МОЛЧАЛА ГОДАМИ | Мария Любимова

— А помните, как наша Таня на Новый год утку сожгла? — Николай Петрович поднял бокал и обвёл стол взглядом, как командир обводит взглядом плац. — Мы чуть пожарных тогда не вызвали. Дым из духовки шёл, как из паровоза. Таня замерла с вилкой над салатом. Салат оливье. Она делала его каждый второй воскресный ужин уже двенадцать лет. За столом семеро: именинник, свекровь Валентина Ивановна, золовка Ольга с мужем Игорем, муж Тани Денис и сосед свёкров сверху — отставник Юрий Николаевич, которого Николай Петрович всегда усаживал напротив себя, чтобы было кому подпевать. Юрий Николаевич уже смеялся вперёд, авансом. — Она тогда сказала — новый рецепт, — Николай Петрович захохотал. — Представляете? Новый рецепт! Уголь на праздничный стол! Таня медленно отложила вилку. «Первая пошла, — подумала она. — Сколько сегодня — две или сразу десять?» — А ещё, а ещё, — свёкор постучал вилкой по бокалу, — помните, как она на корпоративе спела и слова забыла? Стояла красная, как помидор! А песня — простая ж

— Ой, я случайно разбила! Она же у тебя на самом краю стояла, Ритка. Я не хотела. Жанна стояла посреди кухни с веником и совком, и лицо у неё было такое, с каким люди сообщают о погоде. Рита не разулась. Так и вошла на кухню своей квартиры — в куртке, с пакетами, и пакет с картошкой поставила прямо на пол в коридоре, чего не делала никогда, потому что потом по всей квартире земля. На плитке лежали осколки. Белые, с синим ободком. Из шести чашек маминого сервиза осталось пять. Этот сервиз стоял в серванте в гостиной. Мама привезла его из Гжели ещё до Сениного рождения, везла на коленях всю дорогу и потом полгода припоминала, как ей было неудобно. Это была пятая случайность за полтора месяца. «Пятая, — считала Рита, глядя, как Жанна метёт. — Она же это специально делает. Или я уже сама себе напридумывала?» Вечером Гриша разбирал на кухонном столе чужую стиральную машину — точнее, её мозги, плату, которую принёс от клиента. Тут же, у локтя, лежал его второй телефон — старый, с треснутым

Начало рассказа здесь Тишина в трубке длилась секунду. Потом Игорь Викторович сказал: — Ваш сосед, Николай Ильич, подал новую жалобу. Теперь в областную администрацию. Говорит, что мы нарушили процедуру. Что вы не имели права устанавливать избушку до общего собрания. Что решение комиссии незаконное. — Но комиссия же проверяла, — сказала Женя. — И большинство голосов… И даже грант выдали… — Знаю. Но он требует отменить наше разрешение. Мы, конечно, будем отбиваться. Но это затянется на месяцы. А он, — Игорь Викторович вздохнул, — спокойной жизни вам не даст. Он уже подключил какого-то юриста из Твери. — И что мне делать? — Не знаю, Евгения Ивановна. Мы со своей стороны сделали всё. Но если областная администрация встанет на его сторону… Он не договорил. *** Женя положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в окно. Избушка стояла на месте. Но теперь казалось, что она висит на волоске. Она позвонила Даше. Рассказала. — Не отчаивайтесь, — сказала Даша. — Я сама свяжусь с администрацией К

— Прости, у нас дедлайн, я задержусь на час, — сказал Денис в трубку. Алина стояла на кухне и слушала. Он говорил это словно кому-то ещё, в сторону, не ей. Фоном гудел офисный шум. — Хорошо, — сказала она. — Я позвоню, когда освобожусь. И сбросил. Алина посмотрела на стол. Белая скатерть, которую она достала из шкафа. Пять длинных свечей в высоком подсвечнике — купила на прошлой неделе, когда случайно зашла в магазин с подарками. Курица с картофельным гратеном почти готова, Алина загустила соус, посыпала сыром и поставила в духовку дожариться. Всё как он любит. Дети уже поужинали. Старший, двенадцать, сидел в своей комнате с планшетом. Младший, девять, спал — она уложила его в половине девятого, почитала, поцеловала в макушку. Муж обещал прийти пораньше. Сказал, что проект почти доделали, осталось пару правок, он вырвется к семи. А в семь он позвонил. — Прости, мы почти закончили, но там один момент, я не могу уйти. — Ты сказал к семи. — Я знаю. Ещё час, максимум. — Хорошо, — повторила

— Значит, отказался. Женился — и стал тряпкой, — сказал Пётр Николаевич. Инна остановилась в дверях с гостевыми тапками в руках. Она ходила за ними в прихожую, к нижнему ящику тумбы, куда дочь Катя с вечера навалила кроссовки. Свёкор приходил домой, разувался, усаживался на кухню и всегда ждал, пока тапки поднесут. За те полторы минуты, что она разгребала кроссовки и искала второй тапок, за столом успело случиться это. — Пап, я сам так решил, — сказал Слава. — Ты сам двадцать лет ничего не решаешь. — Пётр Николаевич подвинул к себе салат и стал накладывать. — Тебе участок на работе дают. Люди, план, премия к окладу. А ты — «мне и так нормально». Это не твои слова, Слава. И кивнул на дверь. На Инну. Она поставила тапки перед его стулом, села на своё место и взяла хлеб. Про участок Слава ей дома не сказал. Ни в среду, когда он пришёл с работы и полвечера чинил Катин ноутбук, ни в четверг, ни в пятницу. Узнала за столом, вместе со всеми, между салатом и вторым. «Он что, правда из-за меня

Начало рассказа здесь Женя не спала всю ночь. Лежала в темноте, смотрела в потолок. Рядом на тумбочке лежало письмо из УК — она перечитала его раз пять. «Десять дней». Она считала не дни — она считала, что может успеть сделать за это время. В шесть утра села на кухню, заварила крепкий чай. Решила: сначала разобраться, что нужно сделать по закону. Потом — действовать. *** В девять она уже стояла у дверей управляющей компании. Секретарша с длинными наращенными ногтями подняла голову. — Вам к кому? — К начальнику. По вопросу самовольной постройки. Женя произнесла это твёрдо. Секретарша вздохнула, сняла трубку. Через пять минут её пригласили. Пётр Алексеевич — начальник УК — сидел за столом, листал какие-то бумаги. Увидел Женю, кивнул на стул. — Слушаю. — Я хочу узаконить избушку. Что для этого нужно? — Евгения Ивановна, — он сразу понял, кто перед ним и отложил бумаги. — По закону, любое сооружение на придомовой территории требует согласия всех собственников. Вы это уже знаете. — А если я

Полина сняла турку с плиты и налила кофе себе. Потом достала из сушилки вторую чашку и налила в неё тоже. Чашку она поставила на место у стены, где двадцать лет сидел Максим. Положила ложку справа, подвинула сахарницу. Рука с туркой остановилась только тогда, когда над второй чашкой пошёл пар. «Кому?» Разъехались дети одновременно. Максим жил в Воронеже с конца августа. Даша — в Москве, в общежитии, с сентября. В квартире было тихо так, что слышно было, как в холодильнике щёлкает реле. Полина села за стол. Вторую чашку не тронула. Поплакала несколько минуты, потом умылась над раковиной и вытерлась рукавом халата. Телефон лежал на подоконнике. Она написала сыну: «Сынок, как дела?» Ответ пришёл через час: «Нормально, мам, я занят». Написала дочери: «Дочка, ты поела?» Даша откликнулась сразу: «Мам, я на паре». Полина прошла в комнату детей и села на Дашину кровать. Покрывало она перестилала каждую неделю, вместе с уборкой, хотя на этой кровати с конца августа никто не спал. — Ты опять там

— Ой, Игорёк, ты такой смешной, — Лена засмеялась и накрыла ладонью его руку. — Я по вашему дому скучаю. Честное слово скучаю. Марина стояла с чайником над четвёртой кружкой. Кира ушла к себе полчаса назад и чай не пила. Воскресенье, октябрь, в кухне натоплено так, что открыта форточка. Игорь дорассказывал, как ездил к женщине чинить машину, которая не включалась: третий мастер за неделю, и все, конечно, бестолочи. Он умел рассказывать веселые истории. Он всегда так рассказывал: с паузой перед самым смешным, будто сам ждал, что получится. Лена смеялась дольше, чем длилась шутка. И смотрела на него, когда он уже замолчал. Секунду. Ещё секунду. Марина поставила чайник и убрала кружку Киры в шкаф. С чаем. «Когда она пересела на его сторону?» — Марина попробовала вспомнить и не вспомнила. Раньше Лена садилась напротив, у стены, там, где висит календарь. А теперь угловая табуретка была её местом, и никто этого не обсуждал, и сама Марина не замечала — до сегодняшнего дня. *** Двадцать лет на

Записная книжка лежала на самом дне коробки. Евгения Ивановна разбирала антресоли уже третий день. После смерти отца — а это было прошлой весной — всё откладывала. То ремонт у племянника, то прививки в поликлинике, то просто не было сил. А теперь, в апреле, села: иначе никто не разберёт. Дочери нет, сына нет, мужа нет — только она, Женя Орлова, бухгалтер на пенсии, шестьдесят два года, квартира на втором этаже, окна во двор. Коробка была отцовская, с надписью «Радиоприёмник "Океан"» на боку. Внутри — старые квитанции, пачка газет на резинке, дерматиновая папка. Из папки выпала книжечка. Книжечка была не отцовская. Коричневый дерматин, размером с ладонь. На обложке — переводная картинка, лиса с виноградом, такая полупрозрачная от времени, что лиса казалась нарисованной на стекле. Под картинкой — её собственное имя, обведённое два раза синей ручкой: «Женя». Женя села у окна, на табурет. Открыла наугад. И сразу узнала почерк. Свой — тогда ещё круглый, девчоночий, с петельками. А рядом — О

— Пересолила, — сказала Нина Фёдоровна и отложила ложку. — В прошлое воскресенье лучше было. Половник ушёл мимо тарелки, и щи капнули на скатерть. Марина промокнула пятно салфеткой и долила Аркадию Петровичу. Кастрюля стояла посреди стола на подставке, и Марина придерживала её через прихватку. За столом сидели семеро. Восьмым считал себя кот Борис, хотя сидел под столом. Марина встала в семь и первым делом поставила в духовку шарлотку, потому что свёкор из всей выпечки признавал только её. В половине девятого она чистила картошку, в десять ставила щи, в двенадцать резала салат, а без четверти час в прихожей раздался голос: «Мы пораньше, чтобы не в пробку!» «Почему я каждое воскресенье жду этой фразы, как будто без неё щи не считаются готовыми?» *** Аркадий Петрович сидел на своём месте у батареи. Он посмотрел на Марину так, как смотрят на прогноз погоды. — Марин, а ты в дверь-то ещё проходишь? — сказал он и засмеялся своей шутке первым. — Я же не в укор. Здоровье же. — Прохожу, Аркадий