому, в тот же день начал собирать вещи. Упаковал отцовскую библиотеку, отобрал фотографии, которые остались ему на память от родителей, и отбыл на дачу, наказав Светлане присматривать за котом, пока не появится возможность его забрать. - Порядок надо навести. Давно не был там. Пыльно, наверное, грязно. Тебя туда везти нельзя! - словно извиняясь, гладил своего любимца Михаил. – Ты уж потерпи, Гера! Все будет! Кот ластился к Михаилу Ивановичу, словно понимая, о чем тот говорит. Геракла, в просторечии и для домашних – Геру, Михаилу подарила когда-то жена. - Чтобы тебе не было скучно! – смеялась она, глядя, как осторожно, двумя пальцами, а не открытой ладонью, гладит котенка Михаил. Именно Гера не позволил Михаилу свалиться в пучину отчаяния, когда его жена вдруг, ни с того ни с сего решила, что семейная жизнь ей больше не мила. Он ни на шаг не отходил от хозяина, требуя внимания и ласки. И Михаилу ничего не оставалось, как дать котенку то, чего он просит. Они почти год жили сами по себе, по-своему заботясь друг о друге, а потом приехала Светлана, у нее появились дети, и Гераклу пришлось потесниться вместе с хозяином. И если перенос своего лотка из одного угла ванной в другой кот воспринял философски спокойно, то за миски воевал со Светланой до последнего, не дав даже на миллиметр сдвинуть их в сторону с когда-то выделенного хозяином места. Свете поведение кота не нравилось, но оспорить привязанность Михаила к Гераклу не под силу было никому. И ей пришлось смириться. Немного подвинули стол, освобождая место для детского стульчика, когда появился на свет ее первый сын, и миски Геры остались там, где стояли. А вскоре после того, как Михаил перебрался на дачу, Светлана упаковала их и отправила вместе с котом к хозяину. Сказать, что Гера обрадовался переезду, не сказать ничего! Он никогда не знал вольной жизни, а на даче для него открылись все грани свободы. Можно было носиться по заросшему саду, который Михаил постепенно приводил в порядок, и гонять вездесущих мышей, которых в соседних полях было хоть отбавляй и всякий раз, едва наступала осень, они устраивали настоящее паломничество в поселок, ища теплого места, чтобы переждать грядущую зиму. Глядя, как кот блаженствует, развалившись на теплых ступенях крыльца, Михаил думал о том, что все к лучшему, и ему давно пора уже было перебраться за город, ведь суета и шум большого города тяготили его, как никогда. Он любил посидеть вечерком на крылечке, считая звезды и размышляя о бренном, а потом заварить себе чаю с чабрецом и мятой и взять в руки книгу. На работу добираться теперь стало не так удобно, конечно, но электрички ходили по расписанию, а время прибытия в присутственное учреждение, где трудился Михаил, увеличилось всего на полчаса, что было такой мелочью в сравнении с возможностью считать звезды, что он нисколько не был опечален этим обстоятельством. Соседи Михаила по даче, узнав о том, что он перебрался в поселок насовсем, сначала обрадовались, а потом опечалились: - Как же так, Михаил Иванович?! Вас же из собственного дома выставили! А вы и согласились… Разве так можно? Михаила подобные разговоры поначалу расстраивали. Ему не хотелось думать о том, что Светлана поступила с ним непорядочно, сыграв на том чувстве привязанности, которое прочно поселилось в его сердце. Но со временем он понял, что люди, как правило, судят о других по себе. Обиды, разлад в семье, квартирный вопрос – все это душит, заставляет злиться и идти против тех, кто еще вчера был близок и дорог. И радостная Светлана, которая привезла как-то детей на дачу, чтобы они могли повидаться с дедом, сообщив ему о том, что они с мужем наконец-то смогли взять ипотеку, ничуть не удивилась, когда столкнулась у калитки с соседкой, налетевшей на нее, словно коршун: - Ах, ты! Бессовестная! Выперла дядьку из квартиры и рада?! Чтоб тебе пусто было! Такого человека обидела, поганка! Не будет тебе счастья в этой квартире! Так и знай! Михаил, торопившийся на помощь племяннице по дорожке сада, даже слова сказать не успел, как соседка уже полетела дальше по улице, а Светлана рассмеялась ей вслед горько и отнюдь невесело. - Дядя Миша, ты тоже решил, что мы тебя из дома выгнали? – спросила она, вытирая непрошенные слезы. - Нет, Светланка! Что ты! Не плачь! Я же все понимаю! - А, что ты понимаешь, дядя Миша?! Она ведь права! Мы тебе ничего не сказали! Ни о том, что ипотеку брать собираемся, ни о том, что помощи у тебя просить не хотим, так как ты и так помог нам сверх меры! Кто еще принял бы у себя вот так родню, да еще и позволил бы жить столько, сколько нужно?! А я тоже хороша! Дети растут… Нашла аргумент! А о своих планах рассказать даже не подумала… Ты прости меня, дядя Миша! Ведь, кроме тебя, у меня ближе никого и нет! Ты да мама. - А еще муж и дети, Светка! – обнял Михаил плачущую племянницу. – Про них забыла? - Помню… - всхлипнула Света, уткнувшись носом в плечо дяди. – Господи, стыдно-то как! Это все в поселке обо мне так думают?! - А какая разница? – усмехнулся Михаил, глядя, как дети носятся по саду вслед за Гераклом. – Ветер носит, Светланка! А жить-то нам! - Нам… - Света шмыгнула носом и, уже успокаиваясь, спросила. – В город возвращаться думаешь? - Нет, Светик. Не хочу! Тут прижился. Знал бы, что так хорошо здесь, в тишине и на свежем воздухе – давно бы сюда перебрался! Я же на эту дачу почти не ездил. Жена сдавала ее, когда мы вместе жили. Говорила, что дачный отдых – это не для нее. Предпочитала курорты. Вот и получилось, что я уж и позабыть успел, что такое жизнь за городом. Да и Гере здесь хорошо. Смотри, как носится! Домой не загнать! А в квартире ему места мало. Спит целыми днями да скучает, пока я на работе. Разве это жизнь? Нет, Светик. Мы здесь останемся. Отец когда-то мечтал, что эта дача ему домом станет. Все здесь обустроил так, чтобы жить можно было круглый год. А получилось, что мне пригодилась. - А как же квартира? За ней присмотр нужен. - Придумаем что-нибудь, - улыбнулся Михаил, чувствуя, как спадает с души то темное, дурное, что нет-нет, а досаждало ему долгими вечерами. С квартирой вопрос он решил быстро. Хороший район, метро рядом. От желающих снять в таком месте жилье отбоя не было. Удивившись ценам, Михаил подумал немного и разделил доход от сдачи квартиры так, чтобы половина уходила на счет детей Светланы. - У меня своих детей уж не будет, Светка. А твоим – жить! Образование нынче удовольствие не из дешевых. Собирай или трать – это уж как придумаешь. С ипотекой помогать вы мне запретили. Тут не спорю. Самостоятельность – это хорошо! Но детворе помогать ты мне запретить не можешь! Дед я или не дед? – притворно сурово хмурился Михаил, уговаривая Светлану поехать с ним в банк, чтобы оформить счета на детей. - Дед! – Света, растрогавшись, не знала, что и сказать. – Самый лучший дед! - Вот и ладно! И больше слушать ничего не желаю! Поняла?! Вы мне не чужие! Светлане ничего не оставалось, как принять ту помощь, которую предложил ей дядя. В долгу они с мужем, конечно, не остались. Помогали приводить в порядок дом и сад, привозили детей на выходные, зная, как любит их Михаил Иванович. И снова все встало на свои места. У Михаила была семья – любящая, крепкая, дружная. А он корил себя за то, что посмел в свое время усомниться в том, что она у него все-таки есть. Но судьбе словно мало было испытать на прочность это семейство разок. Она подумала-подумала, да и подкинула Михаилу такую проблему, с которой справиться ему одному было попросту не под силу. То ли укрепить хотела родственные связи, то ли встряхнуть хорошенько души Михаила и его родных, а только дожди осенние, которые загнали Геракла в дом, заставив отряхивать брезгливо мокрые лапы, принесли с собой вести, которых ни Михаил, ни его семья никак не могли ожидать. - Зойка! Не возись! – мать прикрикнула на Зою, которая болтала с Михаилом Ивановичем, напрочь забыв принять у него деньги за хлеб и сахар. – Не видишь, люди ждут! А у тебя еще уроков – конь не валялся! Кто их делать будет?! Зоя прыснула со смеху, и махнула Михаилу: - До свидания! Не даст поговорить! - Мама права! Делу – время, Зоенька! - А потехе? – Зоя, которая привыкла перекидываться с Михаилом пословицами и поговорками, которых тот знал великое множество, хлопнула в ладошки и унеслась в подсобку по какой-то надобности, не дослушав ответ. Девочку эту Михаил Иванович знал с рождения. Воющую на все лады Антонину, Зойкину мать, которая приехала из роддома сама, с ребенком наперевес, не дождавшись, пока муж, гулявший с дружками напропалую месяц без малого, встретит ее, Михаил увидел на станции, когда приехал на дачу забрать какие-то бумаги отца. - Тонечка! Что с вами?! Вам помочь?! – всполошился он, жалея эту крепкую, словно из детской сказки об Аленушке, пришедшую в этот мир, женщину. Антонина была высока, стройна, полновата. Ее коса, от которой она наотрез отказалась избавляться перед родами, величавой короной венчала ее бедовую головушку. При всей своей красоте, Тоня девушкой была простой, не слишком образованной, а потому, мужа себе выбирала, не задумываясь особо. Любит, и ладно! А как жить потом с запойным, об это он не подумала. Свадьбу играли у Тониных родителей. Жених набрался так, что большую часть торжества провел чуть не под столом. А поутру даже вспомнить не смог, почему лежит рядом с ним Антонина и как так получилось, что он теперь женат. Мать Тони за голову схватилась, конечно, да поздно было. До свадьбы она слушать не хотела никого, думая, что люди завидуют будущему счастью ее дочери, а оказалось, что предупредить хотели. Посоветовавшись с мужем, родители Тони решили, что позор с разводом принимать на себя не след. Кто не пьет?! Пусть поживут молодые, пообвыкнутся. Может, что и изменится? Не изменилось. Муж начал поколачивать Тоню, но и тут ни отец, ни мать не вступились. Своя семья – пусть сами и решают! А Тоня уже ждала ребенка… В тот день, когда Михаил Иванович встретил Антонину на станции, молодая мать всерьез раздумывала, а не утопиться ли ей, отдав младенца каким-нибудь добрым людям на воспитание. Сил бороться с мужем и равнодушием родителей у нее попросту больше не осталось. Простое слово участия от Михаила Ивановича сыграло роль того самого триггера, который заставил Тоню прийти в себя. Уставившись на суетившегося вокруг нее соседа, Тоня медленно хлопнула глазами пару раз, перестав реветь, а потом спросила неуверенно: - Помочь? Вам-то это зачем? Дальше Михаил слушать не стал. Поднял Тоню на ноги, отобрал у нее ребенка, и решительно зашагал к своей даче, не слушая причитаний поспевавшей за ним Тони. - Располагайтесь! – положил он на стол ключи, когда Тоня была напоена горячим чаем, а согревшаяся Зоя тихонько посапывала у ее груди. – Живите, сколько нужно! Я здесь все равно не бываю. Завтра я приеду и привезу вам продукты. - Зачем вам все это? – снова повторила свой вопрос Тоня, удивленно глядя на этого странного человека, который готов был пустить ее в свой дом даже ни о чем не спрашивая. - Тонечка, вам нельзя на улице с ребенком! Домой, как я понял, вы по каким-то причинам пойти не можете. Значит, вам лучше остаться здесь. Скажите мне, что нужно для ребенка, и я завтра все привезу. И не стесняйтесь! Я делаю это для вашей девочки. А вы, как мама, не должны отказываться от помощи своему ребенку, если это в его интересах. Понимаете? - Да. Спасибо… Тоня не знала, что еще сказать, как отблагодарить Михаила за то, что не прошел мимо и понял, как нужна была ей помощь. А он и не ждал благодарности. Просто делал так, как считал правильным. К мужу Тоня все-таки вернулась. Пусть и не сразу. Давили родители, убеждая, что ребенку нужен отец, валялся в ногах муж, прося прощения, и обещая луну с неба, только бы Тоня простила и передумала разводиться. Зачем ему это было надо, Антонина так и не поняла. Прожив с ним какое-то время, она окончательно поняла, что семьи не будет, а дочери ее такой отец не нужен. Чем пьяница, который день пьет, день бьет, так лучше и вовсе никакого! Уезжать из поселка она не стала. Сняла небольшой домик и устроилась в детский сад нянечкой, чтобы быть рядом с дочкой. А когда Зоя подросла, пошла работать в магазин. С Михаилом Ивановичем Тоня виделась, конечно, но не так, чтобы часто. Вежливо здоровались, перекидывались парой слов о том, как растет Зоя, и расходились в разные стороны. И Тоня предпочитала не замечать, как смотрит ей вслед этот не молодой, но еще и не старый, человек. Замуж она больше не хотела. Ей хватило горького опыта. Теперь в приоритете у нее была Зойка. Ее нужно было растить, кормить, обувать-одевать и давать ума. Последнее Тоня старалась делать, как могла, но понимала, что этого мало. Зойка росла шустрой, любознательной и почему-то очень любила читать, чего ни за матерью, ни за отцом не водилось. За книжками она бегала поначалу в библиотеку, а когда Михаил Иванович переехал в поселок, то и к нему. Библиотека у него на даче была теперь богаче, чем в соседнем поселке, а Зоя не привыкла размениваться по мелочам. Да и матери тревог меньше. Тоня очень не любила, когда дочь самостоятельно уезжала из поселка, пусть даже и с подругами. Однако, поселок не дремал. И вскоре поползли шепотки по углам. Шастает. мол, девчонка на дачу к холостому мужику. Куда это годится?! А ну, как случится чего? Зойка хоть и молоденькая еще, а на ногах высоконькая, да и на личико хороша. В мать пошла. Да и сердцем добрая и ко всякому приветливая. Как не от мира сего девчонка растет! Беречь таких надо! А то мало ли?! Одна кумушка Тоне «глаза открыть» попыталась, другая… И дрогнула Тоня. А ну, как правда?! Зойке к Михаилу Ивановичу ходить запретила. А сама кроме приветствия и вовсе общаться с соседом перестала. Корила себя, вспоминая, как помог ей в свое время Михаил, а поделать ничего с собой не могла. За дочь переживала. А Зойка ничего понять не могла. Мать почему-то изменилась к тому, кого девочка почти отцом считала, но объясниться с нею и не подумала. Как ни приставала Зоя к ней, прося рассказать, что случилось, Тоня только молча качала головой да плакала. А потом и вовсе случился скандал. Михаил, забрав с прилавка хлеб и пакет с сахаром, вышел было на крыльцо магазина, но Зоя окликнула его и поскакала следом, чтобы спросить о чем-то, а Тоню в этот момент дернула за рукав кофточки одна из соседок: - Куда ты смотришь?! Мать ты или кто?! Уже на глазах у всех амуры водят! Потемнела лицом Тоня. Сколько можно?! Высвободила рукав кофточки из цепких пальцев и, нагнувшись через прилавок, прошипела прямо в лицо сплетнице: - А вы свечку держали?! Или по себе других судите?! Зачем на человека напраслину возводите?! Хватит! Наслушалась! Нет там ничего! Жених он мне! Поняли?! Мужем моим будет! А Зойка – его дочь! Ясно вам?! С отцом она общается, а не с чужим дядькой! Ахнула очередь. Сорвалась с места и выскочила за дверь вслед за дочерью Тоня. И понеслась над поселком весть – Тонька-продавщица за Михаила, сына профессора, замуж собралась! Сплетен хватило надолго! Горохом рассыпались они по улицам поселка, одна другой интереснее. - Это что же получается? Родила не от мужа? - И не знал никто! Ну, тихоня! Даже бровью не вела в его сторону, когда мимо проходил! Как со всеми здоровалась, а сама… - А Зойка-то знает, что он ее отец?! Или скрыла Тоня?! Ох, грехи наши тяжкие! Что это на свете делается?! А Тоня, поняв, что натворила, кинулась в ноги Михаилу. - Ты прости меня, МихалИваныч! Наболтала такого, что теперь глаз мне на тебя не поднять вовек! Но не могла я больше слушать, как с грязью мешают Зою мою! Да и тебя тоже… Ты – человек! А я плохо о тебе подумала! Нет мне прощения! - Встаньте, Тонечка! Что вы в самом деле?! – Михаил не знал, что и сказать. – Слово не воробей, конечно, но вы же знаете наш поселок! Поболтают, почешут языки, да и перестанут! А Зою в обиду давать нельзя! Тут вы совершенно правы! И я нисколько не сержусь на вас! Уж поверьте! Тоня плакала, Михаил, как мог, пытался ее утешить, а Зойка глазела на происходящее, не зная, что и думать. Точку в этой странной ситуации поставила Светлана. Приехав через пару дней на дачу, она узнала обо всем и всплеснула руками: - Дядя Миша! Ну ты и лопух! Светлана никогда не позволяла себе подобного тона, и Михаил страшно удивился, когда племянница расхохоталась, а потом обняла его: - Ты же к Тоне не ровно дышишь столько, сколько я ее знаю! А сказать ей об этом не решался почему-то. Молчал, носил все в себе, помогал ей с ребенком, но ни словечком не обмолвился о том, что чувствуешь! - Светик, ну какая мне любовь?! Я же старый! - Какой ты старый?! Что ты время у себя воруешь?! Его в тебя впереди еще ой, как много! Вот и живи! Нет, вы посмотрите на него! Женщина сама его позвала, а он еще и думает! Дядя Миша, ты жениться на Тоне хочешь?! Такой прямой вопрос застал Михаила врасплох, но он даже минуты не взял на раздумье: - Да! - Ну так и потопали тогда! - Куда?! - Свататься! – Светлана улыбнулась. – Что ж ты, дядя Миша, как маленький-то?! А еще отец! Разве Зойку ты дочерью не считал втайне все эти годы?! Так кто тебе мешает теперь ее по праву своим ребенком назвать?! Свадьбу сыграли через месяц. И весь поселок с удивлением наблюдал, как идут под руку Михаил с Антониной через весь поселок, а следом скачет довольная нарядная Зойка вместе со Светланиными детьми. Антонина, в белом платье и венке из осенних листьев, была так хороша, что даже самые болтливые кумушки не нашли ни единого плохого слова. Ахнули только, увидев такую красоту: - Повезло Михаилу! И чем раньше думал?! Давно бы уже счастье хоровод в его доме водило! А Михаил выйдет вечером на крыльцо своей дачи, обнимет жену, и, снимая с ее головы нарядный венок, проведет рукой по косам Тони, уложенных в сложную прическу: - Ты мое счастье осеннее, Тонечка! Спасибо тебе… - Не надо, Миша! Люблю я тебя… Давно уж люблю. Сама себе боялась признаться! Думала, что не пара тебе! А про осень – это ты зря! Будут у нас еще и зимы, и весны, и все времена года по очереди в свой срок! И я не я буду, если ты у меня пожалеешь хоть раз о своем решении! Веришь мне?! - Как себе верю, Тонечка! Как себе… Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

— Как выбросит?!! — возмутилась Галина Петровна. — Знаете, сколько она стоит! Продавец уверяла, что именно о такой кукле мечтает каждая девочка! Маруся продолжала плакать, а муж Наташи, Кирилл, подошёл к матери со сконфуженным видом и сказал: — Мам, тебе лучше уйти, наверное… — Ноги моей здесь больше не будет!!! — заявила оскорблённая до глубины души Галина Петровна и, быстро схватив свой плащ в коридоре, выскочила из дома, громко хлопнув входной дверью. — Нехорошо получилось, — проговорил Кирилл. — Ну да. Только ей всё всегда хорошо. Извини, но это уже перебор. Заявляется раз в год и… — Наташ. Она моя мать. Этим всё сказано. Я не буду с ней ссориться. Тем более из-за какой-то куклы! Я пойду, догоню её! — Иди, иди… — грустно проговорила Наташа, когда за мужем закрылась дверь. Ей было очень грустно. Маруся уже забылась и, опасливо поглядывая на, лежащую на диване, новую куклу пыталась привязать бантик на ухо своему любимому игрушечному медведю, с которым она никогда не расставалась. Мишка был с очень милой доброй мордашкой, мягкий, такой, что его хотелось обнять. Маруся спала с ним, ела и гуляла, словом делала всё, что делает четырёхлетний малыш, не расставаясь с игрушкой. Это был подарок бабушки Оли, Наташиной мамы. Ольга Дмитриевна очень сильно помогала дочери, когда родилась Маруся. Обоим: и Кириллу, и Наташе было по двадцать три года, многого они, конечно же, не знали, не умели, и потому им было трудно. А тут Ольга Дмитриевна. Она предложила свою помощь, так как только-только вышла на пенсию и поселилась у Наташи и Кирилла на несколько месяцев. Благодаря её помощи, стало полегче. Наташа смогла отдохнуть, выспаться, грудного молока у неё прибавилось, и Маруся росла не по дням, а по часам. И если приходилось бегать в детскую поликлинику, то тоже помощь бабушки была очень кстати. Кирилл работал. После рождения дочери он нашёл помимо основной работы ещё и подработку. Дома его почти никогда не было, всё было на Наташе. Покупка продуктов, приготовление еды, уборка и, конечно же, уход за малышкой, который сильно выматывал молодую женщину. Но никто ни о чём не жалел: все полюбили Марусю с первой же минуты, как увидели. «Точная копия Наташи!», — потрясённо проговорила Ольга Дмитриевна, когда в первый раз увидела малышку. И в самом деле, как будто бы старая черно-белая фотография, висящая в рамке на стене Наташиной комнаты, вдруг ожила и посмотрела на мир очаровательными голубыми глазами. Малышка росла любознательная, весёлая и никому не давала скучать. Ей очень нужно было общество. Одна она не играла и ничем не занималась. Даже всецело сосредоточившись, во время собирания пирамидки, она умудрялась заметить момент, когда бабушка или мама от неё отлучалась на минутку, на кухню или в коридор. Маруся тут же бросала своё занятие и принималась горько плакать. — Избаловали девочку! — произнесла Галина Петровна, когда впервые пришла в гости к Наташе, Кириллу и Марусе. Малютке тогда исполнился годик. Мама Наташи некоторое время назад переехала к себе обратно домой, потому что Наташа убедила её, что теперь она справится сама. И, узнав у сына о том, что сватья съехала, свекровь тут же решила совершить дружеский визит. До этого, она видела внучку только на фото, которые присылал ей сын. И внучка ей совсем не понравилась. В самый первый раз, когда Маруся только родилась, сын приехал к Галине Петровне и принялся показывать фотографии дочери. — Лысая какая-то, — бормотала Галина Петровна, надев очки и пытаясь более детально разглядеть изображение. — Мам! Ну не все же с волосами рождаются! — проговорил Кирилл. Ему стало обидно. —Ты! Ты родился с волосами, с кудрями даже! — Да брось, мам! Такого не бывает! У младенца кудри… — Ты мне не веришь?! — грозно спросила Галина Петровна. — Мне что, твою фотографию из семейного альбома показать в доказательство моих слов?!! Кирилл промолчал, а мать снова принялась разглядывать фото. — Эх… Не наша порода… Худая, длинная, лысая… Вес низкий. Она что, недоношенная родилась? А твоя ли это дочь, вообще? — проговорила мать. — Мама? Ну, это уж совсем! — возмутился сын. — Моя, а чья же?! — Наивный ты… — пробормотала Галина Петровна, продолжая пристально рассматривать фотографию внучки. — Мам, ты приедешь в выходной? — решил сменить тему Кирилл. — Нет. Я в санаторий еду на месяц. Бумаги оформляю, некогда мне. Потом. Попозже. Кирилл был потрясён и разочарован. Он думал, что появление внучки обрадует мать, и она захочет приехать к ним, чтобы посмотреть на малышку. Отнюдь. Мать всё время отнекивалась. Кирилл обижался. Подумать только! Мать, живущая в двух остановках автобуса от них, так ещё и не видела внучку! И, главное, не хотела! А тогда, когда она узнала, что у них поселилась мама Наташи, и вовсе обиделась: — Я вот не понимаю, зачем лезть в молодую семью, мешать! — заявила она Кириллу во время его очередного визита. — Чего она у вас забыла? Я, наоборот, стараюсь лишний раз не вмешиваться, а эта прямо поселилась! — Мам, она помогает вообще-то… Наташка замоталась вся, день с ночью путает, а я на работе всё время. — Интересно, а как же я тебя растила одна?! — сощурившись, спросила Галина Петровна. — Отец вечно в плаванье, мне никто не помогал! Бабушки далеко были! А Наташа… — Мам. Ты хочешь сказать, что она плохая мать? — тихо проговорил Кирилл. — Ничего я не хочу, — поджала губы мать. — Это всё женские дела и тебе не понять. Вам, мужикам, можно в два счёта лапши на уши навешать, а на самом деле там может… — Мам, я пойду, короче, а то мы с тобой сейчас договоримся до чего-нибудь. — Да уж, пойди. Наташе же надо помогать! — саркастически ответила Галина Петровна, закрывая за сыном входную дверь. …Через некоторое время Маруся подросла, и начала сильно меняться. Волосики у неё отросли и стали завиваться. Цвет глаз тоже поменялся, и в целом, она стала совсем не похожа на Наташу, зато очень сильно проявились черты Кирилла. Вот тогда-то Галина Петровна, которой Кирилл регулярно отправлял фото дочери, и успокоилась. Ей стало приятно глядеть на фото внучки, угадывая в ней «свою породу», как она говорила. Кирилл заметил, что мать переменилась и это его радовало. Галина Петровна на первый день рождения Маруси впервые передала для неё подарок. Большой барабан. — Это что? — кисло улыбнулась Наташа. — Специально, чтобы у меня голова болела, да? — Ну… — замялся Кирилл, — Дарёному коню в зубы не смотрят, ты же знаешь. Мама проявила внимание, что тебе не нравится? И вообще он дорогой, ты знаешь, она мне назвала цену, я аж присвистнул. — Понятно… — вздохнула Наташа. Игрушка и в самом деле оказалась очень шумная. Маруся сводила Наташу с ума своей игрой на нём, и пришлось подарок убрать на дальнюю полку до «лучших времён». *** — Наташа настраивает Марусю против меня! — заявила как-то Галина Петровна сыну. — С чего ты взяла? — удивился сын. — Все мои подарки оказываются «не такими», ребёнку она их не даёт! И, наверное, говорит при этом, что я плохая! — Мама, не выдумывай! — возмутился Кирилл. — А как ещё объяснить, что когда я хочу обнять внучку, она кричит «благом матом»? Даже приблизиться к себе не даёт! Я что, ведьма? — обиженно проговорила Галина Петровна. — Чего меня так бояться? — Мам, ну ты как ребёнок, ей богу, — улыбнулся Кирилл. — Как будто забыла, какие дети пугливые бывают, когда маленькие ещё! — А может у неё болезнь какая? — прищурившись, спросила Галина Петровна. — Отставание в развитии, замкнутость, неконтактность… — Мама! Ты что?! С Марусей всё хорошо, уверяю тебя! Мы невролога проходили, всех проходили. Всё нормально, с чего ты взяла?! — Я Наташе посоветовала обратиться с ребёнком к врачу, — мать, будто не слышала его слов. — А она разоралась. — Ты Наташе это сказала?! — поразился Кирилл. — А что такого? Чем раньше обнаружишь патологию, тем больше шансов на успешное лечение и корректировку. — С Марусей! Всё! В порядке! — разделяя слова, прокричал сын. Они крупно поругались. Галина Петровна стояла на своём и подозревала у Маруси всякие болезни. А всё потому, что внучка её пугалась и никак не шла к ней на руки… *** — А что она хотела?! — возмутилась Наташа. — С тех пор, как родилась Маруся, она у нас была три раза! Она для неё чужой человек! Да… Это надо додуматься? В больные записала, от того, что к ней не идёт! — Она ревнует, мне кажется… — произнёс Кирилл. — Помнишь, как Маруся заявила, что она ей не бабушка, а бабушка у неё одна — баба Оля. — Да она тут постоянно бывает, потому и бабушка, — проворчала Наташа. — И ещё, она не дарит таких странных подарков! Так и росла Маруся, считая, что бабушка у неё одна. А Галина Петровна — не бабушка. Просто тётя. Чужая. Подарков от неё не принимала, пряталась и плакала при виде неё. Шли годы. Маруся повзрослела. Постепенно из милой малышки она превратилась в довольно избалованного подростка. Который имел на всё своё мнение и часто «огрызался». Теперь ей не были нужны никакие бабушки, она гуляла с подружками и слёзно упросила Наташу пойти в салон красоты, чтобы проколоть уже четвёртую дырку в её крошечном ушке. — Пирсинг — такая мерзость! — говорил Кирилл Наташе. — Смотри, скоро татуировку запросит! Тоже разрешишь?! Моего мнения, я так понял, тут уже не спрашивают… — Не спрашивают. Ты сам виноват, — отвечала Наташа. Она так и не смогла простить предательство мужа. Два года назад был у них в семейной жизни трудный период. Кирилл ушёл от Наташи и Маруси к другой женщине. Потом, через некоторое время, вернулся, и Наташа его приняла, однако прежних отношений вернуть уже не получилось, хотя Кирилл очень старался. — Нельзя склеить разбитую чашку, так, чтобы она стала, как новая, — повторяла Наташа. — Трещина никуда не денется. И пить из неё будет нельзя… Кирилл запил и за очень короткое время опустился на самое дно. Там же он и погиб. Выпив в очередной раз горячительных напитков, он лёг на лавку на привокзальной площади и уснул. Стоял сильный мороз, и Кирилл больше не проснулся. Наташа осталась вдовой. Галина Петровна сильно убивалась по сыну. Она, конечно же, видела, что он пошёл «по кривой дорожке», пыталась много раз поговорить с Наташей, пыталась помочь сыну сама, тратя непомерные деньги на его лечение, но ничего не помогало, Кирилл по-прежнему пил. Наташа неизменно отвечала Галине Петровне, что он сам виноват в том, что дошёл до такой жизни. И помогать она ему не собирается, тратить на него нервы, деньги и душевные силы. Он того не заслуживает… — Мам. Скажи, зачем ты помогаешь Галине Петровне? Она же нам никто! Она всего лишь мать этого… — Маруся! Нельзя так говорить! — сказала Наташа. — Она старый больной человек, помочь ей некому, кроме нас, а «этот», между прочим, был твоим отцом. Каким бы он ни был. — Ну и что с того? Его давно нет! А бабку надо сдать в дом престарелых. Ей там самое место! Мы тратим кучу денег на её сиделок, но она же всё равно не выздоровеет! Лучше бы на море отдохнуть с тобой съездили, тьфу! Девчонки то и дело рассказывают, кто куда ездил, а мне и сказать нечего. — Маруся! Ужас берёт от твоих слов! Ты и меня в дом престарелых сдашь?! — сокрушалась Наташа. — Нее, — засмеялась дочь. — Тебя я люблю, а Галину Петровну эту — нет. Она мне никто. А моей бабушки, настоящей бабушки, уже нет на свете... Вот получу диплом в июне, и работать пойду. На первую зарплату поедем на море! — Ох, Маруся… — улыбнулась Наташа. *** — Мама, мам, что со мной было? — слабым голосом спросила Маруся. Она лежала на больничной койке, вся опутанная трубочками. — Помню, выпила таблетку, через минут десять мне стало плохо, а дальше провал… — У тебя возникла сильная аллергическая реакция на тот антибиотик, что тебе выписал врач, — произнесла Наташа, едва сдерживая слёзы. — Если бы меня не было дома… — Мама, не плачь, всё же обошлось! — сказала Маруся. — Меня обещали выписать завтра. Знаешь, мне приснился странный сон. Или не сон. Я не пойму… Галина Петровна? Она же ещё жива? Она приходила ко мне. — С ней всё, как обычно. Не хорошо, не плохо. Сиделка утром звонила мне. Динамики никакой нет. Речь не восстанавливается, движения тоже. — Мам, — шёпотом сказала Маруся. — Она меня очень просила не бросать её. Плакала, просила прощения, я не знаю за что. Только в моём сне тебя как будто не было. И всё будто зависело только от меня. От моего решения. Она умоляла меня не бросать её. Я обещала. А ещё, она просила прийти к ней. Я решила, вот выпишусь и пойду, навещу. Я же с тех пор, как она слегла, ни разу не была у неё… Наташа ничего не ответила, по её щекам катились крупные слёзы. Ещё с утра, после звонка сиделки она задумалась о том, что очень накладно тратить силы и средства на то, что никогда не будет восстановлено. А сейчас она устыдилась своих мыслей. Галина Петровна ничего не говорила, у неё двигались только глаза, и они о чём-то молили, прямо кричали. Они следили за каждым движением. Наташе всегда становилось не по себе, когда она её навещала… *** — Мама! Она сжала мою руку, представляешь! — тараторила Маруся. — А ты говорила, что она не восстановится, хотела бросать оплачивать её занятия! Давай подождём, а? Я же нашла работу, теперь с деньгами будет полегче! Маруся сходила и навестила бабушку. Хоть и никогда не считала её таковой. То недавнее происшествие, когда она едва не погибла, сильно изменило девушку. Она много думала после своего «вещего сна», как она говорила, и почему-то вдруг внезапно почувствовала к Галине Петровне нежность и тепло. Ведь, по сути, она ей совершенно ничего плохого не сделала! Эта мысль буквально пронзила девушку… После визита внучки Галина Петровна семимильными шагами пошла на поправку. Усердно занимаясь с логопедом, смогла восстановить внятную речь. Движения тоже потихоньку возвращались. Кризис миновал. С Марусей они стали «лучшими подругами». Внучка часто забегала к ней, радовалась успешному восстановлению и немножко сплетничала о своих подружках и коллегах на работе. У Маруси всё шло хорошо, и Галина Петровна за неё радовалась. А ещё, она постоянно благодарила, и Наташу, и Марусю, за то, что не бросили её в беде и помогли восстановиться. — Я тебе квартиру завещала, — вполне внятно проговорила Галина Петровна, сидя на кресле. Она уже полгода, как сама ходила, опираясь на палочку, лишь слегка прихрамывая. — Когда выйдешь замуж, будете тут жить, а я уж к тому времени, наверное… — Бабушка! — всплеснула руками Маруся. — Что ты такое говоришь! Ты проживёшь ещё сто лет! А на квартиру я сама себе заработаю! Галина Петровна ничего не ответила, потому что боролась со слезами, от нахлынувших чувств и не могла говорить. Она смотрела на улыбающуюся внучку и любовалась ею. «Бабушка… Она наконец-то назвала меня бабушкой!» — думала пожилая женщина, смахивая слёзы. Автор: Жанна Шинелева.

- А что я, мама? - Валерия отставила в сторону последнюю вымытую тарелку и повернулась к матери. - Я устала… - От чего, позволь тебя спросить?! От жизни хорошей? От достатка? От того, что у твоего ребенка и у тебя есть все и еще немного сверху? – Светлана начинала злиться. - Мам, а тебя волнует только это? Достаток? А все остальное? – Лера вытерла руки и села рядом с матерью. - Что – остальное? Лера, о чем ты? – раздражение все-таки прорвалось, и Светлана решила, что сдерживаться не стоит. Вопрос непростой, и дочь должна понимать, что принятое ею решение – это глупость. Вырасти выросла, но так и не поумнела! Приходится все время контролировать. - Что ты бесишься? Чего тебе не хватает? – Светлана хмурилась, не обращая внимания на то, как сникла вдруг Лера. Она сидела на краю диванчика, опершись локтями о свои острые коленки, и бессильно кинув изящные тонкие кисти вниз. Руки у Леры всегда были очень красивыми. Музыкальными, как говорил ее отец. Он мечтал, что дочь будет знаменитой пианисткой, но Светлана пресекла на корню эту затею. - Кто будет ребенком заниматься? Мы и так еле концы с концами сводим! Я работу бросить не могу! Иначе мы будем сидеть на хлебе и воде. Ведь твоей зарплаты не хватит даже чтобы кошку прокормить! Хлесткие, как отменная лозинка, слова падали между родителями и маленькая Лера видела, как опускаются плечи отца. Он становился похож на гриб-боровик, который нарисован был в любимой Лериной книжке. Вросший в землю, немного угрюмый и грустный. Почему художник изобразил его таким – Лера не знала, но зато очень хорошо чувствовала этот рисунок. И отец в минуты скандалов, которые происходили регулярно, становился именно таким – печальным и словно потерявшим всякую надежду на то, что все будет хорошо. Хорошо и не было. Сколько Лера себя помнила, мама всегда была недовольна, а отец грустил. Уже став старше, она поняла, что далеко не всегда желания совпадают с возможностями. Ее отец не был «пробивным» и не умел «делать деньги». А мама, которая всегда зло осуждала тех, кто подобными умениями обладал, втайне желала именно этого. Ей хотелось красивой жизни, курортов, нарядов и страстей, а отец Леры всего это дать попросту не мог. Он был хорошим человеком. Честным, порядочным, любящим. Но этих качеств, как выяснилось, было мало для спокойной семейной жизни. Отцу Валерии не было и пятидесяти, когда он, возвращаясь с работы, присел на лавочку, почувствовав что-то неладное, но удивиться даже толком не успел. Приехавшая бригада скорой помощи только развела руками. - Обширный инфаркт, наверное. Вскрытие покажет. Лера точно помнила, что мама отца не искала. Не забеспокоилась, когда он не вернулся вовремя. Не обзванивала больницы и друзей. Ничего такого. Она как обычно приняла ванну, нанесла на лицо крем, и уснула, даже не глянув на соседнюю подушку. Отец и раньше иногда задерживался на работе, и мать Леры не сочла нужным беспокоиться о муже больше, чем тот того заслуживал по ее мнению. О том, что отца больше нет, Лера узнала не от матери. Классный руководитель вызвал девочку к себе и долго мялся, прежде, чем озвучить ей новость. - Валентин Сергеевич, что-то случилось? - Лера, а не знаю, как тебе сказать… - Лучше – как есть. Так проще… Она не заплакала в тот момент, не испугалась, не устроила истерику. Просто кивнула, скрутив в немыслимый узел свои длинные пальцы, впившись ногтями в ладони и делая себе больно, а потом встала и вышла из учительской, даже не обернувшись на испуганное: - Лера, ты куда? А она не знала, куда идет. Ей просто нужно было двигаться, чтобы сбросить с себя темноту, которая укрыла ее после таких простых и таких сложных слов: «Твоего папы больше нет, Лера…» В тот ли момент она поняла, что теперь у нее нет больше опоры, или чуть позже, но эта мысль пришла к ней. Пришла и осталась. И Лера думала о том, что теперь она похожа на цаплю. Стоит на одной ноге посреди болота, чуть покачиваясь, когда налетает очередной порыв ветра, и ждет. Чего? Она и сама не знала. Может быть хорошей погоды. А, может, человека, который будет ее понимать так же, как отец. Она жила, словно по инерции. Куда-то шла, что-то делала, училась, работала, помогала матери по дому, но все это будто во сне. Не проснулась Лера и тогда, когда в ее жизни появился Сергей. Они познакомились на каких-то переговорах, где Лера работала переводчиком, пару раз сходили в ресторан и решили съехаться. Светлана возражать даже не думала. Наличие у будущего зятя квартиры в центре города и неплохого автомобиля решало для нее если не все, то многое. Глядя на бледную дочь, цветом лица почти сравнявшуюся с белоснежным платьем, которое она примеряла, Светлана качала головой: - Ты, как я посмотрю, совсем не рада, Лера? Что тебе еще надо?! Хороший человек! Состоятельный, внимательный, воспитанный. Тебя никогда не обидит, я уверена. А у тебя такой вид, будто ты не под венец идешь, а на эшафот! Улыбнулась бы хоть раз! Неужели ты совсем не рада? - Рада, конечно, мама. – Лера растягивала губы в дежурной улыбке, а сама думала о том, как поскорее снять злосчастное платье. Токсикоз донимал ее в первые недели беременности почти постоянно, а не только с утра, как должно было бы быть по утверждению матери. - Не выдумывай! Съешь сухарик. И полегчает! Думаешь, ты одна такая? Все через это проходят. И ты справишься. Лера послушно грызла сухари, кивала на предложения матери, свекрови и Сергея во всем, что касалось свадьбы, и думала о том, как хочет, чтобы вся эта суета побыстрее закончилась. Свадьбу, в итоге, Лера запомнила каким-то отрывками, штрихами. Малозначительными и ненужными. Вот мама плачет в загсе, украдкой смахивая слезы и кивая гостям. Вот свекровь поправляет фату Лере и спрашивает, не принести ли воды. Вот Сергей подхватывает ее на руки, чтобы перенести через порог квартиры, где и так все ей знакомо, и где она еще вчера наводила порядок, чтобы вернуться после праздника в чистый дом. Свой уже дом… Они никогда не обсуждали вопрос принадлежности жилья или счетов. Сергей не был мелочным. Лера понимала, конечно, что ее вклад в семейный бюджет куда скромнее, чем мужа, но ни разу не слышала с его стороны упреков или недовольства в свой адрес. Да, у нее теперь было куда больше возможностей, чем тогда, когда она жила с матерью. Муж баловал Леру, позволяя распоряжаться семейной картой по своему усмотрению и одобрительно кивая, когда Лера демонстрировала ему вещички, купленные для сына. - А себе, Лер? Что себе купила? - Ничего. Мне ничего не нужно, Сережа. Все есть. Почему-то, несмотря на довольно скромный достаток родителей в ее далеком теперь уже детстве, Лера не склонна была к лишним тратам. Она привыкла экономить и считала глупым тратить лишнее. Конечно, как и любая женщина, она любила красивые вещи и хорошие духи, но для нее это не было проблемой с тех самых пор, как она стала довольно прилично зарабатывать, делая технические переводы и подрабатывая синхронистом на различных переговорах. Язык Лера знала хорошо, умела тактично облечь в нужную форму резкие высказывания сторон, и за это ее очень ценили. - Лерочка, мне показалось, или господин Шульц немного ругался? - Вам не показалось. Я бы сказала, что выражения, которые он употреблял в своей речи, были весьма… крепкими. - Я так и понял. А вы – молодец! Сумели сохранить лицо даже когда я ругнулся непечатным словом. - Это моя работа. - И вы блестяще с ней справляетесь, Лерочка! Если бы не ваше хладнокровие, контракт бы мы сегодня не подписали. - Я рада, что смогла быть вам полезной. Конечно, Лера не стала бы объяснять одному из своих самых любимых клиентов, что все ее умение держать лицо сводилось к простой истине – она машина. Механизм, который налажен и настроен для того, чтобы сделать свою работу качественно и в срок. А потому, свои эмоции она, входя в зал для переговоров, убирала так далеко, что выцарапывать их из этого хранилища после становилось все сложнее и сложнее. Иногда она ловила себя на том, что прячет так же лицо от мужа и родственников. Надевает дежурную улыбку, всем угождает, а где-то там за закрытой дверью молотит кулачками по запорам маленькая Лера, крича: - Да выпусти же ты меня! Я жить хочу! Они с Сергеем не ругались. Вообще. Никогда. Он был на редкость хорошим мужем. Вставал к сыну по ночам, давая отдохнуть Лере после сложных родов. Готовил по выходным, не подпуская жену к плите. - Тебе на неделе мало готовки? Всегда был готов помочь теще с переездом на дачу по весне, а после с удовольствием хрустел выданным Светланой малосольным огурчиком, выращенным ею на собственной грядке. В общем, если бы где-то выдавали грамоты идеальным мужьям, Сергей в этой очереди стоял бы первым. А вот насчет своего места в соседней очереди для жен Лера была совсем не уверена. Нет, она, безусловно, старалась быть Сергею хорошей женой. Поддерживала, как могла, обеспечивала уют в доме и прочее. Родила сына и назвала его так, как захотел Сергей. Но все это было не то. Внутри Леры все еще сидела та маленькая девочка, которая сжимала кулачки и глотала слезы от обиды. Обиды на большую Леру, которая не могла и не хотела выпустить ее наружу. И рассказать об это Лера не могла никому. Даже маме. Не получалось… С матерью у Леры отношения были сложными. Она знала, конечно, что мама отдаст последнее, чтобы сделать ее жизнь чуть лучше и светлее. Знала и ценила это. Но в то же время понимала, что для матери важнее всего ее благополучие внешнее. Светлану волновало, сколько дочь сможет зарабатывать, окончив институт, будет ли у нее возможность жить отдельно и дать своим детям то, чего сама в детстве не имела. Насущные проблемы были для Светланы всегда куда важнее того, что творилось на душе у дочери. - Что ты страдаешь? Белый свет тебе не мил? Что бы ты понимала! Есть нечего – вот проблема! Ребенку лекарства не на что купить – это проблема, Лера! Это важно! А остальное – мелочи! - Но из этих мелочей состоит жизнь, мама. Из маленьких таких, противных мелочей, которые никак не желают становиться по своим местам… - А вот эти все твои страдания непонятные никому не интересны. Заведи себе любовника, и живи дальше! - Мама! Что ты такое говоришь?! - То и говорю! Взрослеть пора, девочка! Не хватает тебе чего-то в браке – возьми на стороне! А семью – сохрани! Ради ребенка! - Мам, ты тоже так делала? – Лера так ошарашенно смотрела на мать, что Светлана даже на мгновение смутилась. - Да. Делала. Ты думаешь, мне сахарно было жить с твоим отцом? Нет! Он душу мне вынимал своей порядочностью, понимаешь? Все у него как надо! Все только правильно! А кому эта правильность нужна, когда одни колготки на весну и в холодильнике мышь повесилась?! И ты, маленькая, горишь и кашляешь, а на аптеку денег просто нет! Не суди меня! Не смей, поняла?! Ты не знаешь, как я жила! - Мам, успокойся! – Лера встала и подошла к окну. Услышанное не укладывалось в ее голове. Ее мама и… - Кем он был? - Кто? - Любовник твой, мама. - Хорошим человеком, Лера. – Светлана стиснула в руке стакан с водой, пытаясь последовать совету дочери и успокоиться. – Помогал мне очень. Даже, когда папы уже не стало. Приезжал, привозил деньги. Помог мне тебя поднять. У него семья, двое детей. Мы с ним… Как бы тебе это объяснить… Потерянные… Если бы не нашли друг друга, неизвестно, как все сложилось бы. Я ушла бы, наверное, от твоего отца и мы прозябали бы в нищете, ведь несмотря на весь свой опыт работы и знания, выше головы я прыгнуть бы все равно не смогла. Нужно было бы уезжать куда-то. А кому мы там нужны? У меня же никого, кроме тебя и папы не было… И не было ничего, кроме этой вот квартиры и работы, за которую нужно было держаться, потому, что ты росла. - Его жена знала? - Конечно, нет! Я никогда не позволила бы, чтобы она узнала о том, что между нами. Я не ангел с крыльями. Нет. Просто понимала, что на чужом несчастье своего счастья не построить. А там дети... И она его любила, я знаю, хоть и делала жизнь совершенно невыносимой. - Как? - Она очень шумная была, темпераментная. Ругалась, кричала... И так все время. А он очень уставал от этого. Приходил ко мне и мы просто молчали. Сидели рядом, пили чай и молчали... И нам было хорошо. - Вы общаетесь? - Сейчас? Нет. Не общаемся… К сожалению, его уже нет, как и папы. И я осталась совсем одна. Понимаешь, когда есть хоть кто-то, кому не до лампочки, как у тебя и что, жить хочется. Ты просто знаешь, что есть где-то человек, которому не все равно. Есть опора… Пусть не слишком надежная и вообще чужая по сути, но опора. И ты можешь набрать номер телефона в условленное время и просто услышать: «Как ты?» И этого будет вполне достаточно, чтобы отпустило и появились силы жить дальше. Понимаешь? Вот это Лера могла понять. Она вдруг вспомнила свое болото и ветер, который качал ее, вырывая перья и грозя свалить. И то ощущение, когда понимаешь, что вторая нога у тебя, конечно, где-то есть, но почему-то опереться на нее не получается. Словно она так затекла от долгого ожидания, что просто уже перестала функционировать как положено. - Что не так, Лера? – Светлана смотрела на дочь совершенно иначе, чем в начале их разговора. Словно убран был сейчас между ними какой-то барьер, мешающий понять друг друга. - Все, мам. И дело не в Сергее. Нет. Он хороший человек. И обманывать его я не стану, уж извини. Не заслужил он этого. Я говорю так, не потому, что осуждаю тебя. Не мое это дело – судить. Ты жила так, как считала нужным, и я благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. Но свою жизнь я хочу прожить, а не просуществовать, понимаешь? Дышать хочу! Говорить о том, что думаю, а не отмалчиваться, просто потому, что мои думки могут кому-то не понравиться. Хочу… Рояль хочу! И играть на нем! Как в детстве мечтала! Потому, что все мои мечты я почему-то загоняла под коврик до лучших времен. И сейчас я, кажется, поняла, что эти времена могут вообще никогда не наступить. И я когда-нибудь буду вот так же сидеть на своей кухне со своим ребенком и жалеть о том, чего уже никогда не будет. Ты этого хочешь для меня, мам? Светлана не задумалась даже на мгновение. - Нет! - Тогда, поддержи меня! Сейчас поддержи! - В чем? - Неважно! В любом моем решении! - А оно уже есть? Решение? - Да. – Лера смешалась. – Нет... Не знаю… Я понимаю, что мои метания сейчас выглядят смешно. Кто-то сказал бы, что я бешусь с жиру. Все же есть! Ты права… Муж, ребенок, достаток и прочее. А я на стену лезу от того, что понимаю – мы с Сергеем живем всего несколько лет, а уже устали друг от друга так, что прячемся по разным комнатам вечерами. Он вежливо благодарит за еду и уходит к телевизору или в детскую, к сыну. А я мою посуду и думаю о том, как бы подольше не выходить из кухни, потому, что там нет его… - Все настолько плохо? – Светлана подавила в себе желание обнять дочь, понимая, что сейчас это будет просто неуместно. На равных – значит на равных. - Не знаю, мам. Я не могу себя понять. Мне хорошо рядом с ним и хорошо без него. Я странная? - Нет. Нормальная. Просто взрослеешь… - Делать мне что с этим взрослением? – в голосе Леры было столько отчаяния, что Светлана плюнула на все и притянула к себе дочь. - Паузу… - Что? – Лера отстранилась от матери и удивленно посмотрела на нее. - Паузу, говорю, сделать надо. Разобраться в себе. Ты столько лет жила под знаком «надо», что совсем убрала из своей жизни знак «хочу». Потеряла его, понимаешь? Ты хорошая жена, прекрасная мама, замечательный человек. Я говорю это сейчас не потому, что ты моя дочь, Лера. А просто потому, что так оно и есть. Ты соответствуешь. Всему и сразу. Никто не глянет на тебя косо, потому, что ты правильная. Иногда даже слишком. Но тебе самой от этого тошно. Я же вижу! Вот и сделай что-то такое, что выйдет за эти рамки. Позволь себе что-то этакое. - Что?! - Возьми отпуск и поезжай туда, куда давно хотела, но не могла. - А как же Сергей? - Без него! И без ребенка! Одна! Сделай паузу, Лера! Разберись в себе! И решение найдется. Может быть не сразу, но придет. И ты поймешь, как тебе жить дальше. - Думаешь? - Знаю. И еще. Ответь себе на очень простой вопрос. - Какой? - Насколько ты любишь своего мужа? Настолько ли, чтобы состариться с ним рядом, глядя как растет ваш сын? Или ты готова остаться близкими людьми, но на расстоянии. Чужими уже не получится, ведь у вас общий ребенок. А вот на расстоянии – запросто. Как только ты ответишь себе на этот вопрос, все встанет на свои места. - Я попробую… Провожая дочь, Светлана уже на пороге остановила Леру: - Я хочу, чтобы ты знала – у тебя есть дом. Есть куда пойти. Мы, возможно, будем ссориться и выяснять отношения, но я всегда помогу тебе, поняла? И с ребенком, и вообще… Лер, что бы ты ни решила – я помогу. - Спасибо, мам… И Лера последует совету матери. Она купит путевку, соберет чемодан, удивляясь тому, что Сергей совершенно спокойно на это отреагирует, и улетит в страну, которая поразит ее. Обилием красок, нищеты, роскоши и… жизни. Все здесь будет совсем не так, как она привыкла. И Лера будет глазеть по сторонам, удивляясь снова и снова тому, как мало она еще знает об этой жизни и сколькому ей еще предстоит научиться. А когда она вернется в Москву, холодную, промозглую, как и всегда в ноябре, шумную и бестолковую, она снова удивится. Ведь и здесь кипела жизнь, ни на секунду не останавливаясь, требуя и даря, забирая и сто крат возвращая утерянное. И она откроет дверь своим ключом, подхватит на руки сына, зарываясь носом в его отросшие кудряшки, и скажет: - Привет! И ей ответят. - Мы ждали. А потом прикажут закрыть глаза и отведут в гостиную. И Лера удивленно ахнет, увидев новенькое электронное пианино. - Что это? - Ты же хотела научиться играть? Ну и вот… Прости, что не рояль! Он сюда бы не влез. Но для начала ведь неплохо? Как думаешь? А потом я построю тебе дом. И там будет рояль, Лер. Я обещаю… И Лера зажмурится от счастья. Ведь так просто понять, есть ли оно у тебя или нет его совсем. Если твое решение еще не озвучено, и никто о нем не знал, а просто сделал то, о чем ты так давно мечтала, значит, счастье в твою жизни пришло и поселилось. И наводит теперь порядок там, где давно пора было его навести, раскладывая все мелочи этой жизни по своим местам. Главное, не мешать ему. Пусть будет… Автор: Людмила Лаврова. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

🍂Блинчики без муки по любимому рецепту с воздушной начинкой 💗🍮👍

Твои дружки все уж давно семьи завели, детей.

Вот и весь разговор. Юля давно бы ушла оттуда, но после развода со скудными алиментами от бывшего мужа, которые он всеми правдами и неправдами снизил до минимума, рисковать не стоило. Настя растёт, потребности её растут тоже, а подушку безопасности за годы брака Юля создать не успела, да и не думала, что так получится в жизни. Когда у нас вроде бы всё хорошо, мы не думаем о том, что в один миг обстоятельства могут измениться. И потом, можно откладывать, когда есть с чего. А когда ты только собрался разбогатеть, а у тебя то сахар закончится, то ботинки порвутся, как-то не очень и разбежишься. Такие раздражённые мысли крутились в Юлькиной голове, когда она заходила в подъезд. Так: приготовить ужин на завтра, на сегодня там ещё что-то оставалось, закинуть вещи в стирку, проверить у Насти уроки. Шестой класс, учителя ругаются, что дети совершенно отбились от рук. А так оно и есть. Юля придерживалась принципа "доверяй, но проверяй" и частенько сталкивалась с тем, что слова дочери расходятся с делом. Едва она успела подняться на свой этаж, как дверь соседней квартиры приоткрылась, и оттуда на площадку выскользнула девушка. Совсем молоденькая. Юля, несмотря на усталость и погружённость в собственные проблемы, сразу заметила и дорогой маникюр, и брендовую сумку, и хорошую кожаную обувь. - Здравствуйте. - Быстро на ходу бросила незнакомка и юркнула в закрывающиеся двери лифта. "Принесла нелёгкая". - Обречённо подумала Юля. Квартиру эту постоянно сдавали. Вот и теперь там, похоже, появилась новая квартирантка. Да ещё такая. Теперь начнутся компании, ночные вечеринки с громкой музыкой, воняющий на лестничной клетке в подъезде мусор. Она уже проходила это, когда рядом жили два студента-первокурсника. Но теперь Юля терпеть точно не станет. С участковым после контакта с прежними квартирантами она хорошо знакома, дорогу знает. - Насть! - Крикнула она, заходя в квартиру. - Надеюсь, ты дома? - Я уроки делаю! - Раздалось из комнаты. - Хорошо. - Одобрила Юля. - Только днём ты что делала? Настя вышла из комнаты, сердито посмотрела на мать. - Как что, мам? А кто меня записал к репетитору? На инглиш ходила. - Я забыла, дочь. - Извиняющимся тоном призналась Юля. - Скажи лучше, ты видела, кто теперь в соседней квартире живёт? - Не-а. - Настя помотала головой. - А кто там? - Пока я видела только девушку. - Доложила Юля. - Знаешь, вся такая из себя, с ногтями и кудрями. Днём тихо было? Музыка не грохотала? - Да нет вроде. - Девочка пожала плечами. - Меня тоже не было, а потом ничего, тихо. - Хорошо, если так. - Пробормотала Юля. - Ты голодная? - Гамбургер съела по дороге. - Призналась Настя. - Так что норм. - Желудок испортишь, будет тебе "норм". - Ворчливо отозвалась Юля. - Лучше бы картошки сварила себе, в холодильнике котлеты есть. - Ой, мам, все едят. - Возразила Настя. - Гамбургер - та же котлета. Скоро вообще ничего не надо будет готовить, всё можно будет заказывать. - Это если денег вагон. - Вздохнула Юля. - Например, у таких, как наша новая соседка. Но вскоре ей пришлось убедиться в обратном. * * * * * В один из вечеров, Юля, предварительно отругав Настю за невынесенный мусор, выскочила из дома, чтобы дойти до контейнеров. В нос ударил запах гари. Понятно же откуда. Похоже, новая соседка решила пойти с козырей - сжечь подъезд сразу. Юля решительно позвонила в дверь. За ней раздалось какое-то копошение, но потом замок всё-таки щёлкнул, и Юля внутренне ахнула. Нет, маникюр и одежда никуда не делись, но осунувшееся лицо, волосы собранные в хвостик, синие тени под заплаканными глазами и виноватый взгляд заставили Юлю сменить гнев на милость. - Что тут у тебя? - Картошку жарила. - Всхлипнула девушка. И Юля вдруг поняла, что она совсем молоденькая, буквально вчерашний ребёнок. - Судя по запаху, не жарила, а кремировала ты свою картошку. - Она поставила пакет с мусором у стены. - Хорошо, квартиру не спалила. Показывай. Угли, оставшиеся от картошки, Юля сложила в пакет. Крепко завязала. - Выброшу заодно. - Объяснила она. - Ты в интернете засиделась или в принципе готовить не умеешь? - Не умею. - Призналась соседка. - Наверное, огонь большой был, да? Я включила, оставила. Думала, пожарится, выключу. - Эх ты, переворачивать же надо. Сковорода - не духовка. Она с одной стороны поджаривает. Девушка захлопала глазами, с кончиков ресниц сорвалась слезинка. Юле вдруг стало очень жалко её, такую красивую, но несуразную и растерянную. - Вот что, сейчас мусор отнесу и зайду за тобой. Научу картошку жарить. Давай, кстати, если надо что-то ещё выбросить. - Да я сама... - Девушка окончательно смутилась. - Давай, давай. - Поторопила Юля и напомнила. - Сковородку водой залей, пусть откисает. В квартиру новая соседка вошла осторожно, словно ожидая подвоха. - Настя! - Позвала Юля. - Иди, знакомься. Это... Как зовут-то тебя? - Адель. Аделина. - Ничего себе. Красивое имя. - Юля покачала головой. - Настя, у нас гости. Это Аделина. Давай на кухню. Буду учить вас картошку жарить. - Ну, мам, зачем? - Настя скривилась. - Я ролик снимаю. - Затем. Открой входную дверь. Дочь вздохнула, но послушалась. - Фу, это что? - Вот затем, чтобы больше в подъезде так не пахло. Вместе жарить, а потом и есть картошку оказалось совсем не скучно. Настя развеселилась, а щеки Аделины порозовели. - Так, душа моя. - После ужина Юля посмотрела на девушку.. - Надумаешь что-то готовить, зови, или заходи, научу. - Спасибо. - Аделина улыбнулась. - Я пойду? - Иди. - Разрешила Юля. - Мама, а ты зачем её позвала? - Спросила Настя, когда гостья ушла. - А ты предпочитаешь сгореть или задохнуться, если в соседней квартире начнётся пожар? - Сурово поинтересовалась Юля, а внутри царапнул маленький острый коготок жалости. Что-то было в этой девушке, чего Юля пока не могла понять. Вечером в субботу раздался звонок в дверь. На пороге стояла растерянная и испуганная Аделина. - У вас тоже свет есть. - Протянула она. - И у всех. А у меня почему-то нет... Я что-то сломала, да? - Идём. Рычажок тумблера на счётчике оказался опущен вниз. - Пробки выбило. - Объяснила Юля. - Так бывает, не пугайся ты. Просто в следующий раз сделай вот так. У меня это даже Настя умеет. В следующий месяц Юле пришлось перекрывать в съёмной соседней квартире воду, вызывать слесаря, когда у Аделины случайно захлопнулась дверь, и объяснять, что если уборку производить регулярно, беспорядка вообще можно избежать. Создавалось впечатление, что раньше девушка жила в каком-то вакууме, не соприкасаясь с бытовой реальностью. Даже двенадцатилетняя Настя с удивлением поглядывала на Аделину. В один из таких неудачных дней, после ухода сантехника, Юля вздохнула. - Тебя где растили, дитя? Ты же совершенно не приспособлена к этой жизни. И тогда Аделина заплакала. * * * * * - Я думала, они меня любят... Они сидели на диване, и девушка всё никак не могла успокоиться. Маленькую Адель воспитывали, как принцессу. С раннего возраста - музыка, хореография, иностранные языки. - Я знаю испанский, французский, а на английском вообще свободно разговариваю. - Всхлипывая, рассказывала она. - И училась в частной школе. Скрипка, фортепиано... Аделина занималась верховой ездой, играла в большой теннис, посещала с мамой модные показы, путешествовала с отцом. Девочка никогда не касалась никаких бытовых вопросов. Готовили и убирали в доме специально нанятые люди. И лет до шестнадцати Адель вообще не задумывалась о подобных вещах. Умная и способная девочка мечтала поступить в университет, строить карьеру, встретить своего принца. Но уже на её шестнадцатом дне рождения родители заговорили о будущем дочери совсем в другом разрезе. Партнёр отца, внезапно овдовевший, искал жену. Это был бы перспективный и очень выгодный сторонам брак. - Ему больше сорока, представляете? - Адель вскинула на Юлю полный слёз взгляд. - Ближе к пятидесяти уже. Я говорила, что не хочу, а они убеждали, что я в шоколаде буду всю жизнь, что я привыкла к такой жизни, и никакой мальчишка мне не сможет обеспечить подобный уровень. Я поняла, что никто не хочет меня слушать. Стала деньги откладывать на отдельную карту. В университет поступила. Папа за мной водителя присылал, чтобы я не встречалась ни с кем, чтобы однокурсники даже не приближались. Я делала вид, что почти согласна. А незадолго до восемнадцатилетия перевелась на заочное отделение и сбежала. Уехала. - Искали? - Сочувственно спросила Юля. Адель кивнула. - Даже нашли. Только сделать уже ничего не смогли, восемнадцать исполнилось. Отец кричал, что я их опозорила, что если так решила, то он ни копейки не даст больше, чтобы я не обращалась к ним за помощью. Хорошо, хоть деньги были. Квартиру пришлось снять попроще. На работу меня взяли из-за того, что я языки знаю, но временно. Я ведь учусь ещё... Поэтому экономить надо. Мне трудно это. Много надо уметь. Вы не злитесь, что я у вас постоянно всё спрашиваю, мне не у кого больше. - Да я не злюсь. - Юля, как ребёнка, погладила её по голове. - Вот что, будешь заниматься с Настей английским? Что-то с репетитором у неё не очень складывается. Ей ездить никуда не надо, мне спокойнее, и тебе лишняя копейка. Согласна? А научиться, научишься. Жизнь быстро учит, девочка. * * * * * Юля оказалась права. Ещё два года прожила Адель на съёмной квартире рядом с ними. И всё это время она относилась к девушке, как к старшей дочери. Настя после общения с Аделиной, которая, к слову, оказалась очень неплохим репетитором, перестала огрызаться, когда Юля пыталась приучать её к домашним делам. Адель же постепенно научилась всему тому, что для неё раньше было чуждо и страшно, постепенно превращаясь из испуганного заплаканного подростка в спокойную, уверенную в себе девушку. А через некоторое время дела у Аделины неожиданно пошли на лад, и она переехала сначала в центр города, а потом, закончив университет, в зарубежный филиал, оставившей её в штате фирмы. Сама Юля, глядя на молоденькую соседку, неожиданно тоже решилась на перемены, уйдя с ненавистной работы и найдя новую, почти с той же зарплатой, но с удобным графиком и отличным руководством. И с тех пор, возвращаясь домой, она думала о чём угодно, но только не о незаконченных в офисе делах. - Мама, Адель сообщение прислала! - Настя встретила Юлю у двери. - Она нас в гости зовёт на каникулах. Мамочка, поедем, пожалуйста! Ты только посмотри, как там красиво! Какое море! Дочь потащила её к ноутбуку. Юля быстро пробежала глазами сообщение. "Марк говорит, что я отличная хозяйка..." Так, хорошо. "Всё благодаря тебе, Юля..." Да ладно, не жалко. "Очень жду вас с Настей. Скучаю..." С экрана улыбалась загорелая и счастливая Адель. Молодой симпатичный мужчина рядом с ней, наверняка, имел прямое отношение к этой улыбке. - Обязательно поедем. - Пообещала она Насте, глядя на фотографию прошедшей долгий путь от маленькой неумехи до уверенной в себе женщины Аделины. И улыбнулась тоже. Автор: Йошкин Дом.

Мария Семеновна Беликова, в простонародье и для своих – Большая Маша, ревела белугой, сидя на полу и вытирая лицо подолом нарядного цветастого сарафана. Подол был уже мокрым насквозь, но количество проливаемой истерзанной Машиной душой влаги лишь увеличивалось, и Мария нет-нет, да и отжимала край своими большими натруженными ладонями, а потом встряхивала ткань. Легкий хлопок сопровождавший это действие, почему-то вызывал у Марии новый приступ печали, и она судорожно всхлипывала, а потом снова заливалась слезами, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Вот и Алексея она попросту не заметила. - Белочка, ты чего? – вспомнив вдруг школьное прозвище Маши, Алексей присел на корточки рядом со своей бывшей одноклассницей. – Что случилось? Обидел кто? Так ты только скажи! Я его… - Нееет… – Маша взвыла так, что Алексей от неожиданности потерял равновесие и сел на пол. То ли его лицо было настолько изумленным и испуганным, то ли Маша решила, что пора прекращать страдания, но водопад из слез, который грозил смыть все на своем пути еще мгновение назад, вдруг иссяк. Маша вытерла распухший нос, всхлипнула напоследок так, что дрогнули стекла в маленькой подсобке, и прогудела: - Леш, а я красивая? Вопрос Алексея врасплох не застал. Будучи хорошим сыном, мужем, зятем и отцом двух девиц подросткового возраста, он мгновенно и не задумываясь ответил: - Да! Хотя, надо отдать ему должное, душой он тут совершенно не покривил. Для него красота Маши складывалась вовсе не из внешних данных. Алексей знал Марию столько, сколько себя помнил. Они размышляли о жизни на соседних горшках в детском саду. Дрались из-за конфет на детских новогодних утренниках, потому, что думали будто в подарке, выданном другому, сладости вкуснее. Сидели за одной партой в школе, ни разу даже не задумавшись о том, чтобы сменить соседа. Единственные дети в своих семьях, они нашли друг в друге не выданную по каким-то причинам судьбой родственную душу. Алексей давно уже считал Машу почти сестрой и относился к ней соответственно. В школе он защищал ее, несмотря на то, что рослая Мария всегда стояла первой в шеренге одноклассников на уроках физкультуры. Но ведь обидеть девочку может каждый. Пусть эта девочка и выше любого обидчика на голову и может одним щелчком навести порядок в горячих головах тех, кто решил, что имеет право на то, чтобы задеть ее. Удивительно, но Маша совершенно не умела постоять за себя. И это было странно. Стоило кому-то обидеть ее подруг, и она превращалась в богиню возмездия. И горе было тому, кто рискнул встать у нее на пути. В тех же случаях, когда дело касалось ее самой, Маша становилась совершенной фиалкой. Она распускала губы, шмыгала крупным, больше подошедшим бы парню, носом, и начинала реветь. Плакала она очень некрасиво и зрелище это было не для слабонервных. Нос у Маши краснел, распухал и становился больше раза в два, а глаза превращались в узкие щелочки. Успокоить ее в этот момент не мог никто. Ни учителя, ни подружки. Только Алексей, зная, как его подруга реагирует на обиды, отважно кидался в бой, а потом, взяв Марию за руку, командовал: - Пошли умываться! Лешу Маша слушалась всегда беспрекословно. Несмотря на то, что была старше на полгода, а выше почти на две головы. Алексей был невеличкой. Пошел в мать. Ладно скроенный, он почему-то пошел в рост уже после шестнадцати и долгое время их с Машей называли в школе – «Малыш и Карлсон». Карлсоном была, конечно, Маша… Впрочем, ни обидные прозвища, ни разница в росте, не мешали их дружбе. Именно к Маше шел Алексей, когда очередная стрела Амура пронзала его сердце и срочно требовалось излить кому-то нахлынувшие восторги. А она в свою очередь поверяла ему свои сердечные тайны, который, впрочем, было совсем немного, ведь Мария, как она думала, была однолюбкой. Единственным и неповторимым для нее был непутевый Пашка Васильев. Первый хулиган школы и гроза всех девчонок от детского сада и старше. Мать Павлика гордилась красотой своего сына так, как многие женщины не гордятся своей собственной. - Мой мальчик просто ангел! Наградил же Господь! Видели вы когда-нибудь настолько красивого человека? Внешность Павла и впрямь была необычной. Кто-то, глядя на мальчика в младенческом возрасте, сказал бы, что он просто копия рубенсовских ангелочков. Но с возрастом детская пухлость и прелесть ушла, а Павел стал похож на известного французского актера с той только разницей, что глаза у него были не голубые, как у Алена Делона, а темно-синие. Маша, впервые увидела Павла, когда ей исполнилось десять. День рождения ее, по странной прихоти судьбы, приходился на первое сентября, и нарядная Маша принимала поздравления от одноклассников, стоя в школьном дворе перед линейкой, когда чья-то злая рука дернула ее за длинную косу, срывая тщательно завязанный мамой бант, а в спину ударило: - Дылда! Это было так неожиданно и так обидно, что Маша даже не сразу отреагировала на происходящее. Она по инерции досмеялась над какой-то шуткой, отпущенной подружкой, и только после этого обернулась. Обернулась и пропала… Видимо, выражение ее лица сказало Павлу обо всем, что творилось на душе у Маши. Он махнул перед ее носом сорванной ленточкой, и нагло рассмеялся ей прямо в лицо: - Что уставилась? Никогда такой красоты не видала? Ответить Маша не успела. Алексей подлетел к обидчику, отпустил ему пару увесистых подзатыльников и отобрал Машину ленточку. - Держи! Эй! Маш, ты чего? Его вопрос остался без ответа. Маша во все глаза смотрела на Пашку, который побежал к матери жаловаться. Алексею за подзатыльники Павлу, конечно, влетело от классной, но он особо не расстроился. Машкино спокойствие ему было дороже, а его-то она как раз потеряла. Павел это видел, все прекрасно понимал, а потому донимал Машу издевками, когда рядом не было Алексея. Знал, что Маша жаловаться не пойдет. А она терпела. Давала списывать сразу, по едва брошенному в ее сторону взгляду. Павел даже не успевал еще попросить, а Маша уже подсовывала ему тетрадь с домашним заданием и радовалась, что смогла помочь. Молча стояла в углу на школьных вечерах, глядя как ее кумир танцует с другими девочками, не обращая на нее никакого внимания. Терпела насмешки, когда Павлику не на ком было сорвать свое плохое настроение. Впрочем, нужно отдать ему должное, совсем уж вредным он не был. Со временем Маша, так или иначе маячившая рядом, стала для него настолько привычным предметом, что он даже перестал ее замечать. А если и замечал, то обижать ее желания у него уже не возникало. Какому парню не польстит, когда рядом девчонка, которая смотрит влюбленными глазами и готова на что угодно, лишь бы поймать тень ответной улыбки? Алексей на все это безобразие смотрел, сцепив зубы, и уговаривая себя не реагировать. Понимал, что сорвется, а Маша ему этого не простит. Он терпеливо выслушивал ее восторги в адрес Павла, но молчал, понимая, – что бы он сказал, Маша все равно пока не услышит. Она, конечно, не знала, что классе в восьмом Алексей отловил за школой курящего в кулак Павла, и взял его за грудки: - Обидишь Машку – закопаю! - Напугал! - Даже не думал. Предупредил тебя. Ходи тихо! Алексей к тому времени уже пару лет занимался борьбой и из щуплого худого подростка постепенно превращался в крепкого парня. И силы в его словах и руках хватило, чтобы Павел понял – Машу лучше не трогать. Дороже обойдется. А Мария ничего не ведала. Писала письма своему милому в толстую тетрадь с нарисованными на обложке сердечками, понимая, что никогда их не отправит, и грезила о том, что придет тот час, когда Павел все-таки обратит на нее свой благосклонный взор, оценив ее чувства. Алексей, конечно, об этом знал, но предпочитал помалкивать, надеясь, что эта «блажь» у Маши пройдет и все у нее будет хорошо. У него самого проблем с девушками не было. К окончанию школы он вытянулся, похорошел, и его мама стала шутить, что скоро у нее веников не хватит, чтобы отбиваться от «невест». Но в армию Лешу уже провожала Катя и она же, после того, как он вернулся и окончил первый курс университета, стала его женой. Маша на свадьбе друга веселилась от души. Ей нравилась Катерина, нравился счастливый Алексей, нравились гости и вообще все люди вокруг. Не нравилось только то, что Павел уехал сразу после выпускного, даже не попрощавшись с ней, и с тех пор не давал о себе знать. Его мать, брезгливо и высокомерно смерив взглядом Машу, которая как-то набралась-таки смелости и подошла к ней на улице, чтобы спросить о Павле, процедила: - Деточка, у него все хорошо! Возвращаться в нашу глушь? О чем вы?! Павлик будет делать карьеру! Здесь ему не место с его умом и способностями! Маша, вздохнув, поблагодарила за информацию, и долго недоуменно смотрела вслед матери Павла, которая, не дослушав, махнула рукой, и величественно удалилась, презрительно фыркнув напоследок. Алексей, которому Маша рассказала об этом разговоре, сочувственно покачал головой: - Мань, ты бы огляделась по сторонам, а? Сколько людей хороших, а ты все по этому балбесу сохнешь! Он не вернется… Маш! Дальше Мария слушать не стала. Она закрыла уши руками и замотала головой. Зачем Леша все это ей говорит? Разве она виновата, что сердцу не прикажешь? И разве так уж плохо, если она все еще надеется на то, что увидит того, кто завладел им? Не нужен ей другой! Ведь лучше Павла нет никого и быть не может! Алексей терзания Маши понял правильно. Извинился, успокоил как мог, но Катю все-таки попросил поговорить с подругой. - Жаль ее, понимаешь? Время идет, а она все сохнет по Пашке. Уже давно и дом бы свой был, и дети. - Не понимаешь ты, Леш, главного… - Катя обнимала мужа и разглаживала пальцем морщинки на его лбу. - Чего? - Любит она его… А разве можно запретить любить, Леш? - Нельзя… Больше он не пытался отговаривать Машу. Знакомил ее с друзьями, приглашал на все праздники, надеясь, что кто-то сможет отвлечь подругу от назойливой влюбленности, но все было впустую. Маша ждала. Шли годы. Алексей окончил университет, стал отцом двух прелестных девочек и решил, что в городе жить больше не хочет. Катя полностью его поддержала. Они купили большой дом недалеко от города, организовали ферму и договорились с Машей о том, что нужно открывать магазин. - А кто мне поможет, если не ты, Мань? - Леш, так я же ничего не умею! Учиться некогда было, а, чтобы полы в подъездах мыть, большого ума не надо… - Как это не училась? А как же... - А никак, Леш! Руки у меня так и не работают как следует, а то ты бы ко мне сейчас не пришел… Это была Машина боль. Она мечтала стать врачом, лечить людей, а вместо этого сразу после выпускного пошла работать. Мать Маши, Ксения Андреевна, работала на крупном предприятии, была на хорошем счету и мечтала, что успеет... Что хватит времени и она справится... Сможет «выучить» дочку, дать ей будущее, ведь больше было некому об этом позаботиться. Отца Маши не стало, когда девочке едва исполнилось шесть. Снова выходить замуж Ксения отказалась категорически. - Не хочу, Манечка! Лучше твоего папы никого не будет. А чем с кем попало, так уж лучше мы с тобой сами… Со временем все как-то наладилось и Ксения, которая никогда не сидела сложа руки и пользовалась заслуженным авторитетом в коллективе, уже радовалась, что вот-вот и дочь станет студенткой. Но случилась беда. Ксения получила травму на производстве. Она поскользнулась в цеху, спеша на планерку, и ударилась головой о станок. Травма эта сама по себе была не слишком опасна, но от волнений о дочери и о том, как будет теперь Маша без присмотра, ведь до этого они не расставались даже на день, молодая еще, в общем-то, Ксения, получила тяжелый инсульт и слегла. Конечно, о поступлении Маше пришлось забыть. Нужно было ухаживать за мамой, искать возможности для реабилитации, и она взялась за это с таким толком и расстановкой, что даже врачи, наблюдавшие Ксению, развели руками: - Вот это девица! Взрослым толкуешь-толкуешь о том, что да как делать надо, ведь от правильного исполнения назначений зависит – встанет ли человек на ноги, а тут девчонка! И все как по ноткам! Умница! Маша нашла работу рядом с домом, чтобы не оставлять маму надолго, и научилась делать массаж. - Мань, тебе бы диплом массажиста получить. Руки у тебя сильные. – Алексей помогал Маше выгружать из машины кресло для Ксении. – Это же лучше, чем пол в подъездах мыть? - Когда мне, Леш? Да и денег это требует. Учиться, сам понимаешь, возможности у меня нет. На кого я маму брошу? Алексей умолк, но задумался. А уже через пару дней вечером в квартире Маши раздался звонок: - Здравствуйте! Я от Алексея Геннадьевича. Меня зовут Анна и я сиделка. Когда я могу подъехать, чтобы познакомиться с вами и вашей мамой? Маша слегка опешила, но странная женщина не пожелала слушать ее возражений. - В финансовом плане это не ваш вопрос. Мы все решили с Алексеем. Просто назначьте время, пожалуйста. Так в доме Маши появилась Анечка. Эту милую женщину никто не называл по-другому, пообщавшись с нею хотя бы полчаса. Было в Анне что-то настолько теплое и душевное, что хотелось просто выдохнуть, встряхнуть на минутку руками, как когда-то на детской зарядке на школьной переменке, и вспомнить про «деревцо». - Ветерок все тише, тише… Деревце все выше, выше… Вот и Маша, как это деревце, подняла голову, задышала, видя, как мама пытается улыбнуться в ответ на шутки Ани. Как снова и снова берет ее за руку, не капризничая и стараясь хоть немного порадовать дочь. Посоветовавшись с Алексеем и Катей, Маша сдала одну из комнат в своей квартире и все-таки пошла учиться. Было сложно. Даже несмотря на Анину помощь. Маша наотрез отказалась от денег Алексея и договорилась с Анной по-своему. Выяснилось, что у Анечки проблемы с внуком и Машины руки, большие, сильные, так хорошо чувствующие чужую боль, оказались очень кстати. Теперь Маша платила Анне только половину от стоимости ее услуг как сиделки. Вторую половину она отрабатывала. Аня хотела было и вовсе отказаться от оплаты, но тут Маша стояла твердо. Делаешь работу - должен получать за нее как положено. Внук Анны сначала встал, чем привел в восторг не только бабушку, но и всю большую Анину семью. А потом и пошел, нетвердо ступая ножками. И каждый шаг, который он делал, был наполнен такой надеждой, что Анна принималась плакать, глядя как малыш тянет руки к Маше. Врачи удивленно качали учеными головами, не понимая, как девушка-недоучка смогла сделать то, о чем они боялись даже заикаться. Ведь, даже по самым смелым прогнозам, внук Ани ходить не должен был. - Как?! На этот вопрос у Маши ответа не было. Она и сама не знала. Просто оглаживала малышей, прислушиваясь к себе, к своим ощущениям, и принималась делать так, как считала правильным. Ножка слабо реагирует? Ничего! Добавим ей сил! Какие тут мышцы отвечают за это? Эти. Какие точки? А вот они! Найдем и заставим работать как надо! Судьба подарила Марии встречу с настоящим мастером какого-то хитрого китайского массажа, и она ухватилась за эту возможность, попросив Аню пожить с Ксенией. Нужно ли говорить, что Анна согласилась сразу же? - Учись, Машенька! Ты даже не представляешь, каким даром наделило тебя небо! И как нужен этот дар таким деткам, как мой внук… Учеба заняла немало времени, но после Маше уже не нужно было волноваться о том, что у нее могут возникнуть финансовые сложности. Она устроилась на работу в детскую поликлинику и начала брать частные заказы на массаж в свободное от работы время. Все шло хорошо до тех пор, пока, возвращаясь как-то домой от очередного пациента, Маша не упала. Был гололед, и она осторожно скользила вдоль родной школы к своему дому, когда веселая ватага второклассников, которые устроили каток из местной достопримечательности – большой лужи, не налетела на нее и не сбила с ног. Упала Маша тяжело, как-то неловко выставив перед собой руки, и даже не поняла поначалу, что произошло. Боли она не чувствовала и только рассердилась слегка на свою неповоротливость и грузность. Это ж надо так?! У самого дома! И вся куртка теперь грязная, а завтра ее ждет очередной малыш… Можно, конечно, надеть мамино пальто, но оно безбожно мало Маше и придется бежать бегом, чтобы не замерзнуть. Размышляя так, она попыталась подняться, и очень удивилась, когда руки, на которые она пыталась опереться, ее не послушались. А потом стало темно и она потеряла сознание. Очнулась Маша уже в больнице. Рядом спала на стуле Катя, и Маша очень удивилась. Катерина ждала третьего ребенка и, уж конечно, ее здесь быть не могло. Алексей жену свою берег как зеницу ока и запрещал ей любые отступления от режима дня, когда она носила детей. Катя на его чрезмерную заботу реагировала с юмором, но неизменно благодарила, понимая, как ей повезло с мужем. Кому еще выдавали отпуск по уходу за собой до отпуска по уходу за ребенком? А она этот отпуск имела. И Алексей не считал чем-то странным или зазорным то, что, придя домой после работы, становился к плите и готовил ужин, а после, перекидываясь с женой шуточками, мыл посуду и развешивал выстиранное белье. - Катя… Маша попыталась позвать подругу, но вместо шепота прозвучал какой-то странный хрип и очень захотелось откашляться, что Маша и сделала. Тупая боль поднялась от запястий, мурашками пробежав по позвоночнику и отозвавшись колоколом где-то в голове, и Маша поняла – все плохо. Рук она не чувствовала. К счастью, Катя, которая всегда спала чутко, а уж во время беременности и подавно, открыла глаза и подскочила на стуле: - Манечка! Ты очнулась! Ой, только не реви! Врач заругает! И не бойся! Переломы сложные, конечно, но операция прошла хорошо, и ты обязательно восстановишься! Слышишь? Вот и умница! Утром Лешка приедет, расскажет тебе как там мама. Не волнуйся! С ней Аня! Приехала сразу же, как только узнала. Ксения Андреевна даже испугаться не успела. Вот… Вроде пока все новости. А теперь – спи! Я с тобой побуду. Мне разрешили. Персонала не хватает, вот Лешка и договорился. Хотел сам, но его в женскую палату не пустили. Да и я немножко поскандалила. Ишь, командир какой! Домой, говорит, поезжай! Ага! Размечтался! Манечка, ты только не переживай, ладно? Все хорошо будет! Переживать Маша начала утром, когда поняла, что совершенно беспомощна теперь. Даже для того, чтобы привести себя в порядок, ей нужна была теперь посторонняя помощь. Это было мучительно и неправильно. А потому, Мария сделала все, чтобы руки ее начали вести себя как положено. Ушло на это немало времени, но она справилась. Одно было плохо – массаж, серьезный, вдумчивый, она делать пока не могла. - Разрабатывай руки, Машуня. А там – время покажет. – Алексей привез Машу домой после выписки, и сдал с рук на руки Анне. – А мы поможем! От помощи Маша отказалась. Еще чего! У него и так младенец на руках, жена и еще двое. До нее ли? Сама справится! Не маленькая. Маша смотрела вслед отъезжающей от дома машины и благодарила Бога за то, что в ее жизни есть такой человек как Алексей. Если и есть пресловутый счастливый билетик, о котором все говорят, то она его вытащила именно в тот день, когда познакомилась с Лешей. Ведь разве это не счастье, когда есть человек, которому даже звонить не надо, случись что? И он сам будет лететь на всех парусах, оставив все и вся, где бы ни находился в тот момент, если к тебе постучится беда. Чтобы помочь и укрыть тебя от грозы… И Маша, наверное, ничуть не удивилась бы, если бы узнала, что Алексей думает так же. Она была крестной его детей, дружила с его женой и была наперсницей всех тайн разросшегося семейства, начиная с родительских секретов, поведанных шепотом на уютной кухне. И неважно на какой – большого Лешиного дома или Машиной квартиры. И кончая «проблемами» самого младшего сына Алексея – Мишки, который Марию любил, кажется, даже больше собственных родителей. Ведь именно тетя Маша баловала его почем зря и готова была играть столько, сколько душе будет угодно, не отнекиваясь занятостью. И именно она ездила с ним в Москву, когда понадобилась срочная операция для того, что он, Михаил Алексеевич Иванов, мог слышать так же, как и все здоровые дети. Он отлично помнил, как плакала тогда перед его операцией мама, а тетя Маша, обняв ее своими большими руками и словно спрятав в могучих объятиях, твердила: - Не реви! Все будет хорошо! Мы же вместе! Со всем справимся! Теперь Мишка мог с уверенностью сказать, что тетя Маша – самая сильная на свете! И маму успокоить смогла, и просить ее о помощи даже не надо. Она всегда почему-то знает, когда нужна и приходит. А еще Мишка считал, что после мамы тетя Маша самая красивая на свете. Да, Мария не была эталоном красоты в общепринятом понимании. Живи она лет этак триста назад и лучшей внешности ей и желать нельзя было бы. Но под современные каноны красоты Маша не подходила совершенно. Она была не просто крупной. Она была по-настоящему Большой! Все в Марии было монументальным. Фигура и лицо, словно изваянные античным скульптором, больше подошли бы статуе в каком-нибудь языческом храме, а не живой женщине. Большой нос и выразительные глаза, роскошные темные волосы и нога сорок третьего размера… Все это по отдельности производило странное впечатление, но вместе… Да, Маша была красива. Особенной, сильной красотой русской женщины. Не всем, конечно, понятной, но признанной. Той самой, что и коня, и в избу, если придется… Не женщина! Мечта! Вот только мечтать о ней поклонники как-то не торопились. И стоя за прилавком магазина, который Маша все-таки согласилась открыть в партнерстве с Алексеем, она смотрела куда-то поверх голов, понимая, что интересна покупателям только как продавец. О том, что магазинчик, а точнее небольшая их сеть по области, принадлежат отчасти и ей, не знал никто из соседей. Зачем людям лишний повод для сплетен давать? И так достаточно. Кто-то жалел ее, сочувственно качая головой и спрашивая, когда же она снова начнет делать массаж детям. А кто-то напрямую говорил, что Маше самое место за прилавком, а еще лучше в поле, вместе с работниками Алексея. Ведь днем с огнем не сыскать таких вкусных помидор или картошки, как те, что выращивают на его ферме. Маша, чтобы не баламутить соседей, помалкивала о том, что ферма Алексея, какой бы большой ни была, не может обеспечить спрос по всей сети магазинов, а потому Алексей давно уже доверил управление фермой Кате, а сам занялся тем, что ездил теперь по деревням и поселкам, договаривался с людьми и выкупал у них урожай, мясо, молоко и прочее. Делал он это честно, не пытаясь выгадать себе в карман побольше, а потому отбоя не было от тех, кто хотел бы с ним сотрудничать. Дело, которому Маша, и Катя с Алексеем отдавали столько времени и сил, процветало. И можно было больше не волноваться о завтрашнем дне. Да Маша и не думала. Она жила маминой улыбкой, крошечными ее успехами, изредка вздыхая, когда нет-нет, да и вспоминала насмешливый взгляд синих глаз, оттенок которых давно уже успела забыть, и больше теперь его себе придумывала. Однако, судьба, как известно, большая затейница и в тот день, когда Алексей в очередной раз привез товар и не дозвался свою подругу, случилось то самое, чего Мария так ждала и во что столько лет верила. Вернулся домой Павел. Он пришел в Машин магазин, куда его за чем-то послала мать, и случилось то страшное, чего никак не могла предположить Мария. Она «любовь всей своей жизни» просто не узнала. Да! Вот так бывает. Но это не было чем-то из ряда вон. Павла сейчас не узнал бы никто из одноклассников, настолько он изменился. И, увы, не в лучшую сторону. Синие очи, которые пленили когда-то столько сердец, словно выцвели, а мелко подрагивающие руки все время суетливо нервно двигались, словно ища, за что бы ухватиться в этом зыбком мире. - Привет, Карлсон! – хихикая поприветствовал Машу Павел. – А ты не изменилась! Все такая же! Большая как слон! Трубишь-то так же? Или научилась с собой платочек носить на всякий случай? Хотя! Какой тебе теперь платочек? Тут и простынкой теперь не обойдешься! Помнишь меня? Мироздание дрогнуло, раскололось на множество противных остреньких кусочков, резанувших прямо по душе, и Маша задохнулась от удивления. Что это?! А точнее – кто?! Неужели его, этого странного человека, она любила всю свою, недолгую пока еще, к счастью, жизнь? Что вообще она в нем нашла?! Растерянный взгляд Павла сказал ей так много, что Маша развернулась и бросилась бежать. А поскольку у нее за спиной была только одна дверь – в подсобку, то удрать далеко ей не удалось. Влетев в эту тесную, темноватую комнатушку, Маша заметалась между полками, задела стол, который словно пушинка отлетел к противоположной стене, и буквально рухнула на колченогий старый стул, который не давала выбросить, мотивируя это тем, что, несмотря на свой хлипкий и допотопный вид, ее он пока еще выдерживает. Видимо, день сегодня не задался не только у Маши, но и у стула тоже, потому, что тот, жалобно скрипнув, все-таки развалился, и Мария осела на пол, заливаясь слезами. А в это время Павел, который так и не понял, что произошло, протянул руку через прилавок, ухватил стоявшую с краю бутылку с молоком, и был таков. В подсобке и нашел Машу Алексей. Ответил на ее странный вопрос и ждал, что же еще она скажет. А Маша откинула голову, суша слезы и пытаясь понять, что же произошло, а потом несмело улыбнулась. - Леш… - Аюшки? - Спасибо… - За что?! - Просто так! За то, что ты есть! И Катя… И мама… И Аня… За то, что вы все у меня есть! Два дня спустя Маша уже знала, что у Павла за это время было целых три жены и ни одну из них он не смог сделать счастливой. Что его дети живут в разных городах, а общаться с ними он желанием не горит совершенно. Что даже мало-мальски путной работы, не говоря уже о карьере, он так и не смог получить. Обо всем этом Маше рассказала мать Павла, которая пришла в магазин, и в обычной манере принялась расписывать достоинства своего сына. - Не ценят его! Такая голова светлая! Кому же понравится, что подчиненный умнее начальника? А жены… Что жены? Это мать одна, а жен таких может быть… Да что я, в самом деле? Мне бутылку молока и творога полкило. Павлик очень любит мои блинчики с творожком. Не кислый сегодня? Хотя, что я спрашиваю? Разве правду скажете?! Девушка, что вы смеетесь? Давайте уже сюда мой творог! Мне некогда! А спустя несколько лет Катя выйдет на крыльцо своего дома, приложит руку козырьком к глазам, прикрывая их от яркого летнего солнышка, и крикнет: - Леш! А, Леш? - Здесь я! - Маша звонила! Скоро будут! - Она опять сама за рулем? - Нет, Антон с вахты вернулся. Не волнуйся! - Это не женщина, а вечный двигатель! Как за нее не волноваться?! На сносях уже, а все еще машину водит! - Так ей по всему городу по массажам мотаться как иначе? А очередь сам знаешь, какая стоит! То ли дело я у тебя, а? – Катя осторожно спустилась по ступенькам, и обняла мужа, примостившись к нему боком, чтобы не задеть большой уже живот. – Тихая, смирная, покорная! Мечта, а не женщина! - Это ты-то? – Алексей даже поперхнулся от такого заявления, но тут же рассмеялся и чмокнул жену в нос. – Встречай, иди гостей, колобочек! Пока до калитки докатишься, они как раз и приедут! Увернувшись от возмутившейся было Катерины, Алексей отряхнул шорты, и пошел в дом. Дрова готовы, мангал тоже, мясо замариновано. Осталось только переодеться и можно будет заняться шашлыком. Машка теперь вечно голодная. И это неудивительно. Все-таки двойню носит. Алексей стянул грязную футболку, потрепал по макушке, выскочившего навстречу ему из ванной, сына, и спросил: - Ты куда? - Теть Машиной Катеринке мыльные пузыри делать буду! Помнишь, как она хохотала в прошлый раз? И тете Ксении понравились. А тетя Анечка сказала, что я настоящий химик. Пап, а можно мне какой-нибудь набор для опытов? Тетя Маша говорила, что бывают такие для детей. - У мамы спроси. Я на себя такую ответственность брать не хочу. Чревато! Это ж опять дом строить, ремонт делать… Не-не! Я – пас! - Ну пап! Алексей щелкнул сына по носу, сделал себе зарубку на память, и пошел в душ. Нужно было поторапливаться. День обещал быть очень хорошим. Ведь что для этого надо? А всего ничего! Чтобы собрались под твоей крышей те, кого ты любишь, и кто любит тебя. Чтобы была на столе вкусная еда, а дети носились по двору, пытаясь поймать мыльные пузыри. И чтобы счастье уселось на перила веранды, свесив босые ноги, и притихло, прислушиваясь к чему-то, что людям пока неведомо. А потом засмеялось, тая этот секрет и предвкушая, как обрадуются ему те, для кого он предназначен. Ну и пусть! Потому, что хороший он, секрет этот. Точно хороший! Ведь по-другому и быть не может. Большим людям с большими сердцами и секрет положен большой и светлый! Чтобы на всех, кто рядом будет, хватило. Автор: Людмила Лаврова. Спасибо, что прочитали этот рассказ 🎅 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

— Подойди! Ирочка, приведи её за руку, видишь, боится девчушка! Ира, серьезная, строгая, с заплетенными в две косички волосами и в не по размеру больших ей сапожках, с недоверием посмотрела на незнакомку. Идти к ней, грязной, нечёсаной, было противно, а уж тем более брать ее за руку. — Нет, мама, не хочу. Пусть уходит! — Ирина ухватилась за мать и стала тянуть ее прочь. — Пойдем, надо успеть на поезд, уже гудит! Пойдем! Дядька заругает! Ирина показывала рукой в сторону станции. Там, топчась на рельсах, пыхтел состав. Убежать бы, да только нельзя. Места вокруг дикие, суровые, погибнешь, замерзнешь ночной стужей, или зверь растерзает. Поэтому солдаты и особенно не следили за своими подопечными. Да и пропадет кто из них, запишут в умершие по болезни, и так кормить нечем. — Ирочка, нельзя так, детка. Девочка вон какая напуганная, позови её! Ира упрямо отвернулась. Стеша, покачав головой, встала, медленно, словно к дикому зверьку, подошла к девчушке, присела на корточки и протянула ребенку руку. — Здравствуй, тебя как зовут? Ты чья? Где твоя мама? — сказала она, стараясь говорить спокойно и тихо. Девочка потупилась. — Настасья, — прошептала она. — Мамка юлой звала еще… Еще курёнком… Нет мамки, вчера под поезд попала… Настя вдруг заплакала, тихо, без единого звука. Только слезы градом лились из глаз, а плечи дрожали, сотрясая широкое, клетчатое пальтишко и заставляя дребезжать железный бидон, который девочка держала в руках. — Настасья… — протянула Степанида, как будто пробуя это слово на вкус, прислушиваясь к переливам звуков, нанизывая их, словно бусины, на ниточку–паутинку. — Ты, выходит, одна? Куда же ты пойдешь? Как же ты здесь будешь?! Тут в туго завязанном на груди Стеши платке кто–то завозился, заерзал, стал пищать и рваться наружу. — Ох, ну что ты с ним будешь делать! Ира! Ирочка, ты Настю возьми за руку, подождите, я Егорку покормлю! Она села, неловко расставив ноги, запустила руки в платок. Оттуда раздалось довольное чмоканье. Стеша на миг закрыла глаза. Грудь болела, изрезанная глубокими, воспаленными трещинами, и пустая, совсем пустая… Мальчонка не наедался, требовал еды всё чаще, а Степанида ела мало, всё отдавала Ирочке. Та только что оправилась от простуды, стала ужасно худенькой, с неё сваливалась вся одежка, что разрешили взять с собой из дома. Стеша с детьми была в дороге вот уже месяц. Их всё везли и везли, осудив на далекие поселения, стучали по рельсам колеса, гудел паровоз, останавливался на станциях, отдыхал, потом снова полз куда–то. Пассажиров загоняли в темный, душный вагон, закрывали на засов и увозили в холодные, сибирские леса, отвергая право этих людей жить там, где было им уготовано изначально, где построено ихними руками хозяйство и похоронены старики–родители. Муж Стеши, Михаил, сидел в лагере за то, что попал во время войны в плен. Как только его посадили, Стешу с детьми выгнали из дома, велев отправляться подальше, туда, где живут такие же, как и они, изгои. Далеко–далеко осталась Стешина изба, большая, бревенчатая, с резными наличниками и петухами на коньке крыши, со скрипучими ступеньками крыльца и кадкой под окошком, куда прилетали по утрам воробьи попить собравшейся до краёв дождевой воды. После любопытных птах в кадку прыгало солнце. Оно долго плескалось там, взбалтывая воду руками–лучиками, искрилось и бросало блики на стену в комнате. Ира любила по утрам смотреть на этих солнечных зайчиков, ловить их руками, пропускать между пальцами, давая свободу, а потом снова накрывать ладошкой. Так и их сейчас с матерью то накрывали рукой, тяжелой, суровой, заставляя тихо сидеть в бегущем по рельсам вагоне, то выпускали наружу, и тогда, щурясь, как кроты, от слишком яркого солнца, Степанида и Ира спрыгивали с подножки вагона и шли вдоль состава, чувствуя на себе пристальный взгляд конвойных. Егор постоянно плакал, женщины, что ехали в вагоне вместе со Стешей, то жалели его, то ругались, что не дает поспать, то совали женщине куски хлеба, чтобы мякиш дала мальцу пососать, насытиться. Но Егор хлеб не брал. Да и какой это был хлеб? Как будто на опилках или пыли дорожной заваренный, он отдавал кислятиной и долго потом бурлил в пустом животе. Ира же, изголодавшись, хватала протянутый ей кусок, жадно запихивала его в рот и держала там, боясь проглотить. Ведь если проглотишь, то потом больше уж и не дадут, опять придет чувство голода, станет терзать разум, заставит съеживаться и обхватывать себя руками, чтобы было не так больно внутри… Сколько им еще надо ехать, не знал никто. Даже, казалось, конвой не представлял, куда едет поезд, когда остановится и выплюнет на землю своих пассажиров, осунувшихся, грязных и злых той тихой злостью, выпускать наружу которую нельзя, но и не чувствовать невозможно, а потому невыносимо… Степанида закусила губу, охая от того, как Егор терзает грудь, недовольно кряхтит, поджимает ножки и бьет мать кулачками. Женщина, чтобы успокоить мальчонку, стала медленно раскачиваться и петь колыбельную. Малыш замер, прислушиваясь, потом снова остервенело потребовал молока. Стеша заплакала, тихо, также, как плакала только что эта девочка. Зачем на них свалилось всё это?.. Зачем дана была жизнь Егорке, если не может она, Степанида, эту жизнь взрастить?! Зачем катится этот проклятущий вагон, смрадный, душный, темный, куда он везет своих узников, где оставит их, чтобы не вернуться за ними никогда? А еще болела душа за Мишу – где он сейчас, жив ли? Он ведь даже не знает, что у него родился сын, что похож он на батю своего и носом, и круглым, мягким подбородком, и широко поставленными, темными глазками, и ушами–плошками, просвечивающими розоватой дымкой… Ирочка отца тоже давно не видела, скоро начнет забывать… Страшно… Стеша, раскачиваясь и постанывая, не заметила, как к ней подошла Настя. Девочка встала рядом и принялась тихо причмокивать, подражая Егорке, а потом, тронув женщину за плечо, вынула из бидона и протянула Стеше две больших, сочных сливы. Синие, с фиолетово–малиновыми боками, разделенные бороздкой на две части, они, как два яйца невиданной птицы, лежали на протянутой руке, того гляди вылупится из них диковинное создание… — Ешь! — кивнула Настя и показала глазами на шевелящийся платок. — Ешь, ему надо молочко! Стеша замерла, удивленно таращась то на девочку, то на плоды в ее руках. — Откуда? Ты сама ешь, дай еще Ирочке. Кушайте, девочки, кушайте! Быстро! Стеша заметила, что к ним уже идет конвойный, услышала, как свистят солдаты, собирая своих узников–пассажиров и запихивая обратно в вагоны. Настя сунула сливу Ире в рот, вторую быстро спрятала за щекой у себя. Желудок предательски сжался от необычного, кисловатого вкуса, Ира стала икать, испуганно таращась на подходившего мужчину. — Эй, чего сидишь? А ну марш в вагон! Разбежались, как саранча, тараканы рыжие вы, вот кто! — ругался конвойный, глядя куда–то мимо вставшей Степаниды. — Это ещё кто с тобой? Лишних не берем, вас–то кормить нечем. А ну девчонка, пошла прочь! Он замахнулся на Настю, та увернулась и снова встала рядом со Стешей. — Разрешите, со мной поедет девочка? — тихо залепетала Стеша. — Зима скоро, ну, куда ей теперь? Мать, говорит, вчера под поезд попала… Сиротка совсем, да будьте же вы хоть немного милосердны! — Чего? К кому милосердие я должен проявить? — развернулся к Степаниде мужчина. — Мож к тебе, жене предателя? Или к ней вот? Не должно вас вообще на свете быть, всех бы к стенке! Всех! Мужчина разъяренно махал кулаками, крича и ругаясь. Он схватил Иру за волосы и подтащил к себе. Девочка завизжала, стала брыкаться, но потом обмякла, слишком больно было двигаться. — Дяденька! Отпусти девочку, отпусти, Христом богом прошу, отпусти кровиночку! — Стеша плюхнулась на колени, стала ползать и хватать мужчину за ноги, реветь и закатывать глаза. И тут сбоку подлетела Настя, впилась зубами в руку, держащую Ирины волосы, и повисла, смело и свирепо глядя вверх, в лицо обидчику. Тот растерялся, разжал от боли пальцы, Ирочка юркнула к матери и заплакала еще громче. Состав дал очередной свисток, созывая оставшихся пассажиров. Как добежали до вагона, как вскочили внутрь, подтягиваемые сверху чьими–то сильными руками, как забились в угол, чтобы отдышаться, Степанида не помнила. Ее лицо, всё еще перекошенное от страха за дочь, было мокро от слез. Сев на пол, Стеша закрыла глаза, правой рукой нащупав рядом с собой Ирочку, левой – Настасью. Теперь у нее две дочки. Две, кто бы и что не говорил. И Миша, когда вернется, а он обязательно вернется, будет Насте папой. Так говорила в Стеше простая её, бабья, человеческая натура, а может уж и не человеческая, животная, тигриная, призванная защищать своих детенышей зубами и клыками от любой беды… …Следующие три дня ехали без передышки. Женщины стонали и толкались, набитые в душном, темном вагоне. Еды им не давали. — Знать, конец наш пришел, — на удивление спокойно, даже умиротворенно как–то сказала сидящая рядом со Степанидой женщина, кутающаяся в теплое зимнее пальто. — Спустят сейчас под откос, и полетят наши души, вспорхнут высоко–высоко, белыми ангелами. — Да что вы такое говорите! — возмутилась Стеша. — Девочек моих не пугайте! Скоро приедем, ребятки, скоро! Она ласково прижала к себе полусонных Иру и Настю, провела руками по их спутанным волосам. — Вот приедем, баньку истопим, вымоемся, красивые платья наденем… — шептала она Ире на ухо. — Ты врешь, мама. Зачем? Ясно же, что дальше только хуже, что… — Молчи! Молчи, девочка моя! — Стеша легонько постучала по Ириному носу. — Всегда надо в хорошее верить. И надеяться. Сколько уже всего доброго у нас с тобой было! Настеньку встретили, ты глянь, какая куколка! — женщина кивнула на прильнувшую к ней девочку. — Живы, не болеем, а что еще нужно… Ирина недовольно пнула за маминой спиной названную сестру. Та вздохнула во сне и еще теснее прижалась к теплой Стешиной груди. А там, в платках, спал Егорка. Сил плакать у него уже не было. Требовательное детское естество его будто сдалось, уступило место вялому существованию без борьбы и возмущения, как будто переняв настроение сидящих в темном вагоне женщин… Ира уснула. Она видела летящего над полем коршуна. Он кричал и плакал, высматривая добычу, потом резко бросался вниз, выставив вперед когти, исчезал в траве, но лишь на миг, а потом взмывал в небо. Добыча ускользнула, он промахнулся… Потом она видела отца. Он шел по дороге к их дому, махал ей рукой и улыбался. Папа был высокий, с широкими плечами и мощными, жилистыми руками. Он тяжело ступал по пыльной дороге, неся за плечом мешок. Там гостинцы для Иришки и матери. — Папа! Папа, у нас же еще Егорка! Ты ему тоже привези! Молочка бы ему, у мамы совсем нет! — кричала отцу Ира, срываясь с места и быстро перебирая ногами в легких сандалиях. — Егорка, он родился недавно, он совсем маленький! Отец остановился, грустно глядя на дочь, потом покачал головой. — Нет у меня сына, нет… — Что ты, папа! Егорушка! Он на тебя похож, ушки такие же, ты погляди! Пойдем в дом! Ира тащила отца за собой, к дому. А на пороге его уже ждала жена, Степанида. На руках она держала кого–то. Ира пригляделась, потом замерла, в ужасе вскрикнув. Стеша держала на руках Настю. Эту страшную, чужую Настю! Прижималась девчонка к женщине, ластилась, а Стеша целовала ее в щеки и ласково что–то шептала. — Нет, мама! Нет, опусти ее на землю, она не наша! Егорушку возьми, братика моего на руки возьми! Но Степанида не слышала ее. И не плакал давно Егорка, не напоминал о себе тихим писком… … Состав заскрипел, дернулся, остановился. Ира вздрогнула и проснулась. — На выход! Кому сказано, на выход! — тяжелая дверь отъехала в сторону, впустив внутрь блеклый свет рождающегося утра. С неба падал мелкий, неуверенный снег. Он ложился на черную, мерзлую глину, как будто делая этот мир чище и светлее. Ветер крутил белую крупу, кидал её в глаза, заметал за воротники и облизывал своим шершавым, колючим языком голые женские руки. Солдаты, сами озябшие и втягивающие голову в плечи, помогали обессилившим женщинам выйти наружу. — Стройся! А ну быстро! На перекличку! Пассажирки, толкаясь и падая на землю, еле–еле вытягивались в неровную, с прорехами, линию. Степанида, прищурившись, смотрела в небо. По ее щекам то ли текла вода от растаявшего снега, то ли слезы это были. — Мама, не плачь, пожалуйста! Нельзя сейчас, заругают! — Ира вытирала мамино лицо ладошками, дула на них, чтобы согреть, а потом снова прижимала к маминым щекам. — Плохо, девочка моя… Егорушка наш… Ира отдернула руки, как будто обожглась о стянутый на материной груди платок. Настя, всё это время молчавшая, прибывающая в каком–то полусне–полуяви, встрепенулась. — Мальчик? Он жив, слабенький, плохо ему, но живой. Не плачь, тетя Стеша! — А ты не лезь! Не тронь мою маму! — Ира зло оттолкнула руку Насти. — Не нужна ты тут вообще! — Ира! Ира, что ты! Она такая же девочка, как ты! Ей тоже страшно, ей нужна наша помощь. Почему ты такая? — Потому что из–за нее ты совсем про меня забыла. Всё ей крошки совала, её гладила, обнимала, а я в сторонке сидела. Прогони ее, мама! Стеша шикнула на дочь, потому что поймала на себе строгий взгляд ведущего перекличку мужчины со списками в руках. После того, как все фамилии были проверены, а вагоны освобождены от болеющих и ослабших, женщинам было велено ждать. Прошел час, второй, третий. Стоять на морозе было тяжело. Стали присаживаться прямо на землю. Стеша отошла чуть в сторону, пристроилась на валяющемся у сторожки бревна, осторожно развернула платок, вглядываясь с бледное лицо Егора. И застонала, закусив губу, завыла, уже не стесняясь своего горя. На нее стали оборачиваться. Кто–то шептал, что, мол, и лучше так, что нечего мальцу мучиться, зима впереди… — А ну цыц! — услышала Стеша за спиной, потом сильные руки, легко подхватив женщину, втянули ее в темную сторожку. — Ну, чего смотрите, марш за мамкой! Ира и Настасья, испуганно глядя на косматого, хмурого, в надвинутой на глаза шапке мужчину, бородатого и краснолицего, вскочили и забежали внутрь. …В доме было тепло, даже жарко. Стены, выкрашенные в светло бежевый цвет, были чистыми и как будто только что вымытыми. На полу, подводя к круглому столу, лежала дорожка, полосатая, домотканая. В углу комнаты располагалась печь. Не такая, к какой привыкла Ирина, а маленькая, просвечивающая по стыкам конструкции оранжевыми всполохами. Труба, врезаясь в окошко, выходила наружу, надвинув на самую верхушку смешной красный колпачок. За заслонкой в печи плясали язычки пламени, трещали лопающиеся щепки и огрызки поленец, выпуская наружу снопы искр. Степанида застыла у порога, приложила руки ко рту и тихо всхлипывала. Дочери, схватив ее за юбки, напряженно следили за незнакомцем. А тот, скинув валенки и повесив полушубок на гвоздь, прошел вперед, потоптался не много у стола, обернулся и сказал, обращаясь к Стеше: — Полно реветь! Там вода, здесь хлеб есть, мясо вяленое. Тихо сиди, мальца вынимай, да вынимай же! Совсем задохся он там у тя, сама не мылась, что медведь лесной, грязью заросла! Вот таз тут, ребёнка искупай, водичкой пока отпаивай, я мигом. А вы, девки, чего приуныли! Раздевайтесь, умывайтесь, хлеба по куску возьмите. И еще.. Ай, ладно, после всё! После! Мужчина вдруг схватил ружье, какие–то документы и выскочил на улицу. Стеша, Ира и Настя удивленно переглянулись и бросились к окошку. Их спаситель сначала исчез в домике, что половиной своей уходил в землю, видимо, хранилище. Потом, повозившись там, вышел наружу, неся в мешке что–то тяжелое, поискал глазами начальника поезда и смело направился к нему. Они долго о чем–то говорили, спорили, начальник мотал головой, краснея и скаля беззубый рот, сторож вкрадчиво совал ему в руки гостинец. Наконец сговорились, видимо, потому что начальник, вынув из кармана карандаш и послюнявив его, что–то почеркал в списках и махнул рукой. Степанида, как велел незнакомец, вынула Егорку, положила его на стол, развернула, растерла скукоженное тельце и сунула ему в рот мякиш хлеба, закрученный в тряпку и смоченный в теплой воде. Мальчонка часто–часто задышал, его животик, то опадая, то надуваясь шаром, трепыхался в такт чмоканью. Стеша, Ира и Настя, обступив стол и затаив дыхание, смотрели на Егора, а он, словно чувствуя свою значимость, засопел, краснея, а потом распахнул глаза и удивленно икнул. — Бабы… Ну, бабы… Я что сказал сделать?! Да вы его загубите! Нет… Ну, мать! Ну, мать! — раздалось у Стеши над самым ухом, она вздрогнула и повернулась на голос. Перед ней, согревая дыханием руки, опять стоял сторож. За Егоркиными гримасами никто не заметил, как он вернулся. — Кольцо замороженного молока, мясо медвежье, отборное, масла кусок и яблоки вяленые — вот сколько вы мне стоили. Ну, не беда. Всё, теперь нет вас более, не числитесь, будете тут жить. Со мной. Пока так, а потом посмотрим. Меня Андреем Гавриловичем звать. Он изучающе смотрел на Стешу, на ее лицо, словно разгадывая, хорошую ли женщину спас он сегодня? Не прогадал ли? — Степанида, — кивнула женщина. — Это дочки мои, Ирочка и Настя. Зачем вы это сделали? Что нужно от нас взамен? Шутка ли, ссыльных спасли, мы ж с клеймом, мы ж… — Что нужно? А ну дай подумать… Может, чтобы не гибли вы тут, как мухи, чтобы не копать землю нашу, не прятать туда сестер и матерей… Своих я год назад похоронил, больше не могу… Не могу… Живите, слышите, живите! Мирно, дружно, растите, деток рожайте, чтобы не стало однажды пусто на нашей земле… Страшно это… Андрей Гаврилович сначала чуть ли не кричал, бил кулаком о стол, потом смутился от своей горячности, отвернулся, закашлялся, пряча лицо в руках и стирая со щек слезы. — Спасибо вам… За девочек спасибо… Господь нам послал вас, Андрей Гаврилович! Есть добро на свете, есть, и больше его, чем зла! Ира, Настасья! Девочки! Они обнялись, застыли так, как будто слушая стук своих сердец, а Андрей смотрел на них и вздыхал. Попали люди в жернова, трудно им, всем не поможешь… Ну, хоть этим… Он заметил Стешу, еще когда всех выгоняли из вагонов. Встав у сторожки, Андрей наблюдал за тем, как Степанида пытается укутать потеплее своих детей, как хватается за свою грудь. У Андрея уже были дети, он сразу понял, что женщина прячет в складках одежды… Он даже не думал толком, а просто забрал их к себе. Так подсказало сердце… … Егорка медленно шел на поправку. Андрей Гаврилович на удивление ловко и складно тятькал его в своих огромных ручищах, делал какие–то замысловатые массажи, клал на живот и растирал спину пахучими мазями. Степанида тихо сновала по сторожке, прибиралась, готовила еду, потом, по велению хозяина, садилась и прикладывала Егорку к груди. — Молоко надо! Молоко чтобы у тебя было опять! Материнское молоко ничем не заменишь. Стеша кивала и, замерев от восторга, смотрела на Егорку, усердно работающего мягким ртом. Андрей Гаврилович стоял тут же, сунулся даже однажды поправить мальчонке голову, Стеша смутилась, залилась краской, запахивая рубаху. — Ладно, извини. Смутил тебя? Дык… Ну, не буду, не буду… Эй, девчульки, что приуныли? — окликнул он Иру и Настю, сидящих на лавке у окошка. — Нечего просто так время терять. Берите книги, читайте, набирайтесь уму–разуму. Вот тут у меня про всякое – про лес, про сказки, про то, как жить нужно… Ира взяла книгу и стала читать вслух, поглядывая на мать. Всё ждала, что Стеша похвалит ее, но та будто и не замечала, вся погруженная в Егоркино созерцание. Настя, подскочив, прижалась к женщине, замерла, закрыв глаза и дыша часто–часто. — Ты что? Испугалась чего? Ты зачем это?! — Степанида испуганно вырвала свою руку. — Настя? Что случилось? Но девочка молчала, только быстро–быстро мотала головой. А за окном гудел, прощаясь со станцией, очередной поезд… — Что ты, не поедем мы никуда! Не поедем! Тут останемся, сейчас дядя Андрей лампу зажжет, будет вам театру показывать! Сторож, поставив керосинку напротив стены, протянул в желтое пятно руки и стал изображать затейные фигурки. То собачка у него, то кот–мурлыка, то петух, то гусь гогочет. Девчонки смеялись, что только с лавки не падали. А потом пришел какой–то человек, долго шептался с Андреем, рассматривал краем глаза Степаниду, девочек, что–то спросил. Андрей Гаврилович строго одернул его, мол, какое твое дело, потом, поразмыслив, отвел гостя в сторонку, вкрадчиво что–то доказывал, уговаривал. Мужчина кивнул и ушел. — Всё, договорился о документах для вас. Человек проверенный, надежный. Справит быстро. — Да какие ж на нас документы?! Мы же, вроде как, и не живы теперь! — удивилась Стеша. — Будете под моей фамилией. Вы – за жену, девочки за дочерей. Поверьте, это необходимо. Здесь часто бывают проверки, места–то пересыльные, беглых ищут. А вы без бумаги… Не обижайтесь, Стеша, так будет лучше! Так не стало больше на свете Степаниды Аркадьевны Кудряшевой, не было Ирины Михайловны, да и Насти–сиротки тоже. Все они в списках с пометкой «умерли в пути до места назначения» исчезли с лица земли. Списки те положены в надежный сейф, поезд тот давно уж уехал, не оставив следа… … По ночам Настасья видела мать. Та бежала по улице их деревеньки, а Настя спешила ей навстречу. Девочка очень старалась, но расстояние между ними никак не сокращалось. Настя звала, кричала, плакала, а потом просыпалась, потому что Ира тормошила её за плечо, шипя, чтобы замолчала. — Ты что?! Полоумная такая, орешь на всю избу! Мама только легла, Андрей Гаврилович приболел, а ты! — Ира шлепнула девчонку по щеке, та ойкнула от неожиданности. — Я маму видела во сне… Я скучаю по ней, Ирочка, очень скучаю… Она мне обещала бусики принести, на рынке выторговать и принести. Я так их хотела… — Что вы делали на той станции? Вы там живете? Где твой отец, родня? Ты хоть что–нибудь знаешь? Ира говорила по–взрослому, так, как ее выспрашивали в школе перед тем, как за ними с матерью пришли домой… — Мы там жили, ну, немножко жили, недавно только приехали. Мы часто уезжали, мама так велела… — Откуда у нее деньги? На бусы откуда? Кем мама твоя была? Ира вспомнила, как тяжело было им с матерью, когда забрали отца, как Стешу выгнали с работы, как родился Егорка, и им не на что было купить еды… — Не знаю, мама не говорила… Настасья не будет рассказывать этой строгой, взрослой девочке, что мама была воровкой, что приносила она домой смыкнутые с прилавков на рынке вещи и продукты. Ира тогда прогонит Настю, расскажет всё своей матери, и та тоже перестанет любит девочку… — А ну спите, трещотки! — гаркнул из своего угла Андрей Гаврилович. — Завтра в лес поедем, на дальнюю заимку, всё вам покажу, белок поищем. Спите! Ночь тихим дегтем разлилась по миру, спрятала, скрыла беды и горе, зажгла на небе серебристые звезды, сдернула занавеску с луны, и та вспыхнула своим ярким, холодным светом. На пол сторожки упал квадрат света, исчерченный полосками, где–то залаяла собака, завозился в люльке Егор, Степанида, вздохнув, встала к нему, забрала к себе на кровать. Дрова в печке уже прогорели, стало холодать… Ближе к утру за окном загудел состав, Андрей, вскочил, быстро оделся, набросил на спящую Стешу свое одеяло, на девочек – телогрейку, зажег фонарь и, накинув полушубок, вышел на улицу. Солнце еще только –только обозначилось красной полосой на горизонте. Потом раздались выстрелы, крики, топот ног по скрипящему снегу. Стеша испуганно вздрогнула, перекрестилась и, обняв ребятишек, уставилась в окошко. — Что?! Что там?! — Ира старалась рассмотреть бегущих людей, но Степанида отталкивала её, а сама щурилась, силясь заметить Андрея в темноте. Всё смолкло где–то через полчаса. А сторож всё не возвращался. — Сидите здесь, Егорушка если заплачет, дайте ему попить! — велела женщина, а сама, одевшись потеплее, выскочила на улицу. — Мама! Не ходи. Не смей, мама! — Ира бросилась за Степанидой, но та только зыркнула на нее, затолкав обратно в сторожку. Андрей Гаврилович, держась за стену, медленно шел к своему дому. Мужчина то и дело останавливался, хватался за ногу, смотрел вниз, потом, чертыхнувшись и зажав во рту рукав овчинного полушубка, вздыхал, делая очередной шаг. За ним по белому снегу тянулась красная дорожка, точно нитку кто–то привязал к беглецу и тянет теперь из него саму жизнь… — Да что же это! — Степанида подбежала к сторожу, то и дело поскальзываясь и падая на колени. Валенки, что отдал ей Андрей, были великоваты, болтались на ноге, вихляя и проваливаясь в сугробы. — Батюшки! Аааа! — она закричала, было, потом замолкла, и, подставив мужчине своё плечо, повела домой. — Заключенных привезли. Они бежать. Конвой палил во все стороны, не видно ж ни зги. Вот, попал и я под раздачу… Ничего, ничего, зарастет, наука мне будет… — сумбурно рассказывал Андрей, ковыляя рядом со Стешей. Захлопнув за собой дверь и усадив Андрея Гавриловича на кровать, Женщина запалила керосинку и растерянно спросила: — А дальше–то что делать? Ира и Настя испуганно жались в уголке. Настя всё хватала Ирину за плечо, но та сбрасывала её руку. — Да не трогай меня! Убери, отстань! — Мне страшно! — Настя огромными, влажными глазами смотрела на сестру. — Там кровь… — Ничего, девонька, это не беда. Мамка твоя сейчас возьмет спирт, там, в бутыли стоит. Стеша, ты же знаешь? Та кивнула. — Надо вынуть пулю. Я скажу, как. Ты только не бойся, я не буду кричать, не стану пугать вас… Степанида плеснула спирта на освобожденную от одежды рану, потом, как велел Андрей Гаврилович, дала ему самому выпить целый стакан, нагрела на огне щипцы. Руки женщины тряслись, зубы стучали. — Мне не больно, Стешенька, не больно, родная! — шептал, обливаясь холодным потом, Андрей и стискивал побелевшими руками простыню. — Немножко осталось, вот, нащупай её, свинец–то найди, вынимай. Умница! Ну, Гиппократ, не меньше!.. … Когда всё было кончено, и Андрей забылся сном, Стеша быстро выстирала окровавленную одежду, а потом сидела рядом с кроватью больного, чутко улавливая звук его дыхания. — Мама! Он умрет? — Ира топталась рядом, не желая ложиться спать. — Нет, детка, что ты! Всё уже хорошо, дядя Андрей поспит и снова будет веселым. Не бойся! Настя, встав рядом и прикоснувшись к щеке мужчины, на миг закрыла глаза, словно прислушиваясь к своим ощущениям или каким–то ей одной ведомым голосам, потом улыбнулась. — Дядя Андрей не умрет. Долго не умрет. Он просто отдыхает. — Тебе почем знать?! Да кто ты такая? Иди спать, малявка! — взвилась вдруг Ира. Она заметила, как глядит на Настьку мать, как теплеют ее глаза, лицо становится добрым, ласковым. — Ира, перестань, за что ты её? Она хорошая девочка, маму потеряла… Надо милосердной быть! — Да? А я, мама? Меня ты хоть раз пожалела? Ты с Настькой только и сюсюкаешь, а про меня забываешь. Ей да Егорке всё достается, а мне ничего. Зачем она спит рядом со мной? Ты спросила, хочу ли я этого?! Я папке всё расскажу, он её выгонит! Степанида, вдруг размахнувшись, ударила Иру по щеке. Та охнула, отлетев к стене, а потом, скуля, забралась на кровать, укрылась с головой и затихла. Настя заплакала, заерзал к колыбели Егор. Стеша растерянно сидела, опустив голову на грудь. Ей было стыдно, но сил что–то доказывать и объяснять дочери уже не было… На следующий день, после завтрака, пока Степанида снимала с веревки заиндевевшее белье, Андрей, тихо позвав бледную, грустную Иру, попросил дать ему воды, а потом, поймав руку девочки, прошептал: — Ты на мать не серчай. Ей тяжело, женщина она, слабая. А раз ударила, значит, совсем невмоготу стало… Бьют от слабости, от безысходности. Прости ее. Матери сейчас помочь нужно, друг за дружку держаться. Она тебя любит. Ты не представляешь даже, как любит! Так, что умереть за тебя готова она. А сердце материнское, девочка, оно не делит детей – свои, чужие… Все её, все вы, пусть не через её нутро вышедшие. У нас с Анюткой, женой моей, девять деток было… Девять… А наших только трое. Остальных Аня со станции привела, приютила. Вот так и жили, пока… Пока…Ладно, иди, Ириша. Поспать хочу… Он погладил Иру по плечу, та потупилась. — Мне не нужна чужая сестра, у меня Егорка есть, — прошептала она. — А ты ей очень нужна… Такая вот жизнь… — Андрей отвернулся, вздохнул и забылся глубоким, тяжелым сном… … Степанида села заштопать детские чулочки, когда в дверь грубо постучали, потом, не дождавшись ответа, вошли трое мужчин. — Всем встать! — скомандовал стоящий впереди. — Всем, кто в доме есть, сюды выйти. Стеша замерла, испуганно разглядывая гостей, Ира и Настя спрятались за матерью. Андрей Гаврилович, медленно повернувшись на кровати, сел, свесив раненую ногу, и прищурился. — Это кто ж вы такие будете? — спросил он, смело глядя в глаза гостям. — А мы власть! — Какая–такая власть? Из какого города–уезду? — усмехнулся Андрей, показав Стеше глазами, чтобы увела детей. — Тебе какая разница? Документы имеются у тебя? У бабы твоей? Беглых ищем. Не укрываете? — Да что ты, какие тут беглые?! Это из–за той кутерьмы на станции? Не, я вот сам пострадал, кинулся, было, ловить, да всадили мне пулю аккурат в ногу. Если б кто тут был, или жинка моя, Стешка, бы прятала, тут же вам отдал! Ишь, изверги, супротив власти пошли! — Андрей погрозил кому–то невидимому кулаком. — Жена, значит, твоя? А ну выйди сюда, на свет покажи рожу–то! — один из гостей схватил Стешу за плечо и вытащил к лампе. — А я её совсем другой помню! А еще помню, как помирала она там, на путях, когда ринулась на нас, мол, «братцы, да что же вы делаете…» И детей твоих помню. Врешь ты, Андрюша! Мужчина с силой толкнул Степаниду на пол. Та упала, даже не пискнула, отползла к Ире и Насте, затравленным зверем глядя на гостей. Вот сейчас заберут их, опять посадят в поезд или погонят прямо так, по снегу, без теплой одежды, в тайгу, в глушь… Господи, спаси! Пусть хоть детей не тронут! Андрей Гаврилович, встав и выпрямившись во весь свой могучий рост, смело глянул на Петра, того, что был в этой шайке главным. — Петя, а не высоко ли ты скакнул? Из простого стрелочника да в начальники, а? У жены моей и детей документы есть, вот погляди. Пётр уставился в сунутые ему под нос бумаги, усмехнулся. — Знаем мы, как такие документики делаются. Сожги и выкинь! — Ладно, чего ты хочешь? — спокойно спросил Андрей Гаврилович. — Всё, что у тебя есть. Харчи ребятам, одёжу. — Понятно. Еды и у самого много нет. Степанида, принеси там, в погребе, ребяткам еды. Хлеб сегодня ты пекла, тоже отдай. Женщина встала, кивнула и исчезла в темноте холодного погреба. Скоро она вылезла оттуда с туго увязанным мешком припасов. — Вот, гости дорогие, всё вам. А вот это особо! — Стеша вынула из ушей сережки и протянула мужчинам. — Ну, велика хозяйка у тебя, велика! — довольно кивнул Петр, сгреб с ее руки украшение и положил к себе в карман. Сережки эти подарил ей Андрей. От жены остались. Хотел приятное сделать… Мужчины уже собирались уйти, но тут Пётр обернулся и, усмехнувшись, проблеял: — А поцелуйтесь–ка! Андрюша, жену надо любить! Жарко, нежно! Ну, давай! Андрей Гаврилович улыбнулся, подозвал Степаниду поближе к себе, обхватил ее лицо своими грубыми, огромными ручищами и поцеловал прямо в губы. Так он и жену свою не целовал, столько чувства было в этом поцелуе… Стеша раскраснелась, виновато посмотрела на дочь. Та, глотая слезы, отвернулась, а Настя закрыла ее собой, будто и не противно было Ире наблюдать, как мать с другим целуется… Гости ушли, гогоча и толкая ногами двери. В комнате повисла тишина, прерываемая только Егоркиными вздохами. — Прости, так нужно было! — прошептал Андрей, положив руку Стеше на плечо. Та кивнула. Лицо до сих пор горело от прикосновения его бороды, а сердце не могло уняться, всё билось, бежало галопом куда–то. Женщине было стыдно за себя, за свои вдруг нахлынувшие чувства, за то, что позволила себе на миг быть счастливой, как когда–то давно. — Вам нужно уходить. Они всё равно донесут, что вы здесь обретаетесь. Петя человек гнилой, жестокий, от него пощады не жди. За день всё подготовлю и отвезу вас кое–куда. Будете пока в деревеньке одной жить, в лесу, до весны, а там поглядим. — Не доедем, Андрей Гаврилович! Ну куда мы с Егором?! — запричитала Стеша. — Да и девочки слабенькие еще! Мужчина тогда строго, тяжело глянул на нее. Верещит, трепещет, а ведь спасать детей надо, любыми способами! — Молчать! Слушать меня и молчать! Стеша сникла. Много всего сейчас было перемешано в ее душе – и стыдного, и светлого, и страшного. Всё бурлило, подкатывало к горлу рыданиями, заставляло губы шептать молитвы, а руки искать успокоение в домашних делах… … Ира, забравшись в телегу, держала на руках укутанного Егора, Настя сидела рядом, привалившись к плечу сестры и дремала, Андрей шел впереди, ведя лошадь под уздцы, Степанида толкала телегу сзади, помогая переезжать глубокие сугробы. Зимний лес трещал и посвистывал морозными переливами, падали сверху потревоженные ветром охапки снега, где–то бил крыльями филин, ухая и недовольно клёцая. — А ну как волки! — испуганно прошептала Ира. — Им тоже есть нечего, нас разорвут! Настя подняла голову, огляделась и спокойно ответила: — Нет, Ириш. Нет тут волков, тут никого нет. Только мы. — Откуда ты знаешь?! Всё–то у тебя так просто и хорошо! — хмыкнула Ира. — Просто знаю, и всё. Дядю Андрея жалко только, как он без нас… Девочка грустно посмотрела на спину идущего впереди мужчины. — А ну тихо! — гаркнул на них Андрей Гаврилович. — У леса тоже уши есть. Нечего тут болтать попусту. Стешка, Егора покорми, вишь, мается! Степанида послушно забрала у дочери младенца и пристроилась на краю телеги. — Дядя Андрей! — Настя потянула мужчину за рукав. — Нельзя тебе возвращаться, беда будет! Ты с нами уходи. Я хочу, чтобы мы все вместе жили. — Не могу я, Настасья, вам хуже сделаю… Андрей привез Стешу с детьми в глухую, стоящую вдалеке от дорог и охотничьих троп деревню, завел в один из дворов. Там их встретила согнутая пополам и опирающаяся на палку женщина. Она исподлобья поглядела на новых жилиц, оценивая, видимо, хороши ли работницы, потом кивнула, увидев в руках у Андрея Гавриловича мешок с провизией. — Документы у них есть. На меня записаны, — услышала Степанида шепот мужчины. — Ну что ты так смотришь на меня, мама! Я не предавал Анютку, детишек не предавал. Хотя бы этих спасти… Женщина вздохнула, сунула мешок под стол, потом, притянув сына за рукав ближе к своему лицу, поцеловала его в лоб, потом, быстро смахнув слезы, велела уходить, а женщине и ребятишкам – зайти в дом… Тамара Федоровна, мать Андрея, продержала у себя Стешу с детьми долгих три года. Она научила их всему, что знала сама: когда какую траву использовать, какие коренья заваривать, как сделать одежду и лечить хвори, как жить в лесу и бить зверье так, чтобы не попортить шкуры… Приглядывалась она к Степаниде. Нравилась ей эта женщина – ловкая, работящая, с дочками своими ладит, сына возле подола не держит, самостоятельности учит. О семье, о муже не спрашивала, как–то неловко было. Стеша рассказала ей всё сама. Как–то летом, на изломе жаркого дня, когда из леса наконец поползла вместе с росой долгожданная прохлада, женщины сели на лавку у крыльца. Стеша сначала молчала, а потом как прорвало её. И о Мише рассказала, и как его увели, как кидалась она в ноги следователю, умоляла разобраться, как пришли и за ней самой… — Девочки обе твои? — спросила Тамара. — Ира моя. Настю мы на станции подобрали. Без матери осталась, говорит, погибла мама. Сиротка, жалко мне ее стало, вот и потащила за собой. — Врет, — спокойно сказала старуха. — Что? Кто врет?! — испуганно переспросила Стеша. — Настасья твоя врет. Жива ее мать. Не ищет ее, пьянствует. Но жива. Девчонка просто сбежала от неё. — Да как же так?! Да от своей родной матери… Это ж горе какое! — Это для тебя горе. А для той одним ртом меньше. Вы когда домой поедите, ты мне Настю оставь. Сила в ней есть, будущее она видит. Пригодится её дар, только воспитывать его нужно, чтобы не во вред пошел… — Да куда ж мы поедем… Поди, и нет дома нашего… — Стеша вздохнула. — Есть. Всё есть. И Михаил тебя искать будет. Найдет, руки захочет на себя наложить, ведь по спискам–то вы покойники. Надо ехать тебе, спасать мужика своего. Только фамилию нашу, Андрееву фамилию береги. Через неё вам удача будет. Не меняй фамилии, поняла? Помогать вам буду, как родне своей. Ну? Тамара Федоровна строго посмотрела на жилицу. Та быстро кивнула. Миша будет жив, ее искать будет! — Да когда ж нам ехать? — спросила Степанида. — Скажу, когда. Не жди, не скоро… Время то тянулось, то бежало ручьями между пальцами, утопая в делах. Работали на вспаханной, отвоёванной у леса земле, заготавливали сено, ухаживали за скотиной, собирали ягоды и грибы, а вечерами сидели в полутемной светелке и слушали страшные сказки бабы Тамары. Та, стуча пестиком о дно ступки, перемалывала какие–то коренья, готовила снадобья и говорила, говорила, говорила… Засыпал на руках у Стеши Егорка, клевали носом девочки, а Стеша слушала, не смея отвлечься… Настя уже так не злила Ирину своим присутствием. Тамара как будто отводила девочек друг от друга, давала поручения, заставляла сидеть по углам и прясть тонкие нити для зимней поддевы, времени на разговоры было мало. Ира, не найдя в деревеньке себе подружки, даже стала сама тянуться к Насте, чем несказанно радовала мать. Теперь девочки шушукались перед сном, клали рядом с собой самодельных, набитых соломой кукол, баюкали их, пели колыбельные и слушали, как воет ветер в печной трубе. Настя перестала видеть во сне мать. Порвалась та ниточка, та паутинка, что связывала их сердца. Девочка окончательно отделилась от своего прошлого, оставила его там, на полустанке, зная, что ничего плохого с матерью не случится… … — Пора! — сказала однажды утром Тамара, накрыв на стол и раздернув шторки на окнах. — Собирайся, Стеша, Андрей приедет сегодня за вами, довезет до станции. А там на поезд сядете, домой тебе нужно. — Но… Как же… — пыталась возразить Степанида. Бросать здесь Тамару Федоровну ей совсем не хотелось. Старушка стала сдавать в последнюю зиму, много болела, кашляла, как будто высохла вся. — Я тебя предупреждала. Теперь пора. Всё равно прогоню, другая душа зовет тебя, мне нельзя перечить. Настю оставь, Ирину и Егорку забери. Ира удивленно посмотрела на мать, а Настя, спокойно обняв и поцеловав сестру, прошептала: — Да, баба Тома права. Нужно вам ехать, отец ваш вернулся! А я тут побуду еще. Мне интересно, да и спокойно здесь, ласково… Мне по душе это! Пока прощались, пока запрягал Андрей отдохнувшего коня в телегу, наревелись. Ира обнимала Настасью, та тянулась к Стеше, благодарила её, просила не забывать и ждать в гости. Сама Степанида, держа за руку Егора, с одной стороны радовалась, что едет домой, а с другой в душе ее опять рождался страх. Что их там ждет? Что скажет Михаил, узнав, что Стеша числится женой другого человека… — Не бойся. Разрешится всё у вас. Дай только срок. Мужик, он понятие долго формирует, обстоятельно. А как составит себе картину общую, так и пойдет всё по маслу! — наставляла Тамара, целовала Иришу, совала Егорушке куль с сушеными ягодками в дорогу. Последней попрощалась со Степанидой. Как с невесткой попрощалась, по всем правилам… Настя долго махала вслед Андреевой семье, потом плакала, уткнувшись в подушку и не отзываясь на Тамарины окрики. — Да чего ревешь! — наконец не выдержала хозяйка. — Вернутся они, через полгода вернутся. Михаил её уж совсем другой, не захочет он себе прошлую жизнь, будет брезговать ею. Сломали его, перекорчевали душу. Одни пеньки от любви былой оставили. Вернутся твои родные. Жди… … Как сказала, так всё и вышло. Найдя мужа, Стеша не узнала его. Выжжено всё в душе у него, одни головешки. Ни любить, ни детей нянькать, ни уважение к жене проявить, понять ее и выслушать так и не смог. Степанида терпела, а потом, как стал Миша руку на нее поднимать, собрала детей и уехала обратно к Андрею. Свекровь, была бы жива, осудила бы её, наказала презрением, но её уж давно на свете не было. А Андрей, как проводил гостей своих до поезда, так каждый день и ждал обратно. Мать ему ничего не говорила, сам чувствовал… Через два года Степанида родила еще одну дочь. Андрей попросил назвать её Анной, в честь первой жены. Стеша не возражала. Отстроили они себе дом, хозяйством обзавелись, детей, как выросли, в институты столичные проводили, только Настя уезжать отказалась. Так и жила она в глухой деревеньке, тайны бабы Тамары хранила, врачевала, надежду дарила. Стеша, сев вечером у окошка, плела кружева, как её Тамара учила, пела и благодарила судьбу за то, что послала на её пути столько замечательных людей, спасших, пригревших и одаривших теплом. А Андрей, глядя на жену, всё удивлялся, как смелости тогда хватило выкрасть её из поезда да документы новые справить. Чудно и смешно ему было, а еще страшно иногда, что потеряет он свою Стешу. В такие минуты Андрей теснее прижимал жену к себе, вдыхал ромашковый аромат ее волос и замирал, не смея побеспокоить ее сон… Автор: Зюзинские истории.