Истории и рассказы на вечер

После случая в театре прошло десять дней. Осколок зеркала с отпечатком балерины лежал в кармане Артёма, завернутый в чёрный бархат, и по ночам едва заметно мерцал. Команда пыталась понять его природу, но без амулета все измерительные приборы показывали лишь фоновый шум. Макс, впрочем, не оставлял попыток: он собрал из старых деталей портативный спектрометр и теперь калибровал его на кухне арендованной квартиры, когда зазвонил телефон Артёма. Номер был скрыт, но голос Куратора они узнали сразу — сухой, бесстрастный, с металлическим отзвуком, словно говорящий находился в помещении с плохой акустикой. — Артём Сергеевич, рад, что вы живы. Мои датчики зафиксировали всплеск в промышленной зоне вашего города. Трансформаторная подстанция номер 17. Судя по сигнатуре, это не просто аномалия. Там что-то растёт. — Растёт? — переспросил Артём, включая громкую связь. — Вирус Архитектора, — вмешалась Вера, подходя ближе. — Мы думали, он уничтожен вместе с ретранслятором. — Не совсем. Архитектор рас

Первое сообщение пришло от бывшей пациентки Четвёртой городской больницы — той самой женщины, которую они спасли из Красного коридора. Она писала коротко, испуганно: «У нас в театре люди пропадают. Не насовсем. То есть те́ла нет, а отражение есть. Приезжайте». К письму прилагалась фотография: зеркало в золочёной раме, а в нём — лицо мужчины, застывшее в крике. Только лицо, без тела. И оно не отражало фотографа. Артём показал снимок Вере и Максу. После событий в обсерватории прошло два месяца. Амулета не было — лишь горстка костяных осколков в кармане, которые иногда слабо теплели, но не давали ни защиты, ни подсказок. Сеть была разрушена, Архитектор — предположительно — мёртв. Но аномалии не исчезли. Они мутировали, становились хаотичнее, злее. И героям приходилось работать без страховки. — Театр «Колизей», — Вера раскрыла ноутбук. — Построен в 1913 году. В тридцатые — оперный, в войну — госпиталь, потом опять театр. В девяностые сгорел, восстанавливать не стали. Сейчас заброшен. Мест

Амулет заговорил в среду, на рассвете. Артём проснулся от жжения в груди — фигурка из кости, которую он носил в нагрудном кармане даже во сне, раскалилась до боли и пульсировала, точно второе сердце. Он вытащил её и увидел, что трещина, появившаяся после «Подземного трамвая», стала глубже и теперь светится изнутри слабым золотистым светом. Вера и Макс приехали через час. Макс теперь общался через приложение на планшете — синтезированный голос звучал неестественно, но команда уже привыкла. После больницы его канал действительно перешёл на субтитры, и, как ни странно, популярность только выросла. — Это не просто пульсация, — Вера рассматривала амулет под лупой. — Это сигнал. Он указывает направление. Видите, свечение усиливается, когда я поворачиваю его к востоку. — Значит, нас ведут, — Артём оделся и взял дорожную сумку. — Опять. — Кто ведёт? — спросил синтезированный голос Макса. — Тот, кто оставил амулет. Или сам амулет. Мы давно поняли, что он — ключ к Сети аномалий. Возможно, Сеть

После карьера прошло три недели. Команда восстанавливалась: Вера отсыпалась, Макс монтировал материал для канала, а Артём привыкал к тому, что амулет теперь не просто греет грудь, а иногда пульсирует, словно предупреждая о чём-то. Трещина, появившаяся после «Подземного трамвая», стала глубже, но фигурка по-прежнему работала. Новый вызов пришёл не через канал. Вере позвонила знакомая из этнографического музея — женщина, которая консультировала их по славянским оберегам. — Верочка, тут такое дело… У моей сестры в городской больнице ЧП. Четвёртая городская, старое крыло. Раз в месяц там пропадают люди. Пациенты, санитарки, даже один интерн. Уходят в коридор на втором этаже — и не возвращаются. По документам коридор тупиковый, там туалет и подсобка. Но те, кто туда заходит, исчезают на сутки, а потом их находят в других частях больницы — спящими. Они просыпаются, но ничего не помнят. А один санитар так и не проснулся. Лежит в коме уже два месяца. — Почему администрация молчит? — спросила

Вызов поступил ранним утром, когда Артём допивал вторую кружку кофе и просматривал сводки МЧС по региону. Звонил старый знакомый — капитан речного патруля Глеб Самохин, с которым он когда-то работал по делу о контрабанде. — Артём, тут такое дело, — голос у Глеба был напряжённый. — У нас ЧП на Мёртвом карьере под Боровском. За последние трое суток — четверо утопленников. Все дайверы-любители, снаряжение в порядке, глубина — пятнадцать метров. Но при вскрытии в лёгких находят не воду, а чёрный ил. Такой плотный, будто они нырнули не в карьер, а в болото. — Чёрный ил? — переспросил Артём. — На пятнадцати метрах? — Именно. И ещё одна странность: у всех четверых лица застыли в выражении дикого ужаса. Они видели что-то там, на дне. Местные твердят про «водяного», который проснулся после того, как со дна подняли какую-то старую баржу. Я в такое не верю, но четвёртый труп заставляет сомневаться. Твоя команда не хочет взглянуть? — Выезжаем, — коротко ответил Артём. Вера, узнав о деле, сразу по

Первым о трамвае узнал Макс. Его канал «NO SIGNAL» оброс подписчиками, и теперь в личку сыпались десятки сообщений в день. Большинство — фейки, городские легенды, придуманные ради лайков. Но это письмо выделялось: его прислал инженер из «Горводоканала», мужчина с уставшим лицом на аватарке и манерой выражаться коротко, как в рапортах. «Макс, здравствуйте. Меня зовут Виктор Семёнович. Мы чистим старые дренажные тоннели под Вокзальной площадью. Бригада слышит звук трамвая, хотя путей там нет с 1942 года. Один рабочий спустился вниз, не вернулся двое суток. Когда нашли, не мог говорить, а глаза… как у старика. Я человек здравый, но это не лезет ни в какие нормы. Приезжайте». Артём, прочитав сообщение на общем собрании, откинулся на спинку стула и задумчиво коснулся нагрудного кармана, где грел амулет. — Подземный трамвай. После плесневого элеватора мне уже ничего не кажется бредом. Вера, что скажешь? — Тоннели под Вокзальной — это старая ветка узкоколейки, — Вера раскрыла план города три

Письмо пришло не на почту Артёма и не на телефон Веры. Оно появилось в личных сообщениях канала Макса «NO SIGNAL» — короткое, рубленое, написанное явно в спешке. Женщина по имени Наталья, оператор зернохранилища, умоляла приехать: «У нас старый элеватор, готовят под снос, но рабочие отказываются спускаться в бункеры. Там кто-то плачет. И люди меняются. Помогите, вы же занимаетесь таким». Макс переслал сообщение в общий чат. Через час они уже сидели втроём на съёмной квартире Артёма, обсуждая детали. Со времён перевала прошло два месяца. Меток, связывавших их с Запредельем, больше не было — только бледный рубец на ладони Веры, изредка фантомно ноющий перед грозой. Амулет, вернувшийся к Артёму в горах, лежал теперь в нагрудном кармане и грел грудь ровным, почти незаметным теплом. — Элеватор в степи, под Россошью, — Вера развернула ноутбук. — Построен в 1931 году, в войну использовался как склад, потом опять зерно. В девяностые заброшен. Местные его называют «Плачущим». Семь лет назад та

Начало рассказа здесь: — Ребята, — сказал я медленно, — здесь плёнка. Недоснятая. — Серьёзно? — Ирка аж перестала раскладывать галеты. — И что, раритетная? — Скорее всего, чёрно-белая, советская. Счётчик на двадцать восьмом. Это значит, восемь кадров ещё не экспонировано. Можно доснять. — Так сними, — хмыкнул Денис, подкидывая дровишек. — Будет нам артефакт. Как потом проявим, посмотрим, кого тут до нас носило. Идея захватила мгновенно. Снаружи хлестал уже не дождь, а сплошная водяная стена; внутри весело гудела печка, по чёрному металлу поползли первые оранжевые пятна, и уют сгущался в желтоватом свете керосиновой лампы (Лёха отыскал и её). Я перемотал плёнку до упора, убедился, что она не порвана, и принялся компоновать кадр. Первый снимок сделал сразу: Лёха, блаженно растянувшийся на нарах, с кружкой горячего чая в руке, на заднем плане — угол печи. Щёлк. Тридцатый кадр. Потом Ирка с Денисом у стола, на импровизированном натюрморте: банка тушёнки, галеты, карта, компас. Щёлк. Тридц

Горы встретили их тишиной. Не той живой тишиной, что бывает в альпийских лугах, где стрекочут цикады и звенят ручьи, а глухой, ватной тишиной, пропитанной холодом вечных снегов. Артём, Вера и Макс стояли на узком скальном уступе, глядя вниз, где по серпантину карабкался микроавтобус спасательного отряда. Там, внизу, ещё оставался привычный мир с его законами, сотовой связью и прогнозами погоды. Здесь, на высоте трёх тысяч метров, законы были иными. — Последний раз выходим на связь, — Макс поднял спутниковый телефон, ловя сигнал. — Алло? Да, мы на точке. Координаты скинул. Если через сутки не вернёмся — начинайте поиски. Он отключился и виновато посмотрел на Артёма. — Они думают, мы просто туристы-экстремалы. Про аномалию им знать не обязательно. — Правильно, — кивнул Артём. — Чем меньше людей знает, тем меньше жертв. Что у нас по объекту? Вера развернула карту, прижатую камнем от ветра. Порывы здесь были такими сильными, что бумагу приходилось держать обеими руками. — Перевал Кара-Тас