ИСТОРИИ РЕАЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

— Подойди! Ирочка, приведи её за руку, видишь, боится девчушка! Ира, серьезная, строгая, с заплетенными в две косички волосами и в не по размеру больших ей сапожках, с недоверием посмотрела на незнакомку. Идти к ней, грязной, нечёсаной, было противно, а уж тем более брать ее за руку. — Нет, мама, не хочу. Пусть уходит! — Ирина ухватилась за мать и стала тянуть ее прочь. — Пойдем, надо успеть на поезд, уже гудит! Пойдем! Дядька заругает! Ирина показывала рукой в сторону станции. Там, топчась на рельсах, пыхтел состав. Убежать бы, да только нельзя. Места вокруг дикие, суровые, погибнешь, замерзнешь ночной стужей, или зверь растерзает. Поэтому солдаты и особенно не следили за своими подопечными. Да и пропадет кто из них, запишут в умершие по болезни, и так кормить нечем. — Ирочка, нельзя так, детка. Девочка вон какая напуганная, позови её! Ира упрямо отвернулась. Стеша, покачав головой, встала, медленно, словно к дикому зверьку, подошла к девчушке, присела на корточки и протянула ребенку руку. — Здравствуй, тебя как зовут? Ты чья? Где твоя мама? — сказала она, стараясь говорить спокойно и тихо. Девочка потупилась. — Настасья, — прошептала она. — Мамка юлой звала еще… Еще курёнком… Нет мамки, вчера под поезд попала… Настя вдруг заплакала, тихо, без единого звука. Только слезы градом лились из глаз, а плечи дрожали, сотрясая широкое, клетчатое пальтишко и заставляя дребезжать железный бидон, который девочка держала в руках. — Настасья… — протянула Степанида, как будто пробуя это слово на вкус, прислушиваясь к переливам звуков, нанизывая их, словно бусины, на ниточку–паутинку. — Ты, выходит, одна? Куда же ты пойдешь? Как же ты здесь будешь?! Тут в туго завязанном на груди Стеши платке кто–то завозился, заерзал, стал пищать и рваться наружу. — Ох, ну что ты с ним будешь делать! Ира! Ирочка, ты Настю возьми за руку, подождите, я Егорку покормлю! Она села, неловко расставив ноги, запустила руки в платок. Оттуда раздалось довольное чмоканье. Стеша на миг закрыла глаза. Грудь болела, изрезанная глубокими, воспаленными трещинами, и пустая, совсем пустая… Мальчонка не наедался, требовал еды всё чаще, а Степанида ела мало, всё отдавала Ирочке. Та только что оправилась от простуды, стала ужасно худенькой, с неё сваливалась вся одежка, что разрешили взять с собой из дома. Стеша с детьми была в дороге вот уже месяц. Их всё везли и везли, осудив на далекие поселения, стучали по рельсам колеса, гудел паровоз, останавливался на станциях, отдыхал, потом снова полз куда–то. Пассажиров загоняли в темный, душный вагон, закрывали на засов и увозили в холодные, сибирские леса, отвергая право этих людей жить там, где было им уготовано изначально, где построено ихними руками хозяйство и похоронены старики–родители. Муж Стеши, Михаил, сидел в лагере за то, что попал во время войны в плен. Как только его посадили, Стешу с детьми выгнали из дома, велев отправляться подальше, туда, где живут такие же, как и они, изгои. Далеко–далеко осталась Стешина изба, большая, бревенчатая, с резными наличниками и петухами на коньке крыши, со скрипучими ступеньками крыльца и кадкой под окошком, куда прилетали по утрам воробьи попить собравшейся до краёв дождевой воды. После любопытных птах в кадку прыгало солнце. Оно долго плескалось там, взбалтывая воду руками–лучиками, искрилось и бросало блики на стену в комнате. Ира любила по утрам смотреть на этих солнечных зайчиков, ловить их руками, пропускать между пальцами, давая свободу, а потом снова накрывать ладошкой. Так и их сейчас с матерью то накрывали рукой, тяжелой, суровой, заставляя тихо сидеть в бегущем по рельсам вагоне, то выпускали наружу, и тогда, щурясь, как кроты, от слишком яркого солнца, Степанида и Ира спрыгивали с подножки вагона и шли вдоль состава, чувствуя на себе пристальный взгляд конвойных. Егор постоянно плакал, женщины, что ехали в вагоне вместе со Стешей, то жалели его, то ругались, что не дает поспать, то совали женщине куски хлеба, чтобы мякиш дала мальцу пососать, насытиться. Но Егор хлеб не брал. Да и какой это был хлеб? Как будто на опилках или пыли дорожной заваренный, он отдавал кислятиной и долго потом бурлил в пустом животе. Ира же, изголодавшись, хватала протянутый ей кусок, жадно запихивала его в рот и держала там, боясь проглотить. Ведь если проглотишь, то потом больше уж и не дадут, опять придет чувство голода, станет терзать разум, заставит съеживаться и обхватывать себя руками, чтобы было не так больно внутри… Сколько им еще надо ехать, не знал никто. Даже, казалось, конвой не представлял, куда едет поезд, когда остановится и выплюнет на землю своих пассажиров, осунувшихся, грязных и злых той тихой злостью, выпускать наружу которую нельзя, но и не чувствовать невозможно, а потому невыносимо… Степанида закусила губу, охая от того, как Егор терзает грудь, недовольно кряхтит, поджимает ножки и бьет мать кулачками. Женщина, чтобы успокоить мальчонку, стала медленно раскачиваться и петь колыбельную. Малыш замер, прислушиваясь, потом снова остервенело потребовал молока. Стеша заплакала, тихо, также, как плакала только что эта девочка. Зачем на них свалилось всё это?.. Зачем дана была жизнь Егорке, если не может она, Степанида, эту жизнь взрастить?! Зачем катится этот проклятущий вагон, смрадный, душный, темный, куда он везет своих узников, где оставит их, чтобы не вернуться за ними никогда? А еще болела душа за Мишу – где он сейчас, жив ли? Он ведь даже не знает, что у него родился сын, что похож он на батю своего и носом, и круглым, мягким подбородком, и широко поставленными, темными глазками, и ушами–плошками, просвечивающими розоватой дымкой… Ирочка отца тоже давно не видела, скоро начнет забывать… Страшно… Стеша, раскачиваясь и постанывая, не заметила, как к ней подошла Настя. Девочка встала рядом и принялась тихо причмокивать, подражая Егорке, а потом, тронув женщину за плечо, вынула из бидона и протянула Стеше две больших, сочных сливы. Синие, с фиолетово–малиновыми боками, разделенные бороздкой на две части, они, как два яйца невиданной птицы, лежали на протянутой руке, того гляди вылупится из них диковинное создание… — Ешь! — кивнула Настя и показала глазами на шевелящийся платок. — Ешь, ему надо молочко! Стеша замерла, удивленно таращась то на девочку, то на плоды в ее руках. — Откуда? Ты сама ешь, дай еще Ирочке. Кушайте, девочки, кушайте! Быстро! Стеша заметила, что к ним уже идет конвойный, услышала, как свистят солдаты, собирая своих узников–пассажиров и запихивая обратно в вагоны. Настя сунула сливу Ире в рот, вторую быстро спрятала за щекой у себя. Желудок предательски сжался от необычного, кисловатого вкуса, Ира стала икать, испуганно таращась на подходившего мужчину. — Эй, чего сидишь? А ну марш в вагон! Разбежались, как саранча, тараканы рыжие вы, вот кто! — ругался конвойный, глядя куда–то мимо вставшей Степаниды. — Это ещё кто с тобой? Лишних не берем, вас–то кормить нечем. А ну девчонка, пошла прочь! Он замахнулся на Настю, та увернулась и снова встала рядом со Стешей. — Разрешите, со мной поедет девочка? — тихо залепетала Стеша. — Зима скоро, ну, куда ей теперь? Мать, говорит, вчера под поезд попала… Сиротка совсем, да будьте же вы хоть немного милосердны! — Чего? К кому милосердие я должен проявить? — развернулся к Степаниде мужчина. — Мож к тебе, жене предателя? Или к ней вот? Не должно вас вообще на свете быть, всех бы к стенке! Всех! Мужчина разъяренно махал кулаками, крича и ругаясь. Он схватил Иру за волосы и подтащил к себе. Девочка завизжала, стала брыкаться, но потом обмякла, слишком больно было двигаться. — Дяденька! Отпусти девочку, отпусти, Христом богом прошу, отпусти кровиночку! — Стеша плюхнулась на колени, стала ползать и хватать мужчину за ноги, реветь и закатывать глаза. И тут сбоку подлетела Настя, впилась зубами в руку, держащую Ирины волосы, и повисла, смело и свирепо глядя вверх, в лицо обидчику. Тот растерялся, разжал от боли пальцы, Ирочка юркнула к матери и заплакала еще громче. Состав дал очередной свисток, созывая оставшихся пассажиров. Как добежали до вагона, как вскочили внутрь, подтягиваемые сверху чьими–то сильными руками, как забились в угол, чтобы отдышаться, Степанида не помнила. Ее лицо, всё еще перекошенное от страха за дочь, было мокро от слез. Сев на пол, Стеша закрыла глаза, правой рукой нащупав рядом с собой Ирочку, левой – Настасью. Теперь у нее две дочки. Две, кто бы и что не говорил. И Миша, когда вернется, а он обязательно вернется, будет Насте папой. Так говорила в Стеше простая её, бабья, человеческая натура, а может уж и не человеческая, животная, тигриная, призванная защищать своих детенышей зубами и клыками от любой беды… …Следующие три дня ехали без передышки. Женщины стонали и толкались, набитые в душном, темном вагоне. Еды им не давали. — Знать, конец наш пришел, — на удивление спокойно, даже умиротворенно как–то сказала сидящая рядом со Степанидой женщина, кутающаяся в теплое зимнее пальто. — Спустят сейчас под откос, и полетят наши души, вспорхнут высоко–высоко, белыми ангелами. — Да что вы такое говорите! — возмутилась Стеша. — Девочек моих не пугайте! Скоро приедем, ребятки, скоро! Она ласково прижала к себе полусонных Иру и Настю, провела руками по их спутанным волосам. — Вот приедем, баньку истопим, вымоемся, красивые платья наденем… — шептала она Ире на ухо. — Ты врешь, мама. Зачем? Ясно же, что дальше только хуже, что… — Молчи! Молчи, девочка моя! — Стеша легонько постучала по Ириному носу. — Всегда надо в хорошее верить. И надеяться. Сколько уже всего доброго у нас с тобой было! Настеньку встретили, ты глянь, какая куколка! — женщина кивнула на прильнувшую к ней девочку. — Живы, не болеем, а что еще нужно… Ирина недовольно пнула за маминой спиной названную сестру. Та вздохнула во сне и еще теснее прижалась к теплой Стешиной груди. А там, в платках, спал Егорка. Сил плакать у него уже не было. Требовательное детское естество его будто сдалось, уступило место вялому существованию без борьбы и возмущения, как будто переняв настроение сидящих в темном вагоне женщин… Ира уснула. Она видела летящего над полем коршуна. Он кричал и плакал, высматривая добычу, потом резко бросался вниз, выставив вперед когти, исчезал в траве, но лишь на миг, а потом взмывал в небо. Добыча ускользнула, он промахнулся… Потом она видела отца. Он шел по дороге к их дому, махал ей рукой и улыбался. Папа был высокий, с широкими плечами и мощными, жилистыми руками. Он тяжело ступал по пыльной дороге, неся за плечом мешок. Там гостинцы для Иришки и матери. — Папа! Папа, у нас же еще Егорка! Ты ему тоже привези! Молочка бы ему, у мамы совсем нет! — кричала отцу Ира, срываясь с места и быстро перебирая ногами в легких сандалиях. — Егорка, он родился недавно, он совсем маленький! Отец остановился, грустно глядя на дочь, потом покачал головой. — Нет у меня сына, нет… — Что ты, папа! Егорушка! Он на тебя похож, ушки такие же, ты погляди! Пойдем в дом! Ира тащила отца за собой, к дому. А на пороге его уже ждала жена, Степанида. На руках она держала кого–то. Ира пригляделась, потом замерла, в ужасе вскрикнув. Стеша держала на руках Настю. Эту страшную, чужую Настю! Прижималась девчонка к женщине, ластилась, а Стеша целовала ее в щеки и ласково что–то шептала. — Нет, мама! Нет, опусти ее на землю, она не наша! Егорушку возьми, братика моего на руки возьми! Но Степанида не слышала ее. И не плакал давно Егорка, не напоминал о себе тихим писком… … Состав заскрипел, дернулся, остановился. Ира вздрогнула и проснулась. — На выход! Кому сказано, на выход! — тяжелая дверь отъехала в сторону, впустив внутрь блеклый свет рождающегося утра. С неба падал мелкий, неуверенный снег. Он ложился на черную, мерзлую глину, как будто делая этот мир чище и светлее. Ветер крутил белую крупу, кидал её в глаза, заметал за воротники и облизывал своим шершавым, колючим языком голые женские руки. Солдаты, сами озябшие и втягивающие голову в плечи, помогали обессилившим женщинам выйти наружу. — Стройся! А ну быстро! На перекличку! Пассажирки, толкаясь и падая на землю, еле–еле вытягивались в неровную, с прорехами, линию. Степанида, прищурившись, смотрела в небо. По ее щекам то ли текла вода от растаявшего снега, то ли слезы это были. — Мама, не плачь, пожалуйста! Нельзя сейчас, заругают! — Ира вытирала мамино лицо ладошками, дула на них, чтобы согреть, а потом снова прижимала к маминым щекам. — Плохо, девочка моя… Егорушка наш… Ира отдернула руки, как будто обожглась о стянутый на материной груди платок. Настя, всё это время молчавшая, прибывающая в каком–то полусне–полуяви, встрепенулась. — Мальчик? Он жив, слабенький, плохо ему, но живой. Не плачь, тетя Стеша! — А ты не лезь! Не тронь мою маму! — Ира зло оттолкнула руку Насти. — Не нужна ты тут вообще! — Ира! Ира, что ты! Она такая же девочка, как ты! Ей тоже страшно, ей нужна наша помощь. Почему ты такая? — Потому что из–за нее ты совсем про меня забыла. Всё ей крошки совала, её гладила, обнимала, а я в сторонке сидела. Прогони ее, мама! Стеша шикнула на дочь, потому что поймала на себе строгий взгляд ведущего перекличку мужчины со списками в руках. После того, как все фамилии были проверены, а вагоны освобождены от болеющих и ослабших, женщинам было велено ждать. Прошел час, второй, третий. Стоять на морозе было тяжело. Стали присаживаться прямо на землю. Стеша отошла чуть в сторону, пристроилась на валяющемся у сторожки бревна, осторожно развернула платок, вглядываясь с бледное лицо Егора. И застонала, закусив губу, завыла, уже не стесняясь своего горя. На нее стали оборачиваться. Кто–то шептал, что, мол, и лучше так, что нечего мальцу мучиться, зима впереди… — А ну цыц! — услышала Стеша за спиной, потом сильные руки, легко подхватив женщину, втянули ее в темную сторожку. — Ну, чего смотрите, марш за мамкой! Ира и Настасья, испуганно глядя на косматого, хмурого, в надвинутой на глаза шапке мужчину, бородатого и краснолицего, вскочили и забежали внутрь. …В доме было тепло, даже жарко. Стены, выкрашенные в светло бежевый цвет, были чистыми и как будто только что вымытыми. На полу, подводя к круглому столу, лежала дорожка, полосатая, домотканая. В углу комнаты располагалась печь. Не такая, к какой привыкла Ирина, а маленькая, просвечивающая по стыкам конструкции оранжевыми всполохами. Труба, врезаясь в окошко, выходила наружу, надвинув на самую верхушку смешной красный колпачок. За заслонкой в печи плясали язычки пламени, трещали лопающиеся щепки и огрызки поленец, выпуская наружу снопы искр. Степанида застыла у порога, приложила руки ко рту и тихо всхлипывала. Дочери, схватив ее за юбки, напряженно следили за незнакомцем. А тот, скинув валенки и повесив полушубок на гвоздь, прошел вперед, потоптался не много у стола, обернулся и сказал, обращаясь к Стеше: — Полно реветь! Там вода, здесь хлеб есть, мясо вяленое. Тихо сиди, мальца вынимай, да вынимай же! Совсем задохся он там у тя, сама не мылась, что медведь лесной, грязью заросла! Вот таз тут, ребёнка искупай, водичкой пока отпаивай, я мигом. А вы, девки, чего приуныли! Раздевайтесь, умывайтесь, хлеба по куску возьмите. И еще.. Ай, ладно, после всё! После! Мужчина вдруг схватил ружье, какие–то документы и выскочил на улицу. Стеша, Ира и Настя удивленно переглянулись и бросились к окошку. Их спаситель сначала исчез в домике, что половиной своей уходил в землю, видимо, хранилище. Потом, повозившись там, вышел наружу, неся в мешке что–то тяжелое, поискал глазами начальника поезда и смело направился к нему. Они долго о чем–то говорили, спорили, начальник мотал головой, краснея и скаля беззубый рот, сторож вкрадчиво совал ему в руки гостинец. Наконец сговорились, видимо, потому что начальник, вынув из кармана карандаш и послюнявив его, что–то почеркал в списках и махнул рукой. Степанида, как велел незнакомец, вынула Егорку, положила его на стол, развернула, растерла скукоженное тельце и сунула ему в рот мякиш хлеба, закрученный в тряпку и смоченный в теплой воде. Мальчонка часто–часто задышал, его животик, то опадая, то надуваясь шаром, трепыхался в такт чмоканью. Стеша, Ира и Настя, обступив стол и затаив дыхание, смотрели на Егора, а он, словно чувствуя свою значимость, засопел, краснея, а потом распахнул глаза и удивленно икнул. — Бабы… Ну, бабы… Я что сказал сделать?! Да вы его загубите! Нет… Ну, мать! Ну, мать! — раздалось у Стеши над самым ухом, она вздрогнула и повернулась на голос. Перед ней, согревая дыханием руки, опять стоял сторож. За Егоркиными гримасами никто не заметил, как он вернулся. — Кольцо замороженного молока, мясо медвежье, отборное, масла кусок и яблоки вяленые — вот сколько вы мне стоили. Ну, не беда. Всё, теперь нет вас более, не числитесь, будете тут жить. Со мной. Пока так, а потом посмотрим. Меня Андреем Гавриловичем звать. Он изучающе смотрел на Стешу, на ее лицо, словно разгадывая, хорошую ли женщину спас он сегодня? Не прогадал ли? — Степанида, — кивнула женщина. — Это дочки мои, Ирочка и Настя. Зачем вы это сделали? Что нужно от нас взамен? Шутка ли, ссыльных спасли, мы ж с клеймом, мы ж… — Что нужно? А ну дай подумать… Может, чтобы не гибли вы тут, как мухи, чтобы не копать землю нашу, не прятать туда сестер и матерей… Своих я год назад похоронил, больше не могу… Не могу… Живите, слышите, живите! Мирно, дружно, растите, деток рожайте, чтобы не стало однажды пусто на нашей земле… Страшно это… Андрей Гаврилович сначала чуть ли не кричал, бил кулаком о стол, потом смутился от своей горячности, отвернулся, закашлялся, пряча лицо в руках и стирая со щек слезы. — Спасибо вам… За девочек спасибо… Господь нам послал вас, Андрей Гаврилович! Есть добро на свете, есть, и больше его, чем зла! Ира, Настасья! Девочки! Они обнялись, застыли так, как будто слушая стук своих сердец, а Андрей смотрел на них и вздыхал. Попали люди в жернова, трудно им, всем не поможешь… Ну, хоть этим… Он заметил Стешу, еще когда всех выгоняли из вагонов. Встав у сторожки, Андрей наблюдал за тем, как Степанида пытается укутать потеплее своих детей, как хватается за свою грудь. У Андрея уже были дети, он сразу понял, что женщина прячет в складках одежды… Он даже не думал толком, а просто забрал их к себе. Так подсказало сердце… … Егорка медленно шел на поправку. Андрей Гаврилович на удивление ловко и складно тятькал его в своих огромных ручищах, делал какие–то замысловатые массажи, клал на живот и растирал спину пахучими мазями. Степанида тихо сновала по сторожке, прибиралась, готовила еду, потом, по велению хозяина, садилась и прикладывала Егорку к груди. — Молоко надо! Молоко чтобы у тебя было опять! Материнское молоко ничем не заменишь. Стеша кивала и, замерев от восторга, смотрела на Егорку, усердно работающего мягким ртом. Андрей Гаврилович стоял тут же, сунулся даже однажды поправить мальчонке голову, Стеша смутилась, залилась краской, запахивая рубаху. — Ладно, извини. Смутил тебя? Дык… Ну, не буду, не буду… Эй, девчульки, что приуныли? — окликнул он Иру и Настю, сидящих на лавке у окошка. — Нечего просто так время терять. Берите книги, читайте, набирайтесь уму–разуму. Вот тут у меня про всякое – про лес, про сказки, про то, как жить нужно… Ира взяла книгу и стала читать вслух, поглядывая на мать. Всё ждала, что Стеша похвалит ее, но та будто и не замечала, вся погруженная в Егоркино созерцание. Настя, подскочив, прижалась к женщине, замерла, закрыв глаза и дыша часто–часто. — Ты что? Испугалась чего? Ты зачем это?! — Степанида испуганно вырвала свою руку. — Настя? Что случилось? Но девочка молчала, только быстро–быстро мотала головой. А за окном гудел, прощаясь со станцией, очередной поезд… — Что ты, не поедем мы никуда! Не поедем! Тут останемся, сейчас дядя Андрей лампу зажжет, будет вам театру показывать! Сторож, поставив керосинку напротив стены, протянул в желтое пятно руки и стал изображать затейные фигурки. То собачка у него, то кот–мурлыка, то петух, то гусь гогочет. Девчонки смеялись, что только с лавки не падали. А потом пришел какой–то человек, долго шептался с Андреем, рассматривал краем глаза Степаниду, девочек, что–то спросил. Андрей Гаврилович строго одернул его, мол, какое твое дело, потом, поразмыслив, отвел гостя в сторонку, вкрадчиво что–то доказывал, уговаривал. Мужчина кивнул и ушел. — Всё, договорился о документах для вас. Человек проверенный, надежный. Справит быстро. — Да какие ж на нас документы?! Мы же, вроде как, и не живы теперь! — удивилась Стеша. — Будете под моей фамилией. Вы – за жену, девочки за дочерей. Поверьте, это необходимо. Здесь часто бывают проверки, места–то пересыльные, беглых ищут. А вы без бумаги… Не обижайтесь, Стеша, так будет лучше! Так не стало больше на свете Степаниды Аркадьевны Кудряшевой, не было Ирины Михайловны, да и Насти–сиротки тоже. Все они в списках с пометкой «умерли в пути до места назначения» исчезли с лица земли. Списки те положены в надежный сейф, поезд тот давно уж уехал, не оставив следа… … По ночам Настасья видела мать. Та бежала по улице их деревеньки, а Настя спешила ей навстречу. Девочка очень старалась, но расстояние между ними никак не сокращалось. Настя звала, кричала, плакала, а потом просыпалась, потому что Ира тормошила её за плечо, шипя, чтобы замолчала. — Ты что?! Полоумная такая, орешь на всю избу! Мама только легла, Андрей Гаврилович приболел, а ты! — Ира шлепнула девчонку по щеке, та ойкнула от неожиданности. — Я маму видела во сне… Я скучаю по ней, Ирочка, очень скучаю… Она мне обещала бусики принести, на рынке выторговать и принести. Я так их хотела… — Что вы делали на той станции? Вы там живете? Где твой отец, родня? Ты хоть что–нибудь знаешь? Ира говорила по–взрослому, так, как ее выспрашивали в школе перед тем, как за ними с матерью пришли домой… — Мы там жили, ну, немножко жили, недавно только приехали. Мы часто уезжали, мама так велела… — Откуда у нее деньги? На бусы откуда? Кем мама твоя была? Ира вспомнила, как тяжело было им с матерью, когда забрали отца, как Стешу выгнали с работы, как родился Егорка, и им не на что было купить еды… — Не знаю, мама не говорила… Настасья не будет рассказывать этой строгой, взрослой девочке, что мама была воровкой, что приносила она домой смыкнутые с прилавков на рынке вещи и продукты. Ира тогда прогонит Настю, расскажет всё своей матери, и та тоже перестанет любит девочку… — А ну спите, трещотки! — гаркнул из своего угла Андрей Гаврилович. — Завтра в лес поедем, на дальнюю заимку, всё вам покажу, белок поищем. Спите! Ночь тихим дегтем разлилась по миру, спрятала, скрыла беды и горе, зажгла на небе серебристые звезды, сдернула занавеску с луны, и та вспыхнула своим ярким, холодным светом. На пол сторожки упал квадрат света, исчерченный полосками, где–то залаяла собака, завозился в люльке Егор, Степанида, вздохнув, встала к нему, забрала к себе на кровать. Дрова в печке уже прогорели, стало холодать… Ближе к утру за окном загудел состав, Андрей, вскочил, быстро оделся, набросил на спящую Стешу свое одеяло, на девочек – телогрейку, зажег фонарь и, накинув полушубок, вышел на улицу. Солнце еще только –только обозначилось красной полосой на горизонте. Потом раздались выстрелы, крики, топот ног по скрипящему снегу. Стеша испуганно вздрогнула, перекрестилась и, обняв ребятишек, уставилась в окошко. — Что?! Что там?! — Ира старалась рассмотреть бегущих людей, но Степанида отталкивала её, а сама щурилась, силясь заметить Андрея в темноте. Всё смолкло где–то через полчаса. А сторож всё не возвращался. — Сидите здесь, Егорушка если заплачет, дайте ему попить! — велела женщина, а сама, одевшись потеплее, выскочила на улицу. — Мама! Не ходи. Не смей, мама! — Ира бросилась за Степанидой, но та только зыркнула на нее, затолкав обратно в сторожку. Андрей Гаврилович, держась за стену, медленно шел к своему дому. Мужчина то и дело останавливался, хватался за ногу, смотрел вниз, потом, чертыхнувшись и зажав во рту рукав овчинного полушубка, вздыхал, делая очередной шаг. За ним по белому снегу тянулась красная дорожка, точно нитку кто–то привязал к беглецу и тянет теперь из него саму жизнь… — Да что же это! — Степанида подбежала к сторожу, то и дело поскальзываясь и падая на колени. Валенки, что отдал ей Андрей, были великоваты, болтались на ноге, вихляя и проваливаясь в сугробы. — Батюшки! Аааа! — она закричала, было, потом замолкла, и, подставив мужчине своё плечо, повела домой. — Заключенных привезли. Они бежать. Конвой палил во все стороны, не видно ж ни зги. Вот, попал и я под раздачу… Ничего, ничего, зарастет, наука мне будет… — сумбурно рассказывал Андрей, ковыляя рядом со Стешей. Захлопнув за собой дверь и усадив Андрея Гавриловича на кровать, Женщина запалила керосинку и растерянно спросила: — А дальше–то что делать? Ира и Настя испуганно жались в уголке. Настя всё хватала Ирину за плечо, но та сбрасывала её руку. — Да не трогай меня! Убери, отстань! — Мне страшно! — Настя огромными, влажными глазами смотрела на сестру. — Там кровь… — Ничего, девонька, это не беда. Мамка твоя сейчас возьмет спирт, там, в бутыли стоит. Стеша, ты же знаешь? Та кивнула. — Надо вынуть пулю. Я скажу, как. Ты только не бойся, я не буду кричать, не стану пугать вас… Степанида плеснула спирта на освобожденную от одежды рану, потом, как велел Андрей Гаврилович, дала ему самому выпить целый стакан, нагрела на огне щипцы. Руки женщины тряслись, зубы стучали. — Мне не больно, Стешенька, не больно, родная! — шептал, обливаясь холодным потом, Андрей и стискивал побелевшими руками простыню. — Немножко осталось, вот, нащупай её, свинец–то найди, вынимай. Умница! Ну, Гиппократ, не меньше!.. … Когда всё было кончено, и Андрей забылся сном, Стеша быстро выстирала окровавленную одежду, а потом сидела рядом с кроватью больного, чутко улавливая звук его дыхания. — Мама! Он умрет? — Ира топталась рядом, не желая ложиться спать. — Нет, детка, что ты! Всё уже хорошо, дядя Андрей поспит и снова будет веселым. Не бойся! Настя, встав рядом и прикоснувшись к щеке мужчины, на миг закрыла глаза, словно прислушиваясь к своим ощущениям или каким–то ей одной ведомым голосам, потом улыбнулась. — Дядя Андрей не умрет. Долго не умрет. Он просто отдыхает. — Тебе почем знать?! Да кто ты такая? Иди спать, малявка! — взвилась вдруг Ира. Она заметила, как глядит на Настьку мать, как теплеют ее глаза, лицо становится добрым, ласковым. — Ира, перестань, за что ты её? Она хорошая девочка, маму потеряла… Надо милосердной быть! — Да? А я, мама? Меня ты хоть раз пожалела? Ты с Настькой только и сюсюкаешь, а про меня забываешь. Ей да Егорке всё достается, а мне ничего. Зачем она спит рядом со мной? Ты спросила, хочу ли я этого?! Я папке всё расскажу, он её выгонит! Степанида, вдруг размахнувшись, ударила Иру по щеке. Та охнула, отлетев к стене, а потом, скуля, забралась на кровать, укрылась с головой и затихла. Настя заплакала, заерзал к колыбели Егор. Стеша растерянно сидела, опустив голову на грудь. Ей было стыдно, но сил что–то доказывать и объяснять дочери уже не было… На следующий день, после завтрака, пока Степанида снимала с веревки заиндевевшее белье, Андрей, тихо позвав бледную, грустную Иру, попросил дать ему воды, а потом, поймав руку девочки, прошептал: — Ты на мать не серчай. Ей тяжело, женщина она, слабая. А раз ударила, значит, совсем невмоготу стало… Бьют от слабости, от безысходности. Прости ее. Матери сейчас помочь нужно, друг за дружку держаться. Она тебя любит. Ты не представляешь даже, как любит! Так, что умереть за тебя готова она. А сердце материнское, девочка, оно не делит детей – свои, чужие… Все её, все вы, пусть не через её нутро вышедшие. У нас с Анюткой, женой моей, девять деток было… Девять… А наших только трое. Остальных Аня со станции привела, приютила. Вот так и жили, пока… Пока…Ладно, иди, Ириша. Поспать хочу… Он погладил Иру по плечу, та потупилась. — Мне не нужна чужая сестра, у меня Егорка есть, — прошептала она. — А ты ей очень нужна… Такая вот жизнь… — Андрей отвернулся, вздохнул и забылся глубоким, тяжелым сном… … Степанида села заштопать детские чулочки, когда в дверь грубо постучали, потом, не дождавшись ответа, вошли трое мужчин. — Всем встать! — скомандовал стоящий впереди. — Всем, кто в доме есть, сюды выйти. Стеша замерла, испуганно разглядывая гостей, Ира и Настя спрятались за матерью. Андрей Гаврилович, медленно повернувшись на кровати, сел, свесив раненую ногу, и прищурился. — Это кто ж вы такие будете? — спросил он, смело глядя в глаза гостям. — А мы власть! — Какая–такая власть? Из какого города–уезду? — усмехнулся Андрей, показав Стеше глазами, чтобы увела детей. — Тебе какая разница? Документы имеются у тебя? У бабы твоей? Беглых ищем. Не укрываете? — Да что ты, какие тут беглые?! Это из–за той кутерьмы на станции? Не, я вот сам пострадал, кинулся, было, ловить, да всадили мне пулю аккурат в ногу. Если б кто тут был, или жинка моя, Стешка, бы прятала, тут же вам отдал! Ишь, изверги, супротив власти пошли! — Андрей погрозил кому–то невидимому кулаком. — Жена, значит, твоя? А ну выйди сюда, на свет покажи рожу–то! — один из гостей схватил Стешу за плечо и вытащил к лампе. — А я её совсем другой помню! А еще помню, как помирала она там, на путях, когда ринулась на нас, мол, «братцы, да что же вы делаете…» И детей твоих помню. Врешь ты, Андрюша! Мужчина с силой толкнул Степаниду на пол. Та упала, даже не пискнула, отползла к Ире и Насте, затравленным зверем глядя на гостей. Вот сейчас заберут их, опять посадят в поезд или погонят прямо так, по снегу, без теплой одежды, в тайгу, в глушь… Господи, спаси! Пусть хоть детей не тронут! Андрей Гаврилович, встав и выпрямившись во весь свой могучий рост, смело глянул на Петра, того, что был в этой шайке главным. — Петя, а не высоко ли ты скакнул? Из простого стрелочника да в начальники, а? У жены моей и детей документы есть, вот погляди. Пётр уставился в сунутые ему под нос бумаги, усмехнулся. — Знаем мы, как такие документики делаются. Сожги и выкинь! — Ладно, чего ты хочешь? — спокойно спросил Андрей Гаврилович. — Всё, что у тебя есть. Харчи ребятам, одёжу. — Понятно. Еды и у самого много нет. Степанида, принеси там, в погребе, ребяткам еды. Хлеб сегодня ты пекла, тоже отдай. Женщина встала, кивнула и исчезла в темноте холодного погреба. Скоро она вылезла оттуда с туго увязанным мешком припасов. — Вот, гости дорогие, всё вам. А вот это особо! — Стеша вынула из ушей сережки и протянула мужчинам. — Ну, велика хозяйка у тебя, велика! — довольно кивнул Петр, сгреб с ее руки украшение и положил к себе в карман. Сережки эти подарил ей Андрей. От жены остались. Хотел приятное сделать… Мужчины уже собирались уйти, но тут Пётр обернулся и, усмехнувшись, проблеял: — А поцелуйтесь–ка! Андрюша, жену надо любить! Жарко, нежно! Ну, давай! Андрей Гаврилович улыбнулся, подозвал Степаниду поближе к себе, обхватил ее лицо своими грубыми, огромными ручищами и поцеловал прямо в губы. Так он и жену свою не целовал, столько чувства было в этом поцелуе… Стеша раскраснелась, виновато посмотрела на дочь. Та, глотая слезы, отвернулась, а Настя закрыла ее собой, будто и не противно было Ире наблюдать, как мать с другим целуется… Гости ушли, гогоча и толкая ногами двери. В комнате повисла тишина, прерываемая только Егоркиными вздохами. — Прости, так нужно было! — прошептал Андрей, положив руку Стеше на плечо. Та кивнула. Лицо до сих пор горело от прикосновения его бороды, а сердце не могло уняться, всё билось, бежало галопом куда–то. Женщине было стыдно за себя, за свои вдруг нахлынувшие чувства, за то, что позволила себе на миг быть счастливой, как когда–то давно. — Вам нужно уходить. Они всё равно донесут, что вы здесь обретаетесь. Петя человек гнилой, жестокий, от него пощады не жди. За день всё подготовлю и отвезу вас кое–куда. Будете пока в деревеньке одной жить, в лесу, до весны, а там поглядим. — Не доедем, Андрей Гаврилович! Ну куда мы с Егором?! — запричитала Стеша. — Да и девочки слабенькие еще! Мужчина тогда строго, тяжело глянул на нее. Верещит, трепещет, а ведь спасать детей надо, любыми способами! — Молчать! Слушать меня и молчать! Стеша сникла. Много всего сейчас было перемешано в ее душе – и стыдного, и светлого, и страшного. Всё бурлило, подкатывало к горлу рыданиями, заставляло губы шептать молитвы, а руки искать успокоение в домашних делах… … Ира, забравшись в телегу, держала на руках укутанного Егора, Настя сидела рядом, привалившись к плечу сестры и дремала, Андрей шел впереди, ведя лошадь под уздцы, Степанида толкала телегу сзади, помогая переезжать глубокие сугробы. Зимний лес трещал и посвистывал морозными переливами, падали сверху потревоженные ветром охапки снега, где–то бил крыльями филин, ухая и недовольно клёцая. — А ну как волки! — испуганно прошептала Ира. — Им тоже есть нечего, нас разорвут! Настя подняла голову, огляделась и спокойно ответила: — Нет, Ириш. Нет тут волков, тут никого нет. Только мы. — Откуда ты знаешь?! Всё–то у тебя так просто и хорошо! — хмыкнула Ира. — Просто знаю, и всё. Дядю Андрея жалко только, как он без нас… Девочка грустно посмотрела на спину идущего впереди мужчины. — А ну тихо! — гаркнул на них Андрей Гаврилович. — У леса тоже уши есть. Нечего тут болтать попусту. Стешка, Егора покорми, вишь, мается! Степанида послушно забрала у дочери младенца и пристроилась на краю телеги. — Дядя Андрей! — Настя потянула мужчину за рукав. — Нельзя тебе возвращаться, беда будет! Ты с нами уходи. Я хочу, чтобы мы все вместе жили. — Не могу я, Настасья, вам хуже сделаю… Андрей привез Стешу с детьми в глухую, стоящую вдалеке от дорог и охотничьих троп деревню, завел в один из дворов. Там их встретила согнутая пополам и опирающаяся на палку женщина. Она исподлобья поглядела на новых жилиц, оценивая, видимо, хороши ли работницы, потом кивнула, увидев в руках у Андрея Гавриловича мешок с провизией. — Документы у них есть. На меня записаны, — услышала Степанида шепот мужчины. — Ну что ты так смотришь на меня, мама! Я не предавал Анютку, детишек не предавал. Хотя бы этих спасти… Женщина вздохнула, сунула мешок под стол, потом, притянув сына за рукав ближе к своему лицу, поцеловала его в лоб, потом, быстро смахнув слезы, велела уходить, а женщине и ребятишкам – зайти в дом… Тамара Федоровна, мать Андрея, продержала у себя Стешу с детьми долгих три года. Она научила их всему, что знала сама: когда какую траву использовать, какие коренья заваривать, как сделать одежду и лечить хвори, как жить в лесу и бить зверье так, чтобы не попортить шкуры… Приглядывалась она к Степаниде. Нравилась ей эта женщина – ловкая, работящая, с дочками своими ладит, сына возле подола не держит, самостоятельности учит. О семье, о муже не спрашивала, как–то неловко было. Стеша рассказала ей всё сама. Как–то летом, на изломе жаркого дня, когда из леса наконец поползла вместе с росой долгожданная прохлада, женщины сели на лавку у крыльца. Стеша сначала молчала, а потом как прорвало её. И о Мише рассказала, и как его увели, как кидалась она в ноги следователю, умоляла разобраться, как пришли и за ней самой… — Девочки обе твои? — спросила Тамара. — Ира моя. Настю мы на станции подобрали. Без матери осталась, говорит, погибла мама. Сиротка, жалко мне ее стало, вот и потащила за собой. — Врет, — спокойно сказала старуха. — Что? Кто врет?! — испуганно переспросила Стеша. — Настасья твоя врет. Жива ее мать. Не ищет ее, пьянствует. Но жива. Девчонка просто сбежала от неё. — Да как же так?! Да от своей родной матери… Это ж горе какое! — Это для тебя горе. А для той одним ртом меньше. Вы когда домой поедите, ты мне Настю оставь. Сила в ней есть, будущее она видит. Пригодится её дар, только воспитывать его нужно, чтобы не во вред пошел… — Да куда ж мы поедем… Поди, и нет дома нашего… — Стеша вздохнула. — Есть. Всё есть. И Михаил тебя искать будет. Найдет, руки захочет на себя наложить, ведь по спискам–то вы покойники. Надо ехать тебе, спасать мужика своего. Только фамилию нашу, Андрееву фамилию береги. Через неё вам удача будет. Не меняй фамилии, поняла? Помогать вам буду, как родне своей. Ну? Тамара Федоровна строго посмотрела на жилицу. Та быстро кивнула. Миша будет жив, ее искать будет! — Да когда ж нам ехать? — спросила Степанида. — Скажу, когда. Не жди, не скоро… Время то тянулось, то бежало ручьями между пальцами, утопая в делах. Работали на вспаханной, отвоёванной у леса земле, заготавливали сено, ухаживали за скотиной, собирали ягоды и грибы, а вечерами сидели в полутемной светелке и слушали страшные сказки бабы Тамары. Та, стуча пестиком о дно ступки, перемалывала какие–то коренья, готовила снадобья и говорила, говорила, говорила… Засыпал на руках у Стеши Егорка, клевали носом девочки, а Стеша слушала, не смея отвлечься… Настя уже так не злила Ирину своим присутствием. Тамара как будто отводила девочек друг от друга, давала поручения, заставляла сидеть по углам и прясть тонкие нити для зимней поддевы, времени на разговоры было мало. Ира, не найдя в деревеньке себе подружки, даже стала сама тянуться к Насте, чем несказанно радовала мать. Теперь девочки шушукались перед сном, клали рядом с собой самодельных, набитых соломой кукол, баюкали их, пели колыбельные и слушали, как воет ветер в печной трубе. Настя перестала видеть во сне мать. Порвалась та ниточка, та паутинка, что связывала их сердца. Девочка окончательно отделилась от своего прошлого, оставила его там, на полустанке, зная, что ничего плохого с матерью не случится… … — Пора! — сказала однажды утром Тамара, накрыв на стол и раздернув шторки на окнах. — Собирайся, Стеша, Андрей приедет сегодня за вами, довезет до станции. А там на поезд сядете, домой тебе нужно. — Но… Как же… — пыталась возразить Степанида. Бросать здесь Тамару Федоровну ей совсем не хотелось. Старушка стала сдавать в последнюю зиму, много болела, кашляла, как будто высохла вся. — Я тебя предупреждала. Теперь пора. Всё равно прогоню, другая душа зовет тебя, мне нельзя перечить. Настю оставь, Ирину и Егорку забери. Ира удивленно посмотрела на мать, а Настя, спокойно обняв и поцеловав сестру, прошептала: — Да, баба Тома права. Нужно вам ехать, отец ваш вернулся! А я тут побуду еще. Мне интересно, да и спокойно здесь, ласково… Мне по душе это! Пока прощались, пока запрягал Андрей отдохнувшего коня в телегу, наревелись. Ира обнимала Настасью, та тянулась к Стеше, благодарила её, просила не забывать и ждать в гости. Сама Степанида, держа за руку Егора, с одной стороны радовалась, что едет домой, а с другой в душе ее опять рождался страх. Что их там ждет? Что скажет Михаил, узнав, что Стеша числится женой другого человека… — Не бойся. Разрешится всё у вас. Дай только срок. Мужик, он понятие долго формирует, обстоятельно. А как составит себе картину общую, так и пойдет всё по маслу! — наставляла Тамара, целовала Иришу, совала Егорушке куль с сушеными ягодками в дорогу. Последней попрощалась со Степанидой. Как с невесткой попрощалась, по всем правилам… Настя долго махала вслед Андреевой семье, потом плакала, уткнувшись в подушку и не отзываясь на Тамарины окрики. — Да чего ревешь! — наконец не выдержала хозяйка. — Вернутся они, через полгода вернутся. Михаил её уж совсем другой, не захочет он себе прошлую жизнь, будет брезговать ею. Сломали его, перекорчевали душу. Одни пеньки от любви былой оставили. Вернутся твои родные. Жди… … Как сказала, так всё и вышло. Найдя мужа, Стеша не узнала его. Выжжено всё в душе у него, одни головешки. Ни любить, ни детей нянькать, ни уважение к жене проявить, понять ее и выслушать так и не смог. Степанида терпела, а потом, как стал Миша руку на нее поднимать, собрала детей и уехала обратно к Андрею. Свекровь, была бы жива, осудила бы её, наказала презрением, но её уж давно на свете не было. А Андрей, как проводил гостей своих до поезда, так каждый день и ждал обратно. Мать ему ничего не говорила, сам чувствовал… Через два года Степанида родила еще одну дочь. Андрей попросил назвать её Анной, в честь первой жены. Стеша не возражала. Отстроили они себе дом, хозяйством обзавелись, детей, как выросли, в институты столичные проводили, только Настя уезжать отказалась. Так и жила она в глухой деревеньке, тайны бабы Тамары хранила, врачевала, надежду дарила. Стеша, сев вечером у окошка, плела кружева, как её Тамара учила, пела и благодарила судьбу за то, что послала на её пути столько замечательных людей, спасших, пригревших и одаривших теплом. А Андрей, глядя на жену, всё удивлялся, как смелости тогда хватило выкрасть её из поезда да документы новые справить. Чудно и смешно ему было, а еще страшно иногда, что потеряет он свою Стешу. В такие минуты Андрей теснее прижимал жену к себе, вдыхал ромашковый аромат ее волос и замирал, не смея побеспокоить ее сон… Автор: Зюзинские истории.

Главное, та, которая уже не могла-её пехом протащили!))) Короче, победила дружба!)) 😂

-Да, вы, что? -смеётся девушка - это же обычный декабрист, у вашей бабушки наверное был или есть такой? -А? Да...бы...точно, синий. -Синий? -Да...или голубой. -Ух ты никогда не видела... -Да, заверните пожалуйста. Спасибо. Она принесла домой цветок, осенняя сырость проникла везде, даже в душу, которая всегда была какая-то сырая и неприкаянная. Квартира съёмная, маленькая, чистенькая, уютная однушка. -Здесь бабуля жила моя - говорит парень, сдающий квартиру, - ничего менять не хотел, если захочется, делайте ремонт, сочтёмся. -Нет, нет, вы что...так всё красиво. -Ну хорошо тогда. Я рад, что квартира в хороших руках. До свидания. -До свидания. Она едва дождалась когда уйдёт парень, потом прошлась везде, по комнате, кухне, вышла на балкон, постояла в ванной и в туалете. Улыбаясь включила воду, хоть и был белый день, она набрала полную ванну и залезла в неё, растянулась с наслаждением. Неужели... *** -Маринка, ты в туалете свет включала? -Ну... -А а зачем, что не видно тебе? Не попадёшь куда надо? Придёт мать, я ей всё расскажу. - Рассказывай. -Что? Ах, ты...бабке вздумала перечить, ну ладно, ну погоди... Вечером приходит усталая мать, заходит в комнату. -Что опять у вас? -Что? -Опять бабка жаловалась. -А я при чём? - Грубишь ей, не слушаешь. -Мам, я в туалете сижу, а она свет выключает и орёт на меня, что я свет жгу. Мне в ванную надо было, а она не пустила, встала со скалкой и стоит, мне что? Драться с ней? -Ково придумала, Клаш? Она ить среди белого дня мыться, ну что такое? В субботу мылась же... -Мама, вот видишь? Ты зачем её к нам приволокла? -Она бабка моя, единственная живая душа. Я цветок хочу, у Лены вон сколько цветов, у неё мама разводит и кошку, а она... -Светок она хочеть, Клаша, скажи ей, светы на улице растут, а кошку кормить надо, где она тут мышев или крыс возьмёт. Совсем глупая девка у тебя. А я говорила, я тебе говорила, от кого рожаешь, тьфу... -Ой, да отстаньте вы от меня, я и так с ног валюсь, Марина ты ела? Марина не успевает ответить, что бабка поесть ей нормально не дала, сидела и в рот натурально заглядывала. -Да жрала она Клаш, шковородку одна схомячила, мне не дала даже... -Я не ем сковородки, мама, она мне в рот... -Замолчи, бесстыжая ты морда, мать упехталаси вся, а ты сидишь, окорока наедаешь, иди Клаша, иди поешь. Мать идёт на кухню, бабка семенит следом. Мать привезла её полгода назад, с тех пор жизнь Марины и так бывшая не сладкой, изменилась до нельзя. При бабке было всё нельзя, свет не включай, телевизор тоже, не читай, на кухню можно только три раза в день зайти, чтобы поесть быстро и вымыв посуду, заняться делами. -Ково сидишь? - Отстань, я уроки делаю - говорит Марина пряча книгу. - Каки уроки, иди вон...делом займись, иди...я вязать научу. Уроки она делат, толку от тех уроков. С одной стороны, оно и хорошо, что мать бабку привезла, думает Марина, мать хотя бы перестала пить вино и лупить её, Маринку. А всё из-за того, что отец ушёл. Мать говорила, что это из-за неё, из-за Маринки он ушёл, потому что она плохо училась, Марина поднажала и третий класс окончила без единой тройки. Матери даже грамоту дали и Маринке конечно, а всё равно она нашла к чему придраться. Потом пить начала вечерами, потом Маринку бить. Маринка звонила папе и просила забрать её. Папа обещал, но время шло, а он так и не забирал Марину, а однажды, трубку взяла какая тётенька и велела больше не звонить... Марина звонила ещё пару раз, но...там, только слышали её голос, сразу же бросали трубку. А один раз, трубку взял папа, но женщина начала на него кричать и он отключился, даже не поздоровался. Потом мама привезла бабку, она так называла её — бабка. Предполагалось, что бабка будет смотреть за Мариной, кормить её провожать в школу, контролировать сделала ли она уроки. Но, бабка устроила Марине весёлую жизнь, установив свои правила. Мать была вечно уставшая, ну хотя бы перестала покупать вино и пить его и то хорошо. Время шло, Марина взрослела, мать всё больше отстранялась от неё, а потом... Потом Марина услышала разговор матери и бабки. -Опеть ты Клашка, на одни и те же грабли. У тебе девке тринадцать лет уже, у её си сь ки, с мою голову, а ты мужика ташшышь в дом, ни ума ничего нет у тебя, Клашка. -Ну, ба...это мой последний шанс, я ведь ещё родить ему смогу, у Гены нет своих детей... -Так иди к ему и живи, а мы уж с Маринкою здеся. -Да куда к нему? Куда? Он с матерью и братом живёт, брат с семьёй, ну? А мы тут в хоромах одни. -Клашка, каки хоромы, ты что? -Всё я сказала, не нравится поезжай в деревню свою. -Иш та...как заговорила, бабка её вынянчила, вытрусила, в люди вывела, а ты...Я -то уеду, уеду, хорошо, что люди добрые, надоумили, халупу -то мою не продавать, вот спасибо, внученька вот сподобилась баушка на старости лет... Маринке вдруг стало жаль бабку. -Ба, не уезжай, баба. -Ты, ты только одна радость у меня, хучь думала с тебя человека выращу, раз с матери твоей непутёвой не смогла, бросила мне, Галька -то бабка твоя, её двухнедельную, а сама умчалась, за мужиком, на севера, большой рубль он поехал зарабатывать, а она сторожить его. И, что? Что доброго с этого вышло? Дитё выросло, без отца, без матери...Она и не знается с ими и правильно, правильно я щитаю. А теперь сама хочет...О-хо-хо, Маришка...мне ба ещё пожить, чтобы на ноги тебя поставить и в обиду никому не дать... Вскоре всё же у них поселился новый муж матери, поначалу он даже понравился Марине, прикольный дядька. А потом...потом заболела бабушка. -Отвези её в деревню, там на свежем воздухе, с курями - козами, она быстро в себя придёт...да и нам посвободнее будет, ну, что такое, живёт тут с молодёжью... Марина подслушала разговор матери с её мужем. Вечером бабушке стало плохо и её забрали в больницу, оттуда она не вышла. Мать полностью растворилась в новом муже, Марина отошла на второй план. -Марина, ты сметану не трогай это папе... -Папе?- Мариа опешила, - а что? Папа вернулся домой? -А куда ему ещё возвращаться, - хохочет мать, - он от нас никуда теперь не денется... Мать погладила себя по животу. Марина передёрнулась. В квартиру ввалился материн муж, схватил мать в охапку, начал целовать её кружить по комнате. Вечером они планировали где сделают детскую. -В маленькой комнате поставим кроватку, там комод я видел... -А я куда? Но, её будто не слышали. С рождением брата, для Марины начался такой ад, ей даже вспоминать не хочется, она окончила школу и уехала в другой город, там ей дали общежитие, днём девушка училась, а вечером мыла пол, в соседних подъездах. Домой не ездила, дома у неё не было, была лишь койка в общежитии, это был её мирок... Замуж Марина пошла не раздумывая. А лучше бы подумала, да...как и с выбором профессии. Прожила пять лет, целых пять лет, они жили втроём — Марина, муж и мама мужа. Утром, не успев открыть глаза, она просыпалась от ароматов тянущихся из кухни, но это Марину не радовало. Это означало одно — мама мужа уже у них, пришла с утра пораньше, чтобы приготовить сыночке завтрак. Мамин сыночка ни разу не предложил Маине позавтракать с ним... Всё в доме делала мама мужа всё, покупала тоже она... - Марина, нам надо поговорить. -Да, слушаю вас, Вероника Васильевна. Мамой называть свекровь строго воспрещалось, только по имени и отчеству. -Марина, что ты задумала? Ты решила сделать Лодю отцом? Ты с ума сошла? Лодя ещё сам дитё... -Мы с Володей женаты пять лет, мы муж и жена и нам нужно обзавестись потомством. -Потомством? Вы что, животные? Я и так закрываю глаза, я даже думать не хочу о тех вещах, что ты вытворяешь с моим мальчиком...Мне Лодя рассказывал... Марину стошнило... Вечером свекровь была само очарование, она приготовила для Марины...компот... -Спасибо, я не хочу. - Пей, там витамины. -Мариш, ну ты что? Мама же старалась. И, Марина выпила и ей стало плохо, она пошла и легла, и на второй день тоже... Марина пошла в больницу... Доктор ей сказала, что она не беременна...и не была, просто случилась задержка. Сбой. Так бывает, а вот анализы бы вам пересдать, а то ерунда какая-то... Пересдала, да и правда, ерунда... -Вы зачем меня отравить хотели? -Я? Да ты с ума сошла... -Я на вас заявление написала, - говорит тихо, напугать решила. -А пиши, пиши...прицепилась к ребёнку... И, Марина решила уйти. Сразу не ушла нет, готовилась. На другую работу устроилась, совсем не по профессии, квартиру нашла, съёмную, да. Так ну и что? Не было своего ничего и никогда... Вещи собирала, муж даже всплакнул, да мама обрадовалась, танцевать только не начала. -Зачем она тебе? Найдём нормальную, ну? У меня есть на примете. Пока две недели отрабатывала на этой работе. он таскался каждый день, говорил, что всё понял, что мамы не будет в их жизни...так много. Сразу нельзя отказать маме, ну он поговорит с ней, она не будет приходить по вечерам. Усмехнулась, отодвинула в сторону рукой и ушла. Встретила потом, через полгода, магазине. - Здравствуй, Мариночка, -, стоит, оглядывается... - Здравствуй. -Как живёшь? - Отлично, а ты? -Где ты? Чего там шушукаешься, с кем уже?- раздался громовой голос. Бывший муж вздрогнул. Нет, не мама. Женщина, молодая, крупная. -Как мама твоя? Пожал плечами. -Они с Симой не дружат, видимся тайком, Симе не нравится, что мама приходит, и... ну ты же знаешь маму...Прости побегу, ревнивая она у меня... Видела потом и свекровь бывшую, постарела, вцепилась Марине в рукав, не отпускала. На Симку - девку распутную жаловалась. Хотела сказать Марина, что свекровь сама, ту Симку, сыночке сосватала, да не стала, пусть их... С матерью так только перезванивается, а тут мать встретиться предложила, надо что-то видимо. И точно, не виделись несколько лет, так обними дочь свою неет...Всё одно про своё. -Марина, я бабушкин дом продать решила. Больно кольнуло конечно ну, а что делать? -Продавай. Мать хихикает, жеманиться. -Марин...так получилось, бабка же знаешь, ни в себе была...Он, представляеь, на тебя дарственную делала, а при чём здесь ты?- глаза матери бегают...Передари мне... -Нет. Марина и сама не знает, как так вышло, что она матери отказала. Мать просила подумать, а Марина на выходные поехала, туда в домик бабушки. Боже...она и не знала, что там так красиво. В калитку бабушка зашла соседка. -Хозяйка объявилась? Продавать будешь? -С чего вы взяли? -Да мать твоя была она уже и покупателей нашла...Задорого. -Нет, не буду... Марина вздохнула, Марина вдруг поняла, у неё есть место, где она сможет спокойно жить так, как хочет она. -Ничего я не продам, буду сюда на выходные пиезжать, это недалеко от города, вот! И кошку заведу, и собаку... Сказала вслух кому -то Марина. А ночью ей приснилась бабка...бабушка. -Маришка...ты это, свет-то экономь...там за иконой, подарок тебе...хорошо, что домой вернулась. Утром за иконой, Марина обнаружила узелок, а там два обручальных кольца. Через полгода Марина вышла замуж, за хорошего мужчину. Родила троих детей, есть уже внуки. Свекровь добрейшей души человек, стала матерью Марине, цветов Маришка навела, везде, кошки есть, собаки... До сих пор бабушка ей снится... -Маришка...ты это воду -то не лей, чай не казённая, -и улыбается, так по - доброму. Хорошо с мужем живут, стабильно. Давно у Марины есть и квартира, и дом свой...Прошлую жизнь старается не вспоминать...С матерью и братом связи нет. Да она и не переживает, у неё есть своя семья, даже бабушка...точнее прабабушка есть... Что-то свет горит в уалете, - думает Марина и выключает. -Баба...ты что? -Ой, Маша, ты что ли там, ой прости, - хохочет бабушка Марина... Автор: Мавридика д.

🐔ХАНУМ — ЛЕНИВЫЕ МАНТЫ, КОТОРЫЕ ПОКОРЯЮТ С ПЕРВОГО КУСОЧКА 😈🎩💙🐷

😃Крученое бутербродное сало - Идеальная закуска к любому блюду. 🌀😈😑👂

-Наташа, я не поняла, и что это сейчас было? Ты зачем ребенку такие суммы крупные даешь? Смотри-ка, богачка какая! Это за какие такие заслуги ты ей сейчас пять тысяч отдала? Зачем приучать детей к таким большим деньгам? Сегодня ты ей пять тысяч дала, а завтра она у тебя сколько попросит? Пятьдесят? -Это Викины деньги, мама. Я у нее одалживала, наличка была нужна, сейчас вернула. Не переживай, большие суммы мы ей не даем. -Как же, не даете! А откуда у нее в ее возрасте деньги тыщами появляются? Ох, смотри, Наташа, доиграетесь. -Мам, не нагнетай. Мы ей как и все просто даем деньги на карманные расходы. Она их не тратит, а копит, ну и на праздники в последнее время тоже дарим деньгами. -И много накопила? Около 15 тысяч. Она на новый телефон копит, как раз на день рождения подарят деньги, и сходим купим. -Ничего себе! В 13 лет такими суммами распоряжаться! Я бы на твоем месте не то, что долги не отдавала, я бы все до копеечки забрала! Работаешь, горбатишься, а они ни в чем отказа не знают! Что за нужда- телефон новый? -Ты на своем месте так и делала, мама. А я на своем месте, поэтому чужими деньгами распоряжаться не имею права. Одолжила- верни. Это ее деньги, она их накопила, пусть распоряжается ими сама. -Ты все про свои копейки успокоиться не можешь? Хочешь, прямо сейчас тебе их отдам. Сколько там я тебе должна? 300 рублей? -325. Спасибо, долги возвращать надо вовремя, а не через столько лет. Что я сейчас буду с ними делать? А в то время для меня это было целое состояние. И не только для меня. Я планы на эти копейки, как ты выразилась строила большие. -Ой, вы посмотрите на нее! Все до копеечки помнит! А ты случайно не помнишь, как тяжело нам жилось, какие годы трудные были, как денег вообще не было? Я же вам еду купила, ни рубля с тех денег не потратила на себя. Что ты обижаешься-то до сих пор? Планы у нее были! Накупила бы всякой дряни, проела бы их с подружками, и вся семья бы лапу сосала, зато ты бы довольная была. Да ты же знаешь, что в то время у меня зарплата была меньше тысячи, с каких денег я тебе отдать то могла? -Значит не надо было обещать, что вернешь. Можно было и частями возвращать. -Ой, да ну тебя! До пенсии не забудешь теперь. -Не забуду. Почему же муж-то твой на диване лежал, и пальцем не шевелил, что в доме еды не было, а ты у меня последние деньги обманом выманила? Я между прочим своим трудом их заработала, грязные бутылки мыла в холодной воде, да травы с ягодами по жаре собирала, еще и вас спонсировала. Если подумать, то я ведь наравне с вами зарабатывала в то время. -Да дурью ты маялась. Кто тебя заставлял-то? сама захотела денег, что теперь обижаешься? Вот ведь как получается, что такие моменты в памяти откладываются на всю жизнь, и что бы ты ни делал, как бы не старался, а все равно эти неприятные эпизоды, эти детские обиды то и дело всплывают в памяти. Это взрослому человеку кажется- ерунда, пустяки, копейки, а для ребенка это настолько серьезно оказалось, что пронесла Наташа эту обиду через всю свою жизнь. А ведь мама до сих пор считает, что поступила правильно. Тяжело тогда всем жилось, в эти лихие годы .Зарплату месяцами не давали, колхоз колыхало так, что люди уже забыли, что такое деньги. Они, деревенские, с голоду не умирали, конечно, но и не шиковали. Картошка есть, молоко да мука есть, уже не голодные. А вот в шкафчике, где крупы хранились, как говорится, мышь повесилась. Горсточка гречки осталась, да ячневой крупы немного. Спагетти в то время и не варили просто так, что за баловство? Ломали мелко, да вместо лапши в суп кидали. И макароны тоже в суп пускали, надолго хватало, а то что этот килограмм макарон на семью? Съел, да забыл, что они были, а если с умом расходовать, да суп с макаронами варить- этот килограмм и на месяц растянуть можно. До сих пор не любит Наташа макароны, а особенно суп из них. Как вспомнит, так вздрогнет. И ладно, когда он свежий еще, только что с плиты, там хоть можно есть, и не морщиться. А вот если постоит этот суп с обеда до вечера, макароны там раскиснут до той степени, что становятся мало того, что малоаппетитные внешне, так еще и совершенно несъедобные на вкус. А попробуй-ка, откажись от еды, мать такой нагоняй выдаст, а еще и на голову эту тарелку выльет, мол ешь быстро, не модничай мне тут. И сидит Наташа, давится этой макарониной, которая стала с кулак размером, и совсем не помещается в рот, глотает эту склизкую субстанцию, а она не глотается, так и просится назад. Бррр, редкостная гадость, это макаронный суп. И кто его только выдумал? И у взрослых людей в то время денег не было, что уж про детей говорить? Какие тут карманные деньги, когда чтобы в школу детей собрать и свиней , и коров сдавали. А ведь ребятишки деревенские ох какие смекалистые! И в те трудные годы умудрялись заработать копеечку. То ягодку нарвут, да продадут, пусть и за копейки, а все же деньги. То травы лекарственные собирают, сушат, да сдают. А тут еще мужик с райцентра, что траву принимал, стал в деревню ездить, да людей агитировать, мол бутылки буду принимать, собирайте, намывайте, да сдавайте. Это поначалу ажиотаж с теми бутылками был, только совсем ленивый их не сдавал, а потом как то поутихло все. Ну их, бутылки эти! Найди их, намой, высуши, а потом начинается... Эту не возьму, форма не та, у этой цвет темный, по 10 копеек пойдет, эта со сколом на горлышке, и даром не нужна... И в итоге за десяток мешков пустых бутылок выходят сущие копейки. Да ну его, такой заработок. Некоторые ребятишки, в числе которых была и Наташа, радовались даже этим копейкам, поэтому мимо пустой тары не проходили, и хоть немного, но заработать им удавалось. Наташа, глупая, наивная девочка, своими заработками делилась с мамой, и малую часть денег оставляла себе, копила, хоть пока и не знала, на что. Отчим работал в колхозе, а по вечерам заливал горе. Самое интересное, что горе это каждый день было разное. Сегодня мать- покойницу жалко было, завтра себя да молодость свою, которую на бабу с довеском угробил, послезавтра- власть во всем виновата, в том, что он вот так живет, и денег в глаза который месяц не видит. И Наташка виновата, что глаза ему тут мозолит, есть да пьет за его счет. Почему молчала Ольга Николаевна, и не заступалась за дочь? Может быть боялась потерять мужика, может боялась больших кулаков этого самого мужика, а может и еще что. Росла Наташка, как неприкаянная ,и хваталась за любую возможность заработать копеечку, а заработав, большую часть отдавала матери. Только повзрослев задалась Наташа вопросом, почему же здоровый, взрослый мужик не искал никакой дополнительный вариант заработка? Ведь и мать частенько калымила, то огород прополоть старушке какой, то побелить да покрасить, а этот- только пить и был горазд, все в долг брал ее, бутылку эту. И ведь давали, знали, что Ольга из кожи вон вылезет, но долг отдаст. И мать хороша, не гнушалась у дочери денежки брать. В коробочке, что служила девочке копилкой лежали ее несметные богатства, целых 325 рублей! Это сейчас сумма маленькая, а тогда, когда новые деньги только недавно появились, сумма была внушительная. В тот день мать спросила девочку, много ли она накопила? Наташа, ни о чем не думая, назвала сумму с точностью до рублика. -Дочка, выручи, одолжи мне эти деньги. Сама видишь, шкаф пустой, ни чая, ни сигарет у Лешки нет, да и сахар на исходе. Скоро зарплату должны дать, и я тебе сразу все верну. И тени сомнения у девочки не возникло. Достала свою коробочку Наташа, и отдала деньги матери, не раздумывая. Она же отдаст, что жадничать? В день зарплаты мать молчала. Наташа уже к вечеру не выдержала, спросила, мол ты забыла, что обещала? Вы же получили зарплату, верните долг. Ох, как взбеленилась тогда Ольга! Кричала, орала так, что стены дрожали. Какой такой долг? Я тебя кормлю, пою, одеваю да обуваю, а ты еще и долги с меня трясешь? Бесстыжая ты, Наташка, бессовестная! К ней присоединился и Лешка, тоже орал, мол вырастил змейку на свою шейку! Какие у тебя свои деньги могут быть? Мала ты еще свои деньги иметь! Надо же, долг ей отдай! А ешь ты тут на что? Одевает тебя кто? В комок Наташа сжалась. Так стыдно ей стало, словно преступление великое она совершила. Заплакала, встала из-за стола, хотела уйти в свою комнату, да только мать с силой заставила ее сесть назад, и доедать спокойно, а не сидеть, и не нюнить. Какая уж тут еда, когда и кусок в горло не лез. Долго Наташа за столом сидела, давилась этой жареной картошкой, которая казалась девочке очень уж соленой. Может мать соли переборщила, а может слезы тому виной были, ведь капали они, не переставая. Наташа уже взрослая была, когда разговор про долг тот зашел. Оказалось, что мать и думать забыла, что был такой случай. Сидела задумчивая, а потом вспомнила. -Ой, Наташка, ну нашла , что вспомнить! Это когда было -то! Да и с чего бы я тебе вернула тот долг? Нас колхоз в то время обдирал, как липку. То за сено втридорога вычтет с зарплаты, то за отходы, то еще за что, а зарплата- кот наплакал. Леху лишали постоянно то за пьянку, то за прогулы, он вообще мало получал, а на мою получку сильно ли разгуляешься? Все тогда Наташа матери высказала. И про то, что сама она те деньги заработала, вот этими вот руками, по рубликам да копеечкам складывала, еще и матери с тех денег большую часть отдавала. Про то, что она, ребенок, получается взрослого мужика, алкаша содержала, пока тот на диване валялся. Про то, что нехорошо это, слово свое нарушать. Обещала- отдай. А то получается, когда просила, доброй да ласковой была, не думала, что отдавать не с чего, а как дело до отдачи дошло, поняла, что нет денег? -Ты же к теть Маше, что само.....м торговала, как на работу ходила, все долги ей в срок за Леху своего отдавала. Почему ты ей ни разу не сказала, что нет у тебя денег? Конечно, она тетка чужая, за свое и в глотку вцепится, но выбьет, а я кто? Ребенок. Меня и обмануть можно. -Да как же там не отдать было? Если не отдам, она больше Лехе в долг не даст. А ты же его помнишь, чуть что, сразу в драку. Не хотелось мне синяки носить, вот и отдавала. Думаешь, не жаль мне было тех денег? Еще как жаль. Я Леху как выгнала, потом еще почти год по привычке с получки к ней бежать порывалась, долг отдавать. Вроде и поговорили, вроде и выяснили все, а все равно каждый остался при своем мнении. Наташа считает, что мать была не права, и должна была вернуть ей деньги. Хоть частями, хоть по копейкам, но вернуть, а мама себя оправдывает тем, что не с чего было отдавать, немалая сумма была, чуть ли не пол зарплаты. Да и зачем ребенку такие большие деньги? На ерунду бы потратила. Много лет прошло, Наташа уже и сама мама, и дочке своей сама деньги дает, хоть и небольшими суммами, и одалживать иногда приходится у ребенка, только помнит Наташа свою обиду, свое состояние, когда мама ее обманула, и долг не вернула, поэтому сама старается долг дочке вернуть как можно скорее. На мой взгляд тут все очевидно. Одолжила- верни. Нечем возвращать? А зачем тогда одалживала? Тут не важно, дочь, сын, муж. Само слово долг тут важно. Автор: Язва Алтайская. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

- А что я, мама? - Валерия отставила в сторону последнюю вымытую тарелку и повернулась к матери. - Я устала… - От чего, позволь тебя спросить?! От жизни хорошей? От достатка? От того, что у твоего ребенка и у тебя есть все и еще немного сверху? – Светлана начинала злиться. - Мам, а тебя волнует только это? Достаток? А все остальное? – Лера вытерла руки и села рядом с матерью. - Что – остальное? Лера, о чем ты? – раздражение все-таки прорвалось, и Светлана решила, что сдерживаться не стоит. Вопрос непростой, и дочь должна понимать, что принятое ею решение – это глупость. Вырасти выросла, но так и не поумнела! Приходится все время контролировать. - Что ты бесишься? Чего тебе не хватает? – Светлана хмурилась, не обращая внимания на то, как сникла вдруг Лера. Она сидела на краю диванчика, опершись локтями о свои острые коленки, и бессильно кинув изящные тонкие кисти вниз. Руки у Леры всегда были очень красивыми. Музыкальными, как говорил ее отец. Он мечтал, что дочь будет знаменитой пианисткой, но Светлана пресекла на корню эту затею. - Кто будет ребенком заниматься? Мы и так еле концы с концами сводим! Я работу бросить не могу! Иначе мы будем сидеть на хлебе и воде. Ведь твоей зарплаты не хватит даже чтобы кошку прокормить! Хлесткие, как отменная лозинка, слова падали между родителями и маленькая Лера видела, как опускаются плечи отца. Он становился похож на гриб-боровик, который нарисован был в любимой Лериной книжке. Вросший в землю, немного угрюмый и грустный. Почему художник изобразил его таким – Лера не знала, но зато очень хорошо чувствовала этот рисунок. И отец в минуты скандалов, которые происходили регулярно, становился именно таким – печальным и словно потерявшим всякую надежду на то, что все будет хорошо. Хорошо и не было. Сколько Лера себя помнила, мама всегда была недовольна, а отец грустил. Уже став старше, она поняла, что далеко не всегда желания совпадают с возможностями. Ее отец не был «пробивным» и не умел «делать деньги». А мама, которая всегда зло осуждала тех, кто подобными умениями обладал, втайне желала именно этого. Ей хотелось красивой жизни, курортов, нарядов и страстей, а отец Леры всего это дать попросту не мог. Он был хорошим человеком. Честным, порядочным, любящим. Но этих качеств, как выяснилось, было мало для спокойной семейной жизни. Отцу Валерии не было и пятидесяти, когда он, возвращаясь с работы, присел на лавочку, почувствовав что-то неладное, но удивиться даже толком не успел. Приехавшая бригада скорой помощи только развела руками. - Обширный инфаркт, наверное. Вскрытие покажет. Лера точно помнила, что мама отца не искала. Не забеспокоилась, когда он не вернулся вовремя. Не обзванивала больницы и друзей. Ничего такого. Она как обычно приняла ванну, нанесла на лицо крем, и уснула, даже не глянув на соседнюю подушку. Отец и раньше иногда задерживался на работе, и мать Леры не сочла нужным беспокоиться о муже больше, чем тот того заслуживал по ее мнению. О том, что отца больше нет, Лера узнала не от матери. Классный руководитель вызвал девочку к себе и долго мялся, прежде, чем озвучить ей новость. - Валентин Сергеевич, что-то случилось? - Лера, а не знаю, как тебе сказать… - Лучше – как есть. Так проще… Она не заплакала в тот момент, не испугалась, не устроила истерику. Просто кивнула, скрутив в немыслимый узел свои длинные пальцы, впившись ногтями в ладони и делая себе больно, а потом встала и вышла из учительской, даже не обернувшись на испуганное: - Лера, ты куда? А она не знала, куда идет. Ей просто нужно было двигаться, чтобы сбросить с себя темноту, которая укрыла ее после таких простых и таких сложных слов: «Твоего папы больше нет, Лера…» В тот ли момент она поняла, что теперь у нее нет больше опоры, или чуть позже, но эта мысль пришла к ней. Пришла и осталась. И Лера думала о том, что теперь она похожа на цаплю. Стоит на одной ноге посреди болота, чуть покачиваясь, когда налетает очередной порыв ветра, и ждет. Чего? Она и сама не знала. Может быть хорошей погоды. А, может, человека, который будет ее понимать так же, как отец. Она жила, словно по инерции. Куда-то шла, что-то делала, училась, работала, помогала матери по дому, но все это будто во сне. Не проснулась Лера и тогда, когда в ее жизни появился Сергей. Они познакомились на каких-то переговорах, где Лера работала переводчиком, пару раз сходили в ресторан и решили съехаться. Светлана возражать даже не думала. Наличие у будущего зятя квартиры в центре города и неплохого автомобиля решало для нее если не все, то многое. Глядя на бледную дочь, цветом лица почти сравнявшуюся с белоснежным платьем, которое она примеряла, Светлана качала головой: - Ты, как я посмотрю, совсем не рада, Лера? Что тебе еще надо?! Хороший человек! Состоятельный, внимательный, воспитанный. Тебя никогда не обидит, я уверена. А у тебя такой вид, будто ты не под венец идешь, а на эшафот! Улыбнулась бы хоть раз! Неужели ты совсем не рада? - Рада, конечно, мама. – Лера растягивала губы в дежурной улыбке, а сама думала о том, как поскорее снять злосчастное платье. Токсикоз донимал ее в первые недели беременности почти постоянно, а не только с утра, как должно было бы быть по утверждению матери. - Не выдумывай! Съешь сухарик. И полегчает! Думаешь, ты одна такая? Все через это проходят. И ты справишься. Лера послушно грызла сухари, кивала на предложения матери, свекрови и Сергея во всем, что касалось свадьбы, и думала о том, как хочет, чтобы вся эта суета побыстрее закончилась. Свадьбу, в итоге, Лера запомнила каким-то отрывками, штрихами. Малозначительными и ненужными. Вот мама плачет в загсе, украдкой смахивая слезы и кивая гостям. Вот свекровь поправляет фату Лере и спрашивает, не принести ли воды. Вот Сергей подхватывает ее на руки, чтобы перенести через порог квартиры, где и так все ей знакомо, и где она еще вчера наводила порядок, чтобы вернуться после праздника в чистый дом. Свой уже дом… Они никогда не обсуждали вопрос принадлежности жилья или счетов. Сергей не был мелочным. Лера понимала, конечно, что ее вклад в семейный бюджет куда скромнее, чем мужа, но ни разу не слышала с его стороны упреков или недовольства в свой адрес. Да, у нее теперь было куда больше возможностей, чем тогда, когда она жила с матерью. Муж баловал Леру, позволяя распоряжаться семейной картой по своему усмотрению и одобрительно кивая, когда Лера демонстрировала ему вещички, купленные для сына. - А себе, Лер? Что себе купила? - Ничего. Мне ничего не нужно, Сережа. Все есть. Почему-то, несмотря на довольно скромный достаток родителей в ее далеком теперь уже детстве, Лера не склонна была к лишним тратам. Она привыкла экономить и считала глупым тратить лишнее. Конечно, как и любая женщина, она любила красивые вещи и хорошие духи, но для нее это не было проблемой с тех самых пор, как она стала довольно прилично зарабатывать, делая технические переводы и подрабатывая синхронистом на различных переговорах. Язык Лера знала хорошо, умела тактично облечь в нужную форму резкие высказывания сторон, и за это ее очень ценили. - Лерочка, мне показалось, или господин Шульц немного ругался? - Вам не показалось. Я бы сказала, что выражения, которые он употреблял в своей речи, были весьма… крепкими. - Я так и понял. А вы – молодец! Сумели сохранить лицо даже когда я ругнулся непечатным словом. - Это моя работа. - И вы блестяще с ней справляетесь, Лерочка! Если бы не ваше хладнокровие, контракт бы мы сегодня не подписали. - Я рада, что смогла быть вам полезной. Конечно, Лера не стала бы объяснять одному из своих самых любимых клиентов, что все ее умение держать лицо сводилось к простой истине – она машина. Механизм, который налажен и настроен для того, чтобы сделать свою работу качественно и в срок. А потому, свои эмоции она, входя в зал для переговоров, убирала так далеко, что выцарапывать их из этого хранилища после становилось все сложнее и сложнее. Иногда она ловила себя на том, что прячет так же лицо от мужа и родственников. Надевает дежурную улыбку, всем угождает, а где-то там за закрытой дверью молотит кулачками по запорам маленькая Лера, крича: - Да выпусти же ты меня! Я жить хочу! Они с Сергеем не ругались. Вообще. Никогда. Он был на редкость хорошим мужем. Вставал к сыну по ночам, давая отдохнуть Лере после сложных родов. Готовил по выходным, не подпуская жену к плите. - Тебе на неделе мало готовки? Всегда был готов помочь теще с переездом на дачу по весне, а после с удовольствием хрустел выданным Светланой малосольным огурчиком, выращенным ею на собственной грядке. В общем, если бы где-то выдавали грамоты идеальным мужьям, Сергей в этой очереди стоял бы первым. А вот насчет своего места в соседней очереди для жен Лера была совсем не уверена. Нет, она, безусловно, старалась быть Сергею хорошей женой. Поддерживала, как могла, обеспечивала уют в доме и прочее. Родила сына и назвала его так, как захотел Сергей. Но все это было не то. Внутри Леры все еще сидела та маленькая девочка, которая сжимала кулачки и глотала слезы от обиды. Обиды на большую Леру, которая не могла и не хотела выпустить ее наружу. И рассказать об это Лера не могла никому. Даже маме. Не получалось… С матерью у Леры отношения были сложными. Она знала, конечно, что мама отдаст последнее, чтобы сделать ее жизнь чуть лучше и светлее. Знала и ценила это. Но в то же время понимала, что для матери важнее всего ее благополучие внешнее. Светлану волновало, сколько дочь сможет зарабатывать, окончив институт, будет ли у нее возможность жить отдельно и дать своим детям то, чего сама в детстве не имела. Насущные проблемы были для Светланы всегда куда важнее того, что творилось на душе у дочери. - Что ты страдаешь? Белый свет тебе не мил? Что бы ты понимала! Есть нечего – вот проблема! Ребенку лекарства не на что купить – это проблема, Лера! Это важно! А остальное – мелочи! - Но из этих мелочей состоит жизнь, мама. Из маленьких таких, противных мелочей, которые никак не желают становиться по своим местам… - А вот эти все твои страдания непонятные никому не интересны. Заведи себе любовника, и живи дальше! - Мама! Что ты такое говоришь?! - То и говорю! Взрослеть пора, девочка! Не хватает тебе чего-то в браке – возьми на стороне! А семью – сохрани! Ради ребенка! - Мам, ты тоже так делала? – Лера так ошарашенно смотрела на мать, что Светлана даже на мгновение смутилась. - Да. Делала. Ты думаешь, мне сахарно было жить с твоим отцом? Нет! Он душу мне вынимал своей порядочностью, понимаешь? Все у него как надо! Все только правильно! А кому эта правильность нужна, когда одни колготки на весну и в холодильнике мышь повесилась?! И ты, маленькая, горишь и кашляешь, а на аптеку денег просто нет! Не суди меня! Не смей, поняла?! Ты не знаешь, как я жила! - Мам, успокойся! – Лера встала и подошла к окну. Услышанное не укладывалось в ее голове. Ее мама и… - Кем он был? - Кто? - Любовник твой, мама. - Хорошим человеком, Лера. – Светлана стиснула в руке стакан с водой, пытаясь последовать совету дочери и успокоиться. – Помогал мне очень. Даже, когда папы уже не стало. Приезжал, привозил деньги. Помог мне тебя поднять. У него семья, двое детей. Мы с ним… Как бы тебе это объяснить… Потерянные… Если бы не нашли друг друга, неизвестно, как все сложилось бы. Я ушла бы, наверное, от твоего отца и мы прозябали бы в нищете, ведь несмотря на весь свой опыт работы и знания, выше головы я прыгнуть бы все равно не смогла. Нужно было бы уезжать куда-то. А кому мы там нужны? У меня же никого, кроме тебя и папы не было… И не было ничего, кроме этой вот квартиры и работы, за которую нужно было держаться, потому, что ты росла. - Его жена знала? - Конечно, нет! Я никогда не позволила бы, чтобы она узнала о том, что между нами. Я не ангел с крыльями. Нет. Просто понимала, что на чужом несчастье своего счастья не построить. А там дети... И она его любила, я знаю, хоть и делала жизнь совершенно невыносимой. - Как? - Она очень шумная была, темпераментная. Ругалась, кричала... И так все время. А он очень уставал от этого. Приходил ко мне и мы просто молчали. Сидели рядом, пили чай и молчали... И нам было хорошо. - Вы общаетесь? - Сейчас? Нет. Не общаемся… К сожалению, его уже нет, как и папы. И я осталась совсем одна. Понимаешь, когда есть хоть кто-то, кому не до лампочки, как у тебя и что, жить хочется. Ты просто знаешь, что есть где-то человек, которому не все равно. Есть опора… Пусть не слишком надежная и вообще чужая по сути, но опора. И ты можешь набрать номер телефона в условленное время и просто услышать: «Как ты?» И этого будет вполне достаточно, чтобы отпустило и появились силы жить дальше. Понимаешь? Вот это Лера могла понять. Она вдруг вспомнила свое болото и ветер, который качал ее, вырывая перья и грозя свалить. И то ощущение, когда понимаешь, что вторая нога у тебя, конечно, где-то есть, но почему-то опереться на нее не получается. Словно она так затекла от долгого ожидания, что просто уже перестала функционировать как положено. - Что не так, Лера? – Светлана смотрела на дочь совершенно иначе, чем в начале их разговора. Словно убран был сейчас между ними какой-то барьер, мешающий понять друг друга. - Все, мам. И дело не в Сергее. Нет. Он хороший человек. И обманывать его я не стану, уж извини. Не заслужил он этого. Я говорю так, не потому, что осуждаю тебя. Не мое это дело – судить. Ты жила так, как считала нужным, и я благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. Но свою жизнь я хочу прожить, а не просуществовать, понимаешь? Дышать хочу! Говорить о том, что думаю, а не отмалчиваться, просто потому, что мои думки могут кому-то не понравиться. Хочу… Рояль хочу! И играть на нем! Как в детстве мечтала! Потому, что все мои мечты я почему-то загоняла под коврик до лучших времен. И сейчас я, кажется, поняла, что эти времена могут вообще никогда не наступить. И я когда-нибудь буду вот так же сидеть на своей кухне со своим ребенком и жалеть о том, чего уже никогда не будет. Ты этого хочешь для меня, мам? Светлана не задумалась даже на мгновение. - Нет! - Тогда, поддержи меня! Сейчас поддержи! - В чем? - Неважно! В любом моем решении! - А оно уже есть? Решение? - Да. – Лера смешалась. – Нет... Не знаю… Я понимаю, что мои метания сейчас выглядят смешно. Кто-то сказал бы, что я бешусь с жиру. Все же есть! Ты права… Муж, ребенок, достаток и прочее. А я на стену лезу от того, что понимаю – мы с Сергеем живем всего несколько лет, а уже устали друг от друга так, что прячемся по разным комнатам вечерами. Он вежливо благодарит за еду и уходит к телевизору или в детскую, к сыну. А я мою посуду и думаю о том, как бы подольше не выходить из кухни, потому, что там нет его… - Все настолько плохо? – Светлана подавила в себе желание обнять дочь, понимая, что сейчас это будет просто неуместно. На равных – значит на равных. - Не знаю, мам. Я не могу себя понять. Мне хорошо рядом с ним и хорошо без него. Я странная? - Нет. Нормальная. Просто взрослеешь… - Делать мне что с этим взрослением? – в голосе Леры было столько отчаяния, что Светлана плюнула на все и притянула к себе дочь. - Паузу… - Что? – Лера отстранилась от матери и удивленно посмотрела на нее. - Паузу, говорю, сделать надо. Разобраться в себе. Ты столько лет жила под знаком «надо», что совсем убрала из своей жизни знак «хочу». Потеряла его, понимаешь? Ты хорошая жена, прекрасная мама, замечательный человек. Я говорю это сейчас не потому, что ты моя дочь, Лера. А просто потому, что так оно и есть. Ты соответствуешь. Всему и сразу. Никто не глянет на тебя косо, потому, что ты правильная. Иногда даже слишком. Но тебе самой от этого тошно. Я же вижу! Вот и сделай что-то такое, что выйдет за эти рамки. Позволь себе что-то этакое. - Что?! - Возьми отпуск и поезжай туда, куда давно хотела, но не могла. - А как же Сергей? - Без него! И без ребенка! Одна! Сделай паузу, Лера! Разберись в себе! И решение найдется. Может быть не сразу, но придет. И ты поймешь, как тебе жить дальше. - Думаешь? - Знаю. И еще. Ответь себе на очень простой вопрос. - Какой? - Насколько ты любишь своего мужа? Настолько ли, чтобы состариться с ним рядом, глядя как растет ваш сын? Или ты готова остаться близкими людьми, но на расстоянии. Чужими уже не получится, ведь у вас общий ребенок. А вот на расстоянии – запросто. Как только ты ответишь себе на этот вопрос, все встанет на свои места. - Я попробую… Провожая дочь, Светлана уже на пороге остановила Леру: - Я хочу, чтобы ты знала – у тебя есть дом. Есть куда пойти. Мы, возможно, будем ссориться и выяснять отношения, но я всегда помогу тебе, поняла? И с ребенком, и вообще… Лер, что бы ты ни решила – я помогу. - Спасибо, мам… И Лера последует совету матери. Она купит путевку, соберет чемодан, удивляясь тому, что Сергей совершенно спокойно на это отреагирует, и улетит в страну, которая поразит ее. Обилием красок, нищеты, роскоши и… жизни. Все здесь будет совсем не так, как она привыкла. И Лера будет глазеть по сторонам, удивляясь снова и снова тому, как мало она еще знает об этой жизни и сколькому ей еще предстоит научиться. А когда она вернется в Москву, холодную, промозглую, как и всегда в ноябре, шумную и бестолковую, она снова удивится. Ведь и здесь кипела жизнь, ни на секунду не останавливаясь, требуя и даря, забирая и сто крат возвращая утерянное. И она откроет дверь своим ключом, подхватит на руки сына, зарываясь носом в его отросшие кудряшки, и скажет: - Привет! И ей ответят. - Мы ждали. А потом прикажут закрыть глаза и отведут в гостиную. И Лера удивленно ахнет, увидев новенькое электронное пианино. - Что это? - Ты же хотела научиться играть? Ну и вот… Прости, что не рояль! Он сюда бы не влез. Но для начала ведь неплохо? Как думаешь? А потом я построю тебе дом. И там будет рояль, Лер. Я обещаю… И Лера зажмурится от счастья. Ведь так просто понять, есть ли оно у тебя или нет его совсем. Если твое решение еще не озвучено, и никто о нем не знал, а просто сделал то, о чем ты так давно мечтала, значит, счастье в твою жизни пришло и поселилось. И наводит теперь порядок там, где давно пора было его навести, раскладывая все мелочи этой жизни по своим местам. Главное, не мешать ему. Пусть будет… Автор: Людмила Лаврова. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

❇ТЕСТО ПОЛУЧАЕТСЯ МЯГКИМ, ЭЛАСТИЧНЫМ И УНИВЕРСАЛЬНЫМ — ХОЧЕШЬ ЖАРЬ, ХОЧЕШЬ ПЕКИ, ВСЕГДА БУДЕТ ВКУСНО! 👤🍂🐜🙅

– Ирочка, это ... Это уборщица что ли? – такое предложение Вера не ждала. – Именно. Зато график гибкий, да и говорю же – чисто у нас. А желающих – пруд пруди. Взяли тут женщину после Люды, после студентки этой, но ... В общем, пришлось уволить. – А как срочно надо дать ответ? – Сегодня придержу, а завтра –уж извините. У нас чисто, в общем-то, пока сухо ещё, сами там кое-что убираем, но все равно ... очень нужен работник. Понимаю, все-таки учитель Вы. Может репетиторством займетесь? Сейчас это прибыльно. Вот уж не думала Вера, что к пятидесяти годам испытает она такую нужду. Полгода назад внезапно от абсцесса в лёгком, обнаруженном слишком поздно, скончался Саша – муж, с которым прожили они тридцать лет. Неожиданно и скоропостижно. Когда боль улеглась, когда нужно было решать, как жить дальше, Вера вдруг испугалась. Жили они с мужем скромно, но вполне достойно. Квартира их двухкомнатная находилась в панельной пятиэтажке, рядом – небольшой гараж, а за ним – огород. Сын уже давно жил отдельно в Ярославле, в их областном центре. Недавно родилась у него вторая дочка. Он работал, выплачивал ипотеку за свою квартиру. Сноха в отпуске по уходу за детьми находилась уж четвертый год. Вера преподавала географию. Пять лет назад обратилась к ней завуч – мол, племянница заканчивает географический, позвольте чуток Вашей нагрузки ей отдать – надо молодым помогать. Девочку эту Вера знала, когда-то закончила она их школу. Как не уступить? Уступила. И сейчас нагрузка Ангелины Михайловны превышала хилую нагрузку Веры Николаевны. Даже ставки у Веры не было. Пока был жив муж, Вера этому даже радовалась. Ездила к сыну, помогала снохе с внучкой, занималась хозяйством. Муж зарабатывал неплохо, даже сбережения небольшие были. Кто ж знал, что практически все они вскоре уйдут на его похороны. В августе пошла она к директору – просить нагрузку побольше. Но, увы, второму географу тоже требовались деньги. Но всё ж пошла директор навстречу, понимая нелегкое положение, передала ей классное руководство седьмого класса. А это на тот момент – плюс пять тысяч. Правда, и забот добавлялось значительно. Наверное, Вера сама виновата – поздно хватилась, пронадеялась на авось, храбрилась, что справится, что денег ей вполне хватит. Жила в ней какая-то уверенность, такая, какая зарождается внутри каждой женщины, живущей за надёжным плечом. Никак было не привыкнуть к мысли, что помощи теперь ждать неоткуда. Поехала по ближайшим городским школам она тоже уж поздно – нагрузка уже была распределена, географы не требовались. Съездила в районо, и в ближайший поселок, но и там не получилось. А далеко ездить смысла не было – дорога тоже не бесплатна. ЕГЭ географии выбирали немногие, часов репетиторства особо не предлагалось. Вот именно в этот момент и разговорились они с соседкой. Ира работала в офисе медицинско-юридической компании совсем рядом с домом: пару дворов пройти и перейти на другую сторону трассы. Шел конец октября. Вера распределила первую зарплату: квартплата, продукты, чуток на лекарства, транспорт ... И вроде должно было хватить. Но ... В школе сдавали на подарок завучу, в подъезде – на новые счётчики, да и в деньги, отложенные на продукты, Вера не уложилась. Заняла у сына. Понимала – ему самому нелегко сейчас, но сын есть сын – дал денег безоговорочно. А вот Вере от этого было не легче. Как же дальше жить она будет? Теперь и простой поход в парикмахерскую надо планировать заранее. Предложение Ирины поначалу Веру шокировало. Ну, как это? Высшее образование, педагогическая категория, стаж ... Какая уборщица? Но ее зарплата была не намного больше прожиточного минимума. А тут ... Простая уборка ... Ни тебе подготовки к урокам, ни бесед с родителями, ни неугомонных учеников. С кем посоветоваться? Позвонила Наташе. Ее лучшая подруга, по стечению судеб, была и первой женой ее старшего брата. Старшая дочь Наташи приходилась Вере родной племянницей. Но Наташа давно жила во втором браке в доме за городом. Вера частенько ездила к ней. – Вер, а ты попробуй. Уволишься, если не пойдет. Чего ты? – Да как-то ... Сама понимаешь. Учитель, и вдруг ... – Любой труд благороден. Я тоже юридический закончила, нотариус. А вот уж какой год поросят держу. И ничего... Придя из школы, в прихожей она включила свет, посмотрела в зеркало. Морщинки меж бровей, синие подглазины, бледность кожи. "Боже, как сдала я в последний год!" – подумала и набрала номер Ирины, обещала прийти в офис на собеседование прямо сейчас. Офис их находился в торговом комплексе, на третьем этаже – одно крыло. Тут находились и другие компании: торговые, туристические и прочие. Прекрасный ремонт, ламинат, плитка. Директор приветливая, простая, немолодая уже женщина. Всего скорей – они ровесницы. – Нам самое главное, чтоб работать было приятно. А Вы уж сами смотрите: можете вечером, можете рано утром до нашего прихода убираться. Пять кабинетов, туалет, коридор. Охранник внизу, он общий на здание – ключи Вам даст. Строго проверяйте, чтоб все было закрыто, особенно входная в офис дверь. Пойдёмте, покажу Вам все. И таким лёгким и приятным было это трудоустройство, что как-то Вера Николаевна и не стала выспрашивать подробности. Она ходила вслед за директором, кивала, слушала внимательно, как прилежная ученица воспринимала информацию. – Вот тут и перчатки, и химия, и технический Ваш уголок. Деньги на средства даст Инночка, она, типа, бухгалтер наш. А вот закупать будете сами, хорошо? Технический уголок находился в углу туалета. И Вере понравилось, что швабры тут целых три – есть широкая, есть крутящаяся и даже швабра с самоотжимом. Удобные ведра. В общем, всё современное, какого и дома-то у нее не было. – Когда приступать, Лилия Алексеевна? – Вера решила попробовать. – Хорошо б уже сегодня. Но давайте с завтрашнего дня. Утром Инна вас оформит. Она у нас и кадровик тоже. Вот уж не думала Вера Николаевна, что от работы уборщицей она будет получать удовольствие. А вышло именно так. Сотрудников здесь было человек двенадцать, но Ира говорила, что в офисе постоянно находятся человек семь. Остальные – в разъездах и отпусках. Два кабинета из пяти почти постоянно пустовали. Кушали сотрудники в кафе, здесь стоял кулер. Пол мылся легко и быстро, все мусорные ведра были с пакетами, и мусора копилось совсем немного, в основном – бумаги. Два унитаза сверкали белизной, Вера натягивала перчатки, аккуратно их протирала, заливала химией. Вот и вся работа. Она с удовольствием опрыскивала пальмы, стоящие в конце коридора, вытирала широкие листья монстеры на подоконниках. С сотрудниками Вера не встречалась. По всем вопросам звонила Инне – приятной девушке, с которой сразу нашла общий язык. – Инна, а цветы не поливать? – Нет-нет. За цветы у нас Светлана отвечает. А то зальем. –Да? Я тоже очень цветы люблю. А окна? Как часто надо мыть окна? – Не нужно. Мы весной перед пасхой их сами моем изнутри, а снаружи – всем зданием вызываем мойщиков, они и моют. Не волнуйтесь, уж все заметили, что очень чисто у нас. И все очень довольны. Довольна была и Вера Николаевна. Ей нравилась даже сама вечерняя ее прогулка. В семь она выходила из дома, брала ключ у охранника или охранницы. Спокойно убиралась, расхаживала по офису, как хозяйка, смотрела в высокие окна на вечерний город. Она уже успела познакомиться и даже немного подружиться с Татьяной – педагогом на пенсии, а теперь охранницей. Они уже поболтали, рассказали друг другу о своей жизни. – Да, мы вот тут сутки – через трое. А я думаю, чего я всю жизнь так не работала? Столько нервов с этими студентами оставила! Ох..., – вздыхала Татьяна. Первая зарплата Веру удивила. Она позвонила Инне. – Здравствуйте, Инна. Тут ошибка какая-то. Я получила в полтора раза больше минималки. Сейчас деньги пришли. Но я ж даже не полный месяц... –Нет, никакой ошибки нет. Есть премия за чистоту. И не я это решаю. Только со следующего месяца аванс и под расчет будет – двадцать пятого и шестого, имейте в виду. Понимаете, предыдущая уборщица даже не каждый день убирала, а Вы... А в общем, премия тоже зависит не только от этого. Ещё и от заработка компании. Премия распределяется меж сотрудниками. Вера была довольна очень. Удивительно, но эта зарплата превысила педагогическую. И никакой тебе суеты, педагогической документации, онлайн-отчетов и задач, подготовки и особой ответственности за кипучий детский народец. Однажды вечером, когда она уже домывала коридор, позвонили. Вера посмотрела на экран – разговор будет неприятным. – Вера Николаевна, здравствуйте, – тон официальный, звонила мама Игоря Разуваева, – Можем поговорить? –Да, конечно. –Вы должны меня понять. Я – мать. Вы же знаете нашу проблему, и почему-то совсем не принимаете мер. Я буду вынуждена идти к директору и жаловаться в прокуратуру. – Ну, почему не принимаю? Я говорила с Ольгой Филлиповной, разговаривала с Игорем, надеялась, что он поймет свои ошибки, исправит поведение. –Он? Да при чем тут он? Она ж возненавидела его. Она взъелась на него и теперь на уроки не пускает. –Что Вы имеете в виду, Алла Александровна? День сегодняшний? Но он же явился без сменной обуви, без формы. А в спортзал у нас без сменки никак нельзя. Тем более в твердых туфлях. – Он переобулся, но она его все равно не пустила. – Алла Александровна, я говорила с учителем. Не знаю, что Вам рассказал Игорь, но дело было так: он пришел на урок без формы и без спортивной обуви. Его развернули, тогда он демонстративно разделся до трусов, надел уличные кроссовки с комьями налипшей грязи и пришел в зал. Как Вы понимаете, сорвав урок, испортив его ход. Ему очень хотелось посмешить одноклассников. – Она унизила его при этих самых одноклассниках, назвала клоуном! Вы знаете, что было с ним дома? Не знаете. А я знаю. Это как я должна воспринимать? Я буду жаловаться на публичное оскорбление и унижение! Так я этого не оставлю! – Алла Александровна, может мы соберёмся все месте: Вы, я, Игорь и Ольга Филлиповна. По-моему, просто нужно поговорить. –С ней мне не о чем разговаривать! Это не учитель, а я не знаю кто... А на Вас, на Вашу поддержку, я надеялась. Но видно ... Ладно. Завтра приду к Вашему директору. До свидания, – родительница отключилась. И вот, вроде, что такого уж слишком гнетущего в этом разговоре, но Вера не спала ночь. Так всегда – конфликты с родителями учеников выводили из себя. Игорь вообще был сложным. Лидер, вел за собой класс. Не раз срывал уроки и у Веры Николаевны: если он не хотел работать, значит делал так, чтоб не работали все. Вера злилась, но находила пути хоть как-то доводить материал. Когда терпение кончалось, приходилось писать и докладные, разговаривать с матерью. Учебный процесс, конечно, страдал. Чего уж... Но таковы были нюансы работы педагогической. В последнее время бесконечно напрягали их какими-то онлайн-опросами, которые непременно должны пройти все родители класса, онлайн-задачами, которые сдать нужно "вчера", и требованиями постоянного размещения материалов на сайтах. Все это занимало массу времени. Вера убирала офис за пару часов, приходила домой и до двенадцати готовилась к урокам, выполняла другие, казалось, совсем лишние, не педагогические, а какие-то административные поручения. Эта история с Игорем была одной из многих, закончилась она тем, что по договоренности с администрацией школы, в целях улаживания конфликта, Игорь вообще перестал ходить на уроки физкультуры. Мама его все "уладила". Почти вся зима была снежной. Город завалило снегом, не успевали расчищать. А настроение Веры, несмотря на усталость, было вполне себе приподнятым. Она ещё больше сдружилась с Татьяной. После уборки вечерами они гоняли чай в комнате охранников, коротали рабочее время Татьяны. Обе были одиноки, обе –молодые бабушки, жили неподалеку, уже побывали друг у друга в гостях. Только Татьяна пенсионеркой уже была, а Вера педкарьеру начала позже, пенсию ещё не заслужила. В тот пятничный вечер Вера Николаевна вышла на работу в офис чуть раньше, нужно было зайти в хозяйственный, кое-что прикупить. Она уже по договоренности со Светланой подкармливала цветы, которые очень любила, и сейчас спешила заняться и этим. Взяла ключи у охранника и не заметила, как от торгового центра за ней по лестнице поднялись две женщины. Входную дверь в офис, она не закрывала. Отпирала и запирала сразу только кабинеты. Она переоделась, взяла ведро, направилась в кабинет, чтоб заняться цветами, протереть подоконник, как вдруг услышала: – Вера Николаевна! Так это правда? В коридоре стояла Алла Александровна и Женя – мама Ромы Веденеева из ее же класса. Жене было неловко, она прятала глаза. – Ой! Здравствуйте! Вы о чем? И как вы тут ..., – Вера начала понимать, о чем сейчас говорит Алла... –Ну, теперь понятно, почему у нас не класс, а не пойми что, – Алла ухмылялась, качала головой, поднимала брови. Вера Николаевна поставила ведро, начала натягивать перчатки. Они ей сейчас были ни к чему, но это вышло как-то само собой. – И почему же? – спросила Вера Николаевна. – Да вот почему, – Алла махнула на ведро, – Вам не до класса, я смотрю. Это ж надо! Учитель, и вдруг ... Я вообще не поверила, когда мне сказали. Зачем Вы, Вера Николаевна, тогда взяли наш класс? Думать над ответом на этот вопрос было бессмысленно. – Извините меня. Мне работать надо, – ответила Вера. – Это Вы извините нас, Вера Николаевна, – ретировалась Женя. –Ну, до чего мы дожили. Учителями поломойки работают, – услышала Вера, когда закрывала за ними дверь. Ясно, что теперь вся школа будет говорить только об этом, а в родительском чате разгорится дискуссия. Надо как-то обговорить это с детьми. Странно, но вечер, проведенный в уборке, благотворно повлиял на нервы. Цветы, которые подкармливала, благодарно качали ветками, пол сверкал, отражая свет ламп, удручающие мысли уходили, стирались. Будь, что будет. А с детьми она поговорит в понедельник. Она уже начала обдумывать текст речи. Но в воскресенье ей уже звонила директор школы. – Вера Николаевна, это правда? Слухи тут... – Правда, Елена Леонидовна. – Господи! Зачем? Вы что не могли сказать, что нуждаетесь? – Я говорила Вам в начале года. – Ну мы ж добавили Вам классное руководство. И что? Вы ж понимаете, что такое престиж профессии учителя? Престиж школы, наконец... Вам надо было посоветоваться, может придумали б что-нибудь. – Помните Вы как-то говорили на педсовете, что профессия наша уж не входит в число престижных, Елена Леонидовна. А вообще, у нас любой труд в почте. Я же не ворую, не спекулирую. Я просто честно подрабатываю. – Кем? Уборщицей? Боже, Вера! Вы слышите себя? Вы – географ с высшей категорией! Вам же цены нет, а Вы... – Есть мне цена, Елена Леонидовна. Она в ведомостях по зарплате. А с подработкой я вздохнула спокойно, теперь могу хоть внучкам подарки купить. И процессу моему рабочему педагогическому это никак не мешает. Нет конфликта интересов. – Не мешает? Нет конфликта? Ну, не знаю. Объясняться с родителями и учениками сами будете. Запретить Вам не могу, но знайте – не одобряю! Да и никто б не одобрил. В каждом практически классе есть мамочка, которая всецело всей душой на стороне учителя. Если это искренне – учителю повезло. Вере повезло не очень: родительница Светы Комаровой была и ее молодой коллегой – учителем математики. –Это правда? – в последнее время все начинали именно с этого вопроса. Видимо, в представлении людей уборщицами бывают исключительно асоциализированные личности. Вера Николаевна всегда ухоженная, всегда с красивой прической, скромно, но прилично одетая, никак не ассоциировалась с этой профессией. – Правда, правда, Ань. – Да? А я думала врут. Правильно, с нашей-то зарплатой мы все скоро разбежимся. Вера Николаевна, что там творится в чате. Вы не представляете! Уже и дети знают. Но многие на Вашей стороне, и я, конечно. А Разуваева рвет и мечет... Через десять минут Вера знала все подробности. Вечером в воскресенье позвонила она Наталье. Та звала в гости, муж ее был на вахте. Наташка всегда могла дать дельный совет. Они сидели на уютной кухне. – Вер, забей, мой тебе совет. Тебе нравится эта работа? – Ну, любая работа – это прежде всего работа, и по определению на диване лежать лучше, но мне нравится, Наташ. Мне нравится смотреть на чисто убранный проветренный кабинет, на влажную зелень, и даже на чистые унитазы. Трудно поверить, да? – Ну, почему... – Понимаешь. Я прихожу – вижу беспорядок, знаю, что нужно сделать. Есть точная задача, и точный результат. Это совсем не то, что в школе. Там никогда не знаешь, чего ждать, как бы ты не вкалывал. А тут... – Я тебя понимаю, Вер. Так вот послушай: никто не имеет права тобой руководить, указывать, как тебе жить. Это только твое решение. И оправдываться ты не обязана. И это был тот самый совет, который помог. А собственно – почему она должна оправдываться? Это только ее личный выбор. И в понедельник, в начале классного часа, она просто и очень легко сказала. – Ребят, помимо работы в школе, я подрабатываю уборщицей в юридическом офисе. Так мне легче справится с финансовыми трудностями после смерти мужа. Очень рада, что нашла эту работу. Так вот вам задача. В этом офисе – пять кабинетов. Два налево, три – направо. Один, самый последний – со второй комнатой. А в самом начале коридора – туалет. Как вы думаете, что мне напоминает такое расположение, и как я эти помещения называю? Дети чуток подумали, покидали версии. Они умные. Они догадались. Это континенты. Два налево – Америка, смежный кабинет – Евразия, ниже Африка и Австралия, а туалет – Антарктида. Было весело. Дети советовали в Африке включать кондиционер, а в туалете за унитазами поискать пингвинов. Если и было напряжение, оно мигом ушло. Оправдательные речи не пригодились. Что там говорят о ней коллеги в школе, она не спрашивала. Утерялся ли авторитет среди родителей – не интересовалась. – Какая ж мудрая твоя подруга, Вер. Ведь прям в точку попала. Ты никому ничего доказывать не должна, – поддержала ее Татьяна. –Да. Я старшей внучке куртку с шапкой на весну оплатила, Тань. Подарок ко дню рождения ей купила – игру. Сноха подсказала. Это ль не радость! Да и им полегче. – Вот и славно. Так держать, подруга. А цветок у нас, смотри-ка. В кои-то веки – расцвел. Твоими ведь стараниями. Весна пришла внезапно. Обрушилась оттепелью, половодьем улиц. Заканчивалась сложная третья четверть, не без проблем. Проблемы были у всех, но было неприятно, когда директор подчёркнуто демонстративно, не обращаясь ни к кому, однажды вдруг сказала: – Педагогика, это вам не полы мыть! Тут анализировать надо. Все поняли, о ком она. Вера промолчала. А в офисе ее неожиданно и очень красиво поздравили с Днём рождения. Днём позвонили, наговорили кучу приятного, предоставили выходной. А когда пришла на работу на день следующий, обнаружила сюрприз: шары с надписями, цветок в горшке и коробка, перевязанная голубым бантом – замечательный блендер. Уборка в этот день шла особенно легко. Для хороших людей, чего б не постараться. И деньги тут уже не при чем. А на следующее утро, перед сменой раздался звонок от Татьяны. – Вера Николаевна, тут с Вами поговорить хотят. Чего это она на "Вы", подумала Вера. Но трубку взял кто-то другой. – Здравствуйте, Вера Николаевна. Я начальник отдела из "Азимута". Нам тут сказали, что Вы – географ по образованию. Ее спросили об учебном заведении, о стаже работы, и пригласили на собеседование. И она пришла. Ее звали работать в турагентство, им нужен был, ни много ни мало –ведущий специалист. И она, как никто другой, подходила на эту должность. Сезон летний туристический уже набирал ход, нужно было решать быстро. – Ну, что там у вас, Вера Николаевна? Заходите, хотела уж Вас вызывать, – директор была чем-то раздражена,– Что Вы со своей Разуваевой никак не разберётесь?! Она опять прокуратурой грозит. Теперь уж Анна Борисовна ее обидела – тройку выдающемуся математику сыну поставила за четверть. – Да, я знаю. Она звонила мне. Выдающимся математиком похоже считает его только она сама. Анна Борисовна считает по-другому, да и все проверочные работы с ней согласны. – И что делать будем. Знаете, что она сказала? Повторю: "Если нашим классом руководит поломойка, что взять с такой школы?!" Представляете? – Елена Леонидовна, вот как раз об этом я и пришла поговорить. Вам придется заменить меня прямо сейчас. Я увольняюсь. – Что-о? И куда уходите? Неужели ... Через две недели Вера Николаевна пришла в турагентство. Вскоре и тут зацвели цветы. Зарплата зависела от проданных туров, но превышала учительскую значительно. Потому что и в это дело Вера вложила всю душу, работала честно, по совести и призванию. Дело мастера чистоты она не оставила. Здесь все было рядом. Просидев целый день в турагентстве на стуле, было приятно и полезно, перейти в другое крыло, переодеть халат и пройти широкой шваброй по континентам. А на следующее лето они с Натальей по горящей путевке уже летели в Италию. А вскоре – с Татьяной в Турцию. Она помогала сыну с ипотекой, приобрела им со снохой недорогой тур. Вера смотрела на себя в зеркало и улыбалась – лёгкий загар ей очень шел. Исчезли синие подглазины, появился блеск в глазах. – Здравствуйте! Ой! Вера Николаевна, это Вы? Перед ней сидела Алла Разуваева. Пришла за путёвкой. – Здравствуйте, Алла! Да, я. Присаживайтесь. –И что? Вы тут главная? –На данный момент – да. Куда хотите отправиться? –В Турцию бы. Ох, Вы так хорошо выглядите! ... Ой, Вера Николаевна, все вспоминаем Вас с Игорем. Вы вот настоящий педагог были, педагог от Бога. А потом нашему классу так не повезло! Так не повезло с классным руководством! Просто наказание какое-то. Не класс, а бедлам. И кто идёт в педагогику? Кого берут! Вере было это не интересно – "эта песня хороша. ...." – Мы отвлеклись. Посмотрите, вот тут туры, которые Вас могут заинтересовать, но я б предложила вот это, – она подвинула рекламный лист, – И по цене, и по сервису. Мы сами там отдыхали ... – Вера Николаевна, а что Вы так и работаете там? – она махнула в сторону юридического офиса, – Ну, моете? – Да. Мою, – Вера откинулась на кресло, – Алла, если Вас не устраивает моя кандидатура менеджера, я позову другого. – Ну, что Вы, что Вы... Устраивает. Просто никак не могу понять. Вы такая представительная женщина и ... Вера повернула к ней монитор. – Давайте смотреть туры. Ей было совершенно безразлично мнение этой женщины. Она просто очень любила оба свои занятия. Автор: Рассеянный хореограф.