Истории и рассказы на вечер

Сергей, несмотря на свои сорок лет, до сих пор чувствовал себя мальчишкой, когда рядом был дядя Коля. Николаю Степановичу стукнуло семьдесят три, но стариком его язык не поворачивался назвать. Сухощавый, жилистый, с выдубленным ветрами и комарами лицом, он знал тайгу как свои пять пальцев. Знал каждую старицу, каждый перекат реки Ёлвы и уж тем более — каждую тропку к заветной избушке на Черничном ручье. Рыбалка на майские праздники была их многолетним ритуалом. В этом году большая вода пришла рано, затопив пойму до самого горизонта, но разве это могло остановить двух заядлых рыбаков? Шестого мая, погрузив в старенькую, но крепкую дюралевую «казанку» нехитрый скарб, мешки с провизией и видавший виды мотор «Вихрь», они отчалили от деревенского берега. Река дышала холодом талых снегов. Сергей сидел на веслах, пока дядя Коля колдовал над мотором. Им предстояло подняться вверх по течению, преодолеть несколько порожистых перекатов, чтобы добраться до укромной заводи, где стояла их охотничья

Пыль здесь была другая. Не та серая, дворовая пыль, въедающаяся в кеды после беготни по Люблино, и не черная резиновая крошка метрополитена, которую ветер гоняет по гладкому граниту «Проспекта Мира». Здесь, в вентиляционной шахте, пыль была техногенной, тяжелой, смешанной с ржавчиной и запахом старого машинного масла. Она оседала в легких, заставляя дышать осторожно, через ткань рукава. Дэн спускался первым. Ему недавно стукнуло двадцать, и он считал себя не просто диггером, а «исследователем урбанистических пустот». Гладко выбритая голова и черная тактическая куртка делали его похожим на спецназовца, но взгляд горел мальчишеским авантюризмом. За ним, кряхтя и матерясь сквозь зубы, полз Кир. Кир был физиком-первокурсником, скептиком до мозга костей и единственным, кто взял с собой аптечку, альпинистскую веревку и три банки энергетика «Бёрн». Он спускался в подземелье не за романтикой, а «проверить локальные геопатогенные аномалии», в которые сам не верил. Третьим, замыкающим, был Лёха.

Прошло семь лет после смерти Бориса Аркадьевича Бронникова. Сундук так и не нашли. История постепенно забылась, уступив место новым сенсациям. Лишь на тематических форумах редкие энтузиасты всё ещё спорили о строках стихотворения и выкладывали снимки странных камней. Одним из таких энтузиастов оказался сорокалетний архивист из Барнаула по имени Лев Хрусталёв. Он не был охотником за сокровищами — его интересовала чистая головоломка. Лев работал в краевом архиве и случайно наткнулся на дело, заведённое ещё в 1913 году. В нём хранилась переписка между сибирским купцом первой гильдии и барнаульским топографом. В одном из писем купец жаловался: «В урочище Карасу ветер валит столбы, а вода уносит метки. Поставь новые — но уже не железные, а каменные, с буквами». Лев сопоставил это с заметкой Бронникова о «валуне с буквой „Б“». Он понял: буква — не метка клада, а часть старой системы ориентиров, которую использовали местные охотники ещё до революции. Лев взял отпуск и отправился в Горный Ал

В конце нулевых годов всю Россию всколыхнула необычная новость. Один из самых загадочных миллионеров и арт-дилеров, Борис Аркадьевич Бронников, чья коллекция живописи и антиквариата оценивалась в десятки миллионов долларов, вдруг объявил: он спрятал в горах клад. Не просто капсулу с деньгами, а настоящий бронзовый сундук, окованный серебром, наполненный золотыми монетами царской чеканки, старинными украшениями с изумрудами и рубинами, а также небольшими, но очень дорогими иконами в окладах. Общая стоимость, по оценкам экспертов, составляла около 300 миллионов рублей по тогдашнему курсу. Но главное заключалось в другом. Бронников не стал публиковать координаты — он поступил как истинный ценитель загадок. В своей автобиографической книге «Путь коллекционера», вышедшей тиражом всего пять тысяч экземпляров, он поместил стихотворение собственного сочинения. В двадцати четырёх строках, полных метафор и образов, были зашифрованы ориентиры: название реки, приметная скала, направление ветра и

Вера никогда не верила в мистику. Призраки, барабашки, домовые — всё это она считала байками для впечатлительных натур, деревенскими суевериями, которые не выдерживают столкновения со взрослой жизнью. Она переехала в большой город, чтобы начать именно такую жизнь: взрослую, самостоятельную, рациональную. Ей было двадцать пять, за спиной остались пять лет института в областном центре и полгода удалённой работы в небольшой дизайн-студии, которая наконец позволила накопить на переезд. Город встретил её серым небом, трамвайным звоном и запахом нагретого асфальта, а она — с энтузиазмом, который пока ещё не успел истереться о быт. Квартиру Вера искала придирчиво. Две недели она моталась по просмотрам: хрущёвки с убитым ремонтом, «евродвушки» без окон, комнаты с бабушками-соседками. Вариант на Преображенской улице возник случайно — объявление почти без фото, только короткое описание: «Двухкомнатная квартира в старом доме, высокие потолки, лепнина, тихий центр, цена договорная». Цена оказалась

Из материалов клуба самодеятельного туризма «Горизонт», г. Свердловск, лето 1962 г. Найдена в районе хребта Оченырд, Северный Урал. Автор — Дмитрий Зверев, студент IV курса Уральского политехнического института. Мы уходили в тайгу вчетвером, когда черёмуха уже отцвела, а гнус только набирал ярость. Команда подобралась пёстрая, но спаянная общим желанием вырваться из прокуренных аудиторий. Борька Носков — кряжистый здоровяк с геофака, философ и балагур, таскавший на поясе тяжёлый геологический молоток. Римма Хазова — студентка консерватории, тонкая, точно тростинка, с пепельной косой и абсолютным слухом, которую мы прозвали «Скрипкой» за привычку напевать что-то классическое даже на перевалах. Аля Спицына — тихая, но выносливая биологиня, умевшая по мху и лишайнику определить стороны света не хуже компаса. И я — Дмитрий Зверев, будущий инженер-механик, который вёл путевой дневник с педантичностью летописца. Шёл третий день нашего броска к отрогам хребта Оченырд, вершины которого японск

Вертолет Ми-8, борт с позывным «Алмаз», завис над бескрайним морем якутской тайги. Золото сентября уже тронуло лиственницы, но в воздухе пахло близкой зимой. На борту, кроме командира воздушного судна, было четверо пассажиров. Командир, пятидесятилетний Алексей Кравцов, бывший военный пилот, относился к этому рейсу как к легкой прогулке. Он должен был забросить группу геологов-любителей и фотографов в верховья реки Оленёк. В салоне тряслась на жесткой скамейке разношерстная компания. Сергей, бородатый здоровяк и фотограф-анималист, прижимал к себе кофр с камерой, как младенца. Его жена, Марина, хрупкая, но на удивление выносливая женщина, по профессии была хирургом. Напротив них сидел Олег Новиков, бывший офицер, а ныне — организатор этого тура. Он был собран и молчалив. Четвертой была Лена, дизайнер из Москвы, мечтавшая о красивых кадрах и ни разу не ночевавшая в палатке. Она весело щебетала, пытаясь перекричать гул винтов. Погода начала портиться стремительно. Серая пелена наползла

1. Зов Оставшуюся ночь после возвращения лодки-призрака Павел и Сергей не сомкнули глаз. Костер потрескивал, отбрасывая на стену зимовья пляшущие тени, но тепло не спасало: холод, поднимавшийся от реки, казался осмысленным, целеустремленным. Он забирался под одежду, лизал спину ледяным языком, вытягивал силы. Сергей сидел на пороге, положив карабин на колени. Он не сводил глаз с перевернутой вверх дном лодки Игната, хотя в тумане едва угадывался ее темный горб. — Я, парень, двадцать лет по тайге хожу, — негромко заговорил он, не оборачиваясь к Павлу. — Всякое видал: и медведя-шатуна в октябре, и болотные огни, и как вода в озере сама по себе закипает. Но чтобы лодка супротив течения шла без мотора и весел, да еще с меткой от зубов, каких у твари не может быть… Такого не видел. Это знак. — Знак чего? — Павел кутался в спальник, голос его дрожал от холода и напряжения. — Что Игнат Северьяныч жив? Что его надо искать? — Жив ли он в нашем понимании — не знаю. А искать, боюсь, уже поздно.

1. Заброска Гул вертолета Ми-8, дребезжащий и надсадный, казался здесь, над бескрайним морем пожелтевшей тайги, единственным звуком, нарушавшим первозданную тишину. Был сентябрь 1980 года, и осень уже подожгла лиственницы рыжим пламенем, разбросав по зеленому бархату кедрачей багряные кляксы осин. В иллюминатор было видно, как в проплешинах облаков змеится, отражая свинцовое небо, тонкая нитка реки — Ергала, приток великой сибирской артерии, место глухое, зверовое, почти нехоженое. В тесной кабине, пропахшей керосином и железом, на жестких откидных сиденьях тряслись трое. У каждого за спиной была своя жизнь, оставленная до лучших времен там, на Большой земле. Старшим среди них был Игнат Северьянович Круглов, мужчина лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, словно старая лиственничная кора. Геолог, полжизни проведший в экспедициях, он умел слушать тишину и договариваться с тайгой. Рядом с ним, нервно сжимая колени, сидел Павел Зимин — инженер из закрытого города, «физик», как его

Палатка во дворе простояла три дня. Сначала жильцы вызвали полицию. Участковый приехал, обошёл палатку со всех сторон, дёрнул молнию — она не поддалась. Он посветил фонариком в щель, пожал плечами и уехал. В протоколе написал: «Туристическое имущество, оставленное без присмотра». На четвёртый день палатки не стало. Испарилась. Как не бывало. На её месте остался только круг выжженной земли. И маленький ворох мха, который никто не заметил. Я не спал четвёртые сутки. Кофе не помогал. Таблетки — тоже. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел палатку. Не издалека — изнутри. Я смотрел из темноты на мир через щель в молнии. Солнце было слишком ярким. Лица людей — слишком бледными. Аня наклонялась надо мной и звала по имени, но я не мог ответить. Чужой голос выходил из моего рта. И этот голос говорил: — Ещё рано. Лес не закончил. На пятый день пришла Лена. Она выглядела так, будто тоже не спала. Глаза красные, волосы спутаны. В руках — моток верёвки и старый компас. Ртутный, ещё советский