ИСТОРИИ РЕАЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

Игорёк немного завистливо смотрел на мальчика, ему тоже хотелось бы, чтобы его приводил в детский сад папа и махал ему, и они обменивались бы жестами, а потом бы он, Игорёк, бежал бы к окну и прижавшись к стеклу, провожал бы папу взглядом. Игорёк вздохнул, глядя на то, как мама пытается обуть ему сандалики на разные ноги. -Мама, я сам могу, я сам умею одеваться. Игорёк пытался выдернуть свою ножку из цепких маминых рук, но мама психовала и застёгивала Игорьку всё никак не желающий застёгиваться сандалик. -Мама, больно, - сказал Игорёк, стараясь не зареветь. - Ай, да чтоб тебе, Игорёк...ну куда ты толкаешь ногу, не видишь что ли? Сколько я тебя буду учить, совсем не понимаешь ничего, что ли? Куда ты на разные ноги натянул те сандалии, всё, я из-за тебя опять опоздаю. -Мама, - Игорёк сдерживает слёзы, - мамочка, ты иди, а я сам обуюсь, я умею. -Знаю я твоё сам, - мама дёргает Игорька, заправляет ему рубашку в шортики, быстро чмокает его в макушку и легонько подтолкнув в спину, по направлению к группе бежит на работу, ловко перебирая ножками на каблучках. Игорь бежит к окну, прижимается лбом и расплющивает нос о стекло, он хочет, чтобы мама обернулась, но мама не оборачивается, она достаёт свой ярко - красный зонт и расправив его, бежит быстро- быстро, чтобы успеть на подходящий трамвай. Игорьку хочется плакать, он хочет домой, а ещё...ещё Игорёк хочет, чтобы папа приводил его в садик, чтобы мама была весёлая и много смеялась... Но, этого не бывает. Мама сердитая, а по ночам она плачет, Игорёк слышал, она плачет, горько- горько, Игорёк хотел пожалеть маму, но она отправила его спать. Папа не живёт с ними, папа большой и красивый, у него такой огромный плащ, портфель и шляпа, папа Игорька ходит в шляпе. Он приходит всегда с подарками, у Игорька много всяких машинок, есть железная дорога, по ней бегает паровозик с двумя вагончиками, в окнах вагончика горит свет, он представляет себе, что там сидят пассажиры и пьют чай из красивых стаканов. Игорьку нравится ездить в поезде, он ездил с мамой к бабушке и дедушке. Бабушка смешно называет Игорька саночком. - Саночек, иди ягодку съешь, милай. Дедушка учил Игорька ездить на мотоцикле, пока мама с бабушкой не видели. А ещё, Игорёк любил играть с кошкой Динкой и собакой Жучкой. Мама тоже обещала Игорьку, что они заведут кошку. Иногда мама весёлая, она поёт песни, танцует, кружит Игорька, они собираются и идут гулять, а иногда, обнявшись, засыпают вместе, укрывшись большой, коричневой, клетчатой шалью. Эту шаль, бабушка заставила взять маму, чтобы мама ходила в ней зимой. Мама с Игорьком посмеялись, но шаль взяли, чтобы не обижать бабушку и теперь они ей, как пледом пользуются. Игорёк очень любит маму и папу тоже любит, но папа не может с ними жить, потому, что такие об- сто-я- тель- ства. Игорёк спрашивал у папы, не мог бы он его отводить в садик, но папа не может, вот из-за этих самых обстоятельств... Что это такое, Игорёк не знает...но очень хочет, чтобы они ушли, исчезли, испарились куда- нибудь, эти обстоятельства и тогда папа жил бы с ними, и мама была бы весёлая и счастливая. -Ты плачешь?- к Игорьку подошёл тот самый мальчик, Миша, он новенький, недавно пришёл к ним в садик. Игорёк помотал головой и совсем он не плачет. Миша позвал Игорька играть машинками, тот вяло пошёл. Потом разыгрался и даже сказал Мише, что он его самый лучший друг. А Миша сказал Игорьку, что он тоже его лучший друг. Игорёк слышал на тихом часе, когда ему не спалось, что нянечки говорили, будто у Миши папа не его папа... Игорёк спросил у Миши. -Мой, - насупился мальчик, а потом признался. - Раз ты мой лучший друг, то я тебе расскажу. Мой тот другой папа, он был плохой, только не говори никому, он бил маму и меня. -Как это? -Вот так, - насупив брови, скривив лицо, Миша показывает Игорьку, как приходил домой его злой папа, как начинал бить и ругать маму и его, Мишу.- А потом... -Что? - Спрашивает Игорёк. -А потом, я сказал маме, выгоняй его, он плохой и давай искать другого папу. -Дааа? -Ага, мы уехали, убежали. А потом мама нашла другого папу, он хороший. Я у него спросил, будет ли он нас бить с мамой, он честное слово дал, что не будет... -Не бьёт? -Неее. Не бьёт, он нас любит... Игорёк задумался, его папа не бьёт их с мамой, он их любит, просто обстоятельства не дают им вместе жить. Мальчик вздохнул. - А эта-то, вертихвостка, она ж пацана -то, от женатого любовника родила. -Да ты чтооо? -Ага, Нина, жена -то, я их знаю, мы по дачам соседи, она же выцвела вся. А этой хоть бы хны, бесстыжая, ещё и ходит голову подняв. А тот, что ему, Нине говорит, что мол, не брошу, не переживай...с тобой жить буду, у них детей -то нет, не получилось...Она больная, Нина-то...Но мол, ребёнка не брошу, о как... А он пацан -то, вылитый Анатолий Степанович. Ну вот вылитый. Я их хорошо знаю, у нас дачи вот...считай бок о бок, тридцать лет, вот так -то... А Нина, она всю жизнь болеет, то одна хворь приключится, то другая, ну он-то что, мужик же... Это ежели бы он болел, тут уж жена бы извернулась, кашки бы варила, да на себе таскала, но вытаскала бы... А этот вишь ты...загулял, молодую, да здоровую надо, да дитё вот...на старости - то лет, нажил... А ей-то всё. по здоровью удар... Игорёк слушал разговоры няньки и поварихи и ему отчего-то было неудобно и плохо, хотелось подскочить и ударить этих злых тёток... Игорёк сжал кулачки и... - Гляди - кася, суразёнок -то как сердится. - Говорят, что суразы, они такие, крепкие, цепляются за жизнь, о как... Плохие, злые, выкрикнул Игорёк и топнув ножкой, заплакал от бессилия и злости. -Ты гляди -кася, - начала было нянька, но пришла добрая Вера Фёдоровна, она обняла Игорька и спросила в чём дело. Игорёк не хотел говорит, но пришёл Миша и сказал, что нянька плохое говорит и про него Мишу, и про Игорька и про других детей... Игорёк еле сдержал слёзы и подтвердил, Вера Фёдоровна отправила детей играть, а сама наругала злых тёток. Так им и надо. Вот! А потом...а потом случилось чудо. За Игорьком пришла мама и с ней был...папа. Игорёк даже не поверил, он увидел улыбающуюся маму, чуть смущающегося папу и встал... -Игорёк, - позвала мама, - иди сюда, ты чего там? Игорёк потихоньку пошёл, а потом побежал и прыгнул на шею папе... -Папка, - зарылся он в красивый мохеровый шарф, - папка, папочка мой... Мама счастливо улыбалась. Они шли домой, папа держал крепко Игорька за руку, а мама шла с другой стороны. -Папка, а ты к нам что ли? -Да, сынок. -Папка...а ты...а ты... От эмоций, захвативших его, Игорёк не знал, что сказать, он вдруг встал и...заплакал. -Сынок, ты что? - мама с папой засуетились возле Игорька, а он плакал. Ему хотелось рассказать про всё, как обзывает его старая нянька, как говорят они плохое про его маму и папу, как хочется ему, чтобы папа приводил его в детский сад, как... но Игорёк не мог произнести ни слова, он просто плакал. Папа не стал разбираться, он просто отдал свой большой портфель маме, взял Игорька на руки и понёс его, а тот плакал вдыхая сладковатый аромат папиного одеколона вперемежку с табаком. А дома его ждало ещё одно чудо, папа разделся и переоделся, он стал таким...домашним. Мама весело доставала вещи из большого чемодана и раскладывала их по полочкам... А папа с Игорьком баловались. -Папка, ты что ли с нами будешь жить? -Да! -И никуда не уйдёшь? - Никуда... - А как же обстоятельства, папка? -А, к чёртовой бабушке все эти обстоятельства, я хочу видеть как растёт мой сын. А это важнее всего... Игорёк прижимается к папе, к своему, родному. Вот и не надо никого искать, - засыпая думает мальчик, - мой папка сам пришёл к нам. Теперь в садик водит Игорька только папа, они прощаются, папа машет Игорьку обязательно, потом мальчик бежит к окну и смотрит в окно пока папа не обернётся и не помашет ему... Теперь у Игорька есть папа... А ещё... Ещё есть Нина. Нина забрала Игорька из садика, у них была новая воспитательница, она отдала игорька Нине. Нина сказала, что она его тётя и что мама с папой велели ей забрать его. Игорёк не хотел идти, но вышла нянька и сказала, что она сама слышала, как папа просил Нину забрать его, Игорька...Игорёк с Ниной, так велела называть себя тётенька, долго ехали в трамвае, потом шли и пришли в бооольшую квартиру. -Это что, библиотека? -Нет...это кабинет Анатолия Степановича. -Ааа. -Ты знаешь кто такой Анатолий Степанович? Игорёк помотал головой. Нина была худая и некрасивая, старая, но у неё были красивые глаза и добрые. Игорёк её совсем не боялся. - Анатолий Степанович — твой папа. -Хорошо, - мальчик вежливо кивнул, - а можно мне посмотреть? - Только ничего не трогай. -Я не буду. Она зашла в кабинет, когда Игорёк стоял и внимательно изучал карту мира. -Ты знаешь, что это? Мальчик кивнул. -И что же? Спросила Нина. - Политическая карта мира. - Вот как, и откуда ты знаешь, неужели твоя...мама, - она выдавила это слово из себя, - показывала тебе карту? -Нет, мама научила меня читать, я прочитал... Нина хотела ненавидеть этого мальчика, хотела украсть, раздавить этого гад .ёныша, чтобы было плохо той...Той, которая забрала у неё Толика... Но она не могла. Такие умные глазки...почему у неё так и не родились дети? Игорёк мог бы быть её внуком... -Ты хочешь есть? -Не знаю даже. -А молоко, - Нина засуетилась, - хочешь молока с печеньем? У меня вкусное печенье... Что я делаю...Господи, что я наделала..Надо срочно вернуть мальчика... Они шли по улице, взявшись за руки, Игорёк увлечённо болтал, а Нина внимательно слушала, глубоко вздыхая каждый раз, когда Игорёк спотыкался или сильно подпрыгивал. -Не упади, деточка... Они бежали по алее, мама и папа, и воспитательница. Потом все долго о чём -то говорили, махали руками, а Игорёк собирал большой букет из ярких осенних листьев. Он подарит его Нине. Ведь у неё никого - никого нет, кроме него, Игорька... Мама плакала и прижимала мальчика к себе, папа курил, а Игорёк просил их, чтобы хоть изредка они разрешали Нине забирать его домой... -Мама, папа...вы не понимаете, Нина такая одинокая, у неё никого нет...кроме...меня... *** -Игорёша, ты такой большой у меня... -Нина, идём быстрее, я знаю ты можешь, папа сказал, что тебе полезно гулять...А что ты мне там хотела рассказать? -По поводу? -Про Мусоргского и его"могучую кучку"... -Ах, да...слушай... Игорёк никогда не задал вопроса кто ему Нина, когда вырос, он всё сам понял... Он ухаживал за Ниной до самого её конца. Он был её деточкой... Мама и папа, чувствуя свою вину, старались тоже принимать участие в жизни Нины. Она мягко отвергалал это, для неё важнее всех был её деточка, её Игорёк... Автор: Мавридика д. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни

Но и среди палаточных нашелся мужичок, побежавший в ординаторскую с жалобой на уборщицу, мол, от хлорки глаза режет. Хлорки уборщица стала добавлять меньше, но мыть стала реже и гораздо хуже – мстила. Она громко стучала шваброй по ножкам кровати и бурчала. Ругала мужчин в целом, мужа, больницу, врачей, время и все правительство. Вероятно, они и были причиной всех ее напастей, а отсутствие хлорки в ведре обострило их. Мужчины быстро подбирали тапки, отмалчивались, пока шла ворчливая и размашистая уборка. И тут в палату положили старичка. Вместо ноги у него – протез. И теперь через день прибегали к нему внучка и дочка. Такой трепетной заботы нельзя было не заметить. Деда переодевали, оставляли горячее, следили за лечением. А ещё дочка его Маша затыкала и заклеила раму окна. – Ну, какое тут лечение воспаления легких! Дует же... В первый же приход она пошла к уборщице и вернулась с ведром воды и шваброй. Быстро, но тщательно помыла в палате пол, и делала это теперь каждый раз. – Какая дочка у тебя замечательная, дед. Заботливая. В мать, наверное. Жена-то добрая была, поди? Дочь сказала, что нет жены уже, – на соседней койке интересовался деревенский мужичок средних лет. – Нету. – Померла? – Не-ет. Не было никогда. Вернее, матери ее я не знал. Одни так и жили. Мужчины в палате прислушались. – Это как? А дочка? – Дочка? А... Так не родная она мне. Я ее в пятидесятом взял. Приютил, так сказать. – Приютил? Это как? Родственница что ли? – опершись на локоть, разговор внимательно слушал молодой покашливающий парень. – Нет... Нашел, можно сказать. В подвале у меня, в мастерской. Училась она, голодала. Времена тяжелые тогда были, никак с войны не оклемались. Так вот и остались вместе. За отца ей стал, хоть и не рОстил. – Вот это да. Расскажешь, дед? – Попозже, может. Не могу сейчас, задыхаюся..., – дед и правда кашлял, говорил тяжело. Все согласились. В палате повисла тишина, мужики задумались, и каждый представлял свое, думал уже о себе и о своих близких. Дочери деда Вениамина шло годам к пятидесяти. Была она мила, ухожена до модности, чувствовалась в ней образованность. Мужикам даже неловко было, что такая женщина моет им пол. Но делала она это охотно, ловко, как-будто шутя. Скользила по палате бесшумно, стараясь никому не помешать. Дед сказал, что нашел ее в подвале. Это ж надо... А дед повернулся на бок, закрыл глаза, и стал вспоминать. Совсем недавно они с Машей говорили об этом. И Маша вспоминала подробно всю тогдашнюю свою историю. *** " Здравствуй, милая моя Манечка. Пишет тебе бабушка Тоня. Прости меня Христа ради, но в этот раз не могу послать тебе денежек. Совсем отобрала все Зинаида. И мои деньги тоже забрала. Говорит – помрём иначе от голоду. О своих детях печётся, понятно. А кто о тебе подумает, о сироте, и в голову не берет. А я теперь плачу целый день, а по ночам и вовсе не сплю. Все думаю, как ты теперь? Как жить сможешь и учиться? Зинаида говорит, чтоб возвращалась, если плохо будет. На деревне-то ведь легче. Рыба вон в реке, мука ещё есть, овощей чуток. Вернёшься может? Как без денег-то в городе? А ведь и без учебы люди живут. А я помру, наверное, скоро. Но уж и пора. К матери твоей отправлюсь. Там-то нету голода. Живу – только проедаю, никакой уж от меня пользы, болею все. А Зина ничего, держится, она жилистая. Может и хорошо – хошь своих детей вытянет. В деревне уж мрут люди, Лешка Егоров помер, бабка Аглая, а у Нины дочка маленькая тоже, съехали шесть изб. Веденеевы уехали. Говорят, к Людкиной родне. Да где сейчас лучше-то? Возвращайся, Машенька. А то вся сердцем изведусь по тебе. И так-то голодала, а уж теперь и вовсе не знаю, как будешь. Плачу я... Не пришлю тебе денежек больше. До свидания, Машенька. Кланяйся Татьяне. Уж прости меня... Украла бы, коль было б где, сама б к тебе на крыльях полетела, одна ты у меня кровиночка. Береги себя, а меня прости... Твоя бабушка Тоня" Маша ехала в холодном автобусе, держала в руке письмо, а в кармане три десятирублевые бумажки, которые из конверта достала. Писал письмо дядя Коля, бабушка была безграмотной. Она всегда брала пяток яиц и шла к соседу, просила, чтоб письмо написал. Маша живо представила, как бабушка диктует письмо, сидя с дядей Колей за столом на краю табуретки, смотрит куда-то за окно, а не на бумагу, утирает глаза кончиком платка. Она перевернула лист, тем же почерком беглая приписка. "Учись, Машка. Не слушай никого. А Зинка ваша – та ещё дрянь. Денег я положу. Тридцать рублей. Чай, не выкрадут. Только разок, времена нынче тяжёлые." Маша свернула письмо, убрала в котомку, съежилась от холода, поджала пальцы на ногах. Жалко было бабушку. Очень жалко. Сегодня же напишет ей ответ. Напишет, что все хорошо, что она совсем не голодает, что хорошо зарабатывает, и что даже купила новые ботинки. Стыдно, конечно, врать. Но от правды бабушке легче не станет. О себе Маша подумала во вторую очередь. Как она жить будет без денег, которые присылала бабушка? Маша была юной и не прагматичной. Мама ее умерла в сорок втором от тифа, остались они с бабушкой вдвоем. Войну пережили. А в сорок седьмом вернулся отец. Вернулся больной, измученный лагерями, но не один, а с Зинаидой – лагерной женой. Зинаида была с ребенком – мальчиком семи лет, и беременная. Через полгода родила она второго мальчика. Вот только отец вскоре умер. В их доме полноправной хозяйкой стала Зинаида. Баба Тоня и Маша ее раздражали – это были нахлебники. Пенсия бабы Тони была мизерной. И когда Ольга Борисовна, учительница, сама пришла в деревню из Марина за четыре километра уговаривать Зинаиду и бабушку, чтоб отправили Машу в город заканчивать семилетку и учиться дальше, бабушка расплакалась, а Зинаида даже обрадовалась – была она совсем не прочь избавиться от лишней обузы. Жила здесь в городе Маша в бараке возле трамвайной линии у старой знакомой ее умершей матери – Татьяны. Татьяна родом была тоже из их деревни, с ней и сговорилась бабушка. По другую сторону этой линии тянулись улочки с одноэтажными старыми домами, беззубыми штакетниками, огородиками и сарайками. Глухая окраина. Муж Татьяны погиб на фронте, она тянула двоих детей, Машу она пустила, но столовались они врозь. Готовить нужно было на общей кухне и Татьяна, крикливая, измученная работой в прачечной, заботой о своих детях, вечной нуждой, не вникала в то, как живёт Маша. Продукты, привезенные из дома у Маши кончились, и сейчас, зимой, она сама покупала крупу и хлеб, варила себе каши и супы. Маша старательно училась, уезжала на автобусе рано утром в школу, возвращалась поздно. Она заезжала в библиотеку, садилась там за уроки и книги. Это было ее любимое время, хоть поджимало живот от голода, хоть мёрзли ноги. Она всегда старалась садится в читальном зале в дальний угол, подальше от окон, в которые неизменно дуло. А ещё она, озираясь, невероятно страшась, что кто-то заметит, потихоньку стаскивала свои давно дырявые ботинки и подбирала ноги под себя. Так было теплее. А ботинки стали большой проблемой. Не спасали ни вязаные носки, ни бумага, насованная внутрь ботинок – они были худые, моментально намокали и совсем не грели. Маша мечтала о новых ботинках. Казалось, от них и зависит – доучится она или нет. В школе о нужде ее прознали, но помочь было особо нечем. Питания тогда в школе не было, но директор определил четырнадцатилетнюю Марию в уборщики классов. И теперь Мария помогала уборщице после школы, и лишь потом ехала в библиотеку. – Мыть пол! Я бы ни за что не согласилась, – фыркала Катерина, одноклассница. Но Катерина жила с мамой, и ей трудно было понять Машу. А Мария покупала в пекарне самую дешёвую булку, съедала ее – это и был обед. Платили ей пятьдесят рублей, в дореформенное время было это совсем немного. Талоны уже отменили, а голод – нет. Хрупкая, маленькая Маша проходила мимо фабричной столовой, втянув голову. Она старалась не вдыхать запах варева. Но голод наглел, звал. Однажды она не выдержала, заглянула туда. Простояла полчаса в очереди. Взяла супу – гороховый, с мукой, пахнет ароматно. Проглотила враз, а потом, разморенная съеденным, никак не могла заставить себя встать из-за стола. В этот день она невзначай уснула в библиотеке. А ещё зима эта года 50-го была нескончаемой – очень снежной и холодной. Город буквально заносило. Заунывно завывали ветра. Ботинки Маши разваливались, в автобусе намокали от подтаявшего снега, а потом промерзали насквозь. Писать бабушке о том, чтоб выслала валенки, не хотелось. Знала – лишних валенок там нет, отправит свои. Да и расстраивать ее Маша хотела меньше всего. Но ботинки... Ох, уж эти ботинки! Маша решила – лучше поголодать, но ботинки надо сдать в ремонт. Одну сапожную мастерскую она знала. Слышала однажды, как две девушки, весело болтая обсуждали ремонт модных сапожек. – Это в подвале, на Набережной дом, хороший сапожник. Многоквартирный старый дом, с аркой и высокими окнами, подъездами выходил во двор, а вход в подвал его – с улицы. Сначала холодная лестница вниз, направо закуток с промерзшей скамейкой, налево деревянная невзрачная дверь с надписью "Сапожник мужской и дамской обуви". А рядом на стене красный плакат: "Под водительством великого Сталина вперёд к коммунизму!" Маша встала в небольшую очередь за дородной дамой с морковными губами. А когда подошла ее очередь, протянула через высокий прилавок свои ботинки. – Вот... Тут подошва порвалась, – сказала виновато. Сапожник посмотрел на ботинки, поднял взгляд на юную особу. Ботинки легче было выбросить, подошву надо менять полностью. – Чё сырые-то? – Я не успела высушить. А сколько стоить это будет? – Полтинник. Тут подошву менять надо. Маша вздохнула. Если заплатит сейчас такие деньги, что там ей останется? Но она решилась... – А когда вы можете их сделать? – Ну, если высохнут, может и сегодня, но к концу дня. В мастерскую ввалило шумное семейство, они что-то спрашивали у сапожника, перебивая друг друга. Мария протянула смятые купюры. – Оплата потом, – буркнул сапожник. Маша проводила взглядом свои бесценные растоптанные ботинки, которые сапожник поставил чуть ближе к печке, и потихоньку вышла из мастерской. *** – От те на! А ты чего тут? Вениамин Борисович уходил из мастерской уж когда стемнело, шел седьмой час. На скамейке в углу холодного подвала сидела эта пигалица, что принесла сырые ботинки часа в два дня. – Я...я... А ботинки мои готовы? – Нет. Не занимался ещё. Работы много. Так ты чего, так и ждала тут? – взгляд сапожника упал на ноги девчушки – рейтузы и ... тапки. – Да. Я думала Вы сегодня сделаете, отремонтируете, а я заплачу. – Так в холоде и сидела? Вот глупая... А простудишься, что мать скажет? Девчонка опустила голову. – Ладно. Не в тапках же тебе идти. Пошли, – он махнул рукой, и Маша радостно вошла в мастерскую – сделает! Сапожник сильно хромал, он зашёл за стойку и протянул ей совсем чужие черные женские ботинки. – Это не мое, – отпрянула Маша. – Знаю, – он, протягивая, встряхнул обувку, – Даю до завтра. Завтра в обед придёшь, свои заберёшь, а эти оставишь. – Нет, я не могу, – Мария качала головой, – Я не стану чужое надевать. Вы что! – Ладно. Открою тебе тайну – их забыли. Они уж поди год лежат, и никто забирать не идёт. Надевай. – Нет. Это же не мое. Я не могу, – девчонка еще и дрожала, видать,промерзла, а Вениамин только раздражался. – Ну, на нет и суда нет! Иди, значит, в тапках по сугробам. Далеко тебе? – На Никитскую. – Где это? Ооо, так это же окраина. Далековато. Бери, говорю, – он опять протянул ботинки, но девчонка пятилась. – Мои отдайте. – Так ведь в тапках теплее. У тебя ж там, считай, и подошвы-то нет. – Ну и что, ходила ведь. – Мамка поругает,что без ботинок вернулась? – Нет. Мама умерла в войну. Я у знакомых живу. Никто не поругает, просто... Просто ..., – она замялась. – Хорошо, – он устал, очень хотелось есть, а тут капризы. Он протянул ее ботинки, осмотрев по многолетней привычке их ещё раз. И чего тут надевать-то? – Забирай. Из мастерской вышли они вместе, Вениамин повесил замок на подвал и посмотрел девчонке вслед – худая, руки длинные из пальто торчат, ножонки скользят по снегу. Считай – босая. – Эй! Постой-ка, – он догнал ее, сильно припадая на ногу, – Ну, если чужую обувку брать не хочешь, мои валенки возьмёшь? Я тут живу, в этом же доме. Пойдём, дам. А твоими ботинками прямо с утра займусь. – Нет, спасибо..., – девушка быстро направилась к остановке. – Да погоди ты! Вот упрямая! И в кого ты такая! – он нервничал, уже чувствовал свою вину – обещал же к вечеру сделать, прождала она в холодном коридоре часа четыре, да и дитя совсем..., – Ну, вот что. Сделаю я твои ботинки сегодня. Но есть хочу – сил нет. Пойдём со мной, я поем, да и возьмусь. – Сделаете? Я тогда тут подожду. – Где тут? На морозе под снегом? В тапочках? Ты и так полдня в холоде без сапог просидела. Простыть хочешь? Пошли, у меня тепло... – Нет, я тут..., – шмыгнула она носом. Понятно же – к чужому мужику в дом ... И тут на счастье Вениамин увидел соседку по коммуналке, в арку заходила Валентина. – Валентина Ильинична, хоть ты скажи, что я не страшилище. Вот – зову погреться, пока обувку ее делать буду, а она боится. – Ооо, нашла кого бояться. Да Вениамина Борисыча тут каждая собака знает. Да и мы по соседству. Не обидит он, пошли, деточка, пошли. Вон мороз-то нынче какой. И Маша пошла. Комната в рамочках с фотографиями, с крашенным белой краской буфетом и такими же белыми крашенными табуретками. У стены – диван с высокой спинкой. – Раздевайся, садись вон, – хозяин махнул на диван и исчез в дверях, а вскоре вернулся со сковородой шипящей картошки. От этого запаха Маше чуть не стало плохо, голова закружилась. Сапожник ещё покружился, припадая на свою какую-то короткую ногу, принес кастрюльку с солёными помидорами, капусту, резал сало и хлеб. Маша старательно разглядывала фотографии на стене, но мысли все равно были только о еде: "Уж скорей бы уйти. Скорей бы он уж закончил эту свою трапезу и взялся за ее ботинки." Она стеснялась очень. – Та-ак! – он потер руки, – Давай за стол. – Я? Нет, я не хочу. Спасибо. – Тогда и я не буду. А если я не поем, то ботинки не сделаю. Давай-давай... Долго уговаривать не пришлось. Как-то само всталось, и очнулась Маша уже, когда тарелка ее была пуста, а хозяин, как-то уж совсем жалостливо поглядывая на нее, подкладывал ей капусты. – Ещё чуток вот капусты поешь, а я за чайником. О Господи! Как это она согласилась... Но думать не хотелось, хотелось есть. Чай с сахаром и медом, диван, долгий стук сапожного молоточка... Маша проснулась от жары, укутанная одеялом и драповым пальто. За окном – ночь. На кровати в закутке посапывал хозяин, а у печки в лунном просвете – ее ботинки. Она удивилась, что уснула в чужом доме, однако, перевернулась на другой бок. Но потом вдруг резво поднялась, присмотрелась. Что это? Возле кровати хозяина стоял его ботинок, а второй лежал на боку, а из него торчала палка, похожая по форме на толкушку для картошки, только больше. Нога! Но, не успев об этом подумать, Маша уснула опять. Было спокойно здесь, да и давно она не спала настолько сытая. *** – Маш, мне пособница нужна. Работы много сейчас. Одних валенок вон шить..., – Вениамин деньги за ботинки с Маши не взял, а попросил помощи. Она прибежала к нему после уборки в школе в первый же день – долг отрабатывать. Убиралась в мастерской, бегала к нему домой за перекусом. Правда, как не пытался он ее накормить, ничего не вышло – отказывалась. Вечером уехала домой. А на следующий день появилась опять. Как светлый лучик солнца среди серой зимы. Но дня через четыре вдруг не пришла. Вениамин подымал голову на каждого входящего с надеждой, ждал. Но девчушки не было. Не было ее и на пятый день, и на шестой. А в воскресенье направился он сам на Никитскую. Точного адреса он не знал. Знал только имя тетки, у которой Маша жила. По одну сторону трамвайной линии тянулись частные дома, туда он ошибочно и направился. Весь день до вечера ходил, спрашивал. Но никто Татьяны с проживающей у нее Машей не знал. Вениамин совсем стер культю. Приехал домой – упал и расплакался. С сорок второго не ревел. Даже когда ногу отняли, не ревел. Последний раз лил слезы, когда узнал, что жена и двое детей его погибли при бомбежке. Направлялись они в Кострому, к родственникам. Но под Сталинградом поезд подорвали фашисты. Галинка его, старшая, была б сейчас года на два моложе Маши. В понедельник он опять смотрел на дверь. А во вторник повесил объявление на двери о том, что сапожник заболел, а сам опять поехал на Никитскую в битком набитом автобусе. Стоял в толпе, терпел боль. Кричать о том, что он безногий инвалид не мог, никогда этим не пользовался. Теперь уж он направился прямиком в бараки. – Это мамка моя. Таней ее звать. А Машка в больнице. Заболела она, – уже во втором дворе мальчишки с санками и картонками окружили его. – В какой? – Я не знаю. – Ну, куда мамка-то бегает к ней? – Она не бегает. Некогда ей. Работает до ночи, – деловито ответил пацан и помчался на горку. Потом оглянулся и добавил, – А Машка может и помрет. – А где тут у вас ближайшая больница? В больнице долго не могли понять, кого этот мужик ищет. Фамилии не знает, отцом не приходится. Тогда Вениамин первый раз в жизни пустил в ход тяжёлую артиллерию – задрал штанину и начал орать матом, что ногу на фронте отдал, а теперь правды добиться не может. Так он не делал никогда – помогло. – Ладно тебе! Чего психовать-то! Вон в тот корпус сходи. Думаю, там... Позвоню сейчас туда, – посмотрев на него исподлобья как-то жалостливо, ответила дежурная сестра. На цементном больничном крыльце он обхлопал ботинки, снял шапку и потянул дверь на скрипучей пружине. О нём уж сообщили. Он долго объяснял в вестибюле дежурной к кому он и кого ищет. И получив, наконец, в раздевалке длинный белый халат, поднялся на второй этаж. – Если та девчонка, так плохая она совсем. Врачи говорили – ох..., – не договорила дежурная, лишь махнула рукой. Вениамин шел по длинному коридору мимо простоволосых женщин и мужчин в больничных пижамах. Койки стояли и в коридорах – в палатах не хватало мест. И тут вдали на подушке он увидел знакомое лицо. Ее койка стояла в конце коридора. Она лежала, закрыв глаза, дышала тяжело, а тела и не видно под одеялом. Подбородок маленький, острый и совсем синий, на тонкой шейке пульсирует вена. – Ох ты, Господи! – вырвалось у Вениамина. Он аккуратно взял девчушку за руку – рука была холодная, как лёд. И тут она открыла глаза, посмотрела на него, узнала и чуток застенчиво улыбнулась. – Чего это ты, голубушка, расхворалась, а? А я жду жду... помощницу. Маша хотела что-то сказать, но только поперхнулась и закашлялась жестко. Она скрючилась на койке, никак не могла отойти от приступа кашля, а потом виновато смотрела на него со слезящимися глазами. – Сейчас я... Чайку, бабоньки, – женщины уж наблюдали за ними, чаю принесли быстро, но Маша выпила пару ложек. – Кто она вам? Вениамин замешкался, глянул на девушку ещё раз. – Дочка... – К врачу, к врачу ступайте. Лекарства ей нужны.... В этот же день Веня был в райкоме. Там сидел на партийной должности старый его приятель, сослуживец. – Стрептомицин мне нужен, Саша. Очень нужен. – Стрептомицин сейчас всем нужен. Знаешь, сколько за него просят? – Заплачу. Знаешь же... Дочку я нашел, помирает. – Какую... Погибли ж твои. – А вот и нет. Жива дочка. Пока жива, но если не поможешь ...– для такого случая можно было и соврать. И на следующий день ехал Вениамин в больницу уже с лекарством. А через неделю забрал Машу домой. Она не спорила, как бывало прежде, была ещё совсем слаба. И когда окончательно поправилась, к Татьяне поехала лишь попрощаться, да забрать учебники. А больше и забирать-то было особо нечего. *** "Здравствуй, милая моя бабушка! Ты обо мне не беспокойся. Я учусь и теперь работаю у сапожника. Зовут его Вениамин Борисович. Он очень хороший человек. Все его уважают. На фронте он потерял ногу, и я ему помогаю. Полы я больше в школе не мою, потому что и в мастерской работы хватает. А неделю назад мне купили новые ботинки. Они, правда, лёгкие, на весну, но такие красивые – лаковые. И хожу я в новом драповом жакете с высокими ватными плечами. В общем, бабушка, стала я совсем городской дамой. Мы классом ходили на площадь, там был праздник в честь шестой годовщины Победы над немецким фашизмом. Все говорили, что я красивая. А потом в квартире коммунальной, где мы живём, накрывали общий стол. Чего там только не было, бабушка! Седьмой класс закончу на одни пятерки. А потом буду поступать в школу ФЗО. Так что ты не беспокойся за меня. Главное, себя береги. Я приеду летом. Привезу тебе французских булок. Ты только дождись меня, бабушка. Твоя внучка Маша." *** Разве расскажешь словами жизнь такую, какой она была? Когда деду Вениамину в больнице стало легче, их с дочкой историю соседям по палате он рассказал, как мог. Поправлялся он быстро –то ли дочь достала хорошие лекарства, то ли это просто от большого желания скорее вернуться домой, но через десять дней деда выписывали. – А сейчас-то как живёте? Вы, дочка..., – интересовался молодой сосед. – Сейчас? Так теперь что не жить. У Маши уж внук есть. Правнук мой, – глаза деда загорелись от большой любви, – Она тогда и бабушке своей помогала очень. До последнего, – дед вздохнул, – Дом с мужем большой построили. Он у нее начальник стройки, а она – главный бухгалтер на заводе механическом. Дочь и сын уж отдельно живут. Сына Венькой звать. – А ты? – спросил сосед постарше. – А я... А что я? А я при них, при Маше, значит. Мы с тех пор так и жили вместе. Всегда вместе, даже когда замуж вышла. Не расставались, хоть и остались по всем документам – чужими. Никто она мне, и я ей – никто. Ну так ведь, кто поверит этим документам. Родство ж оно ... другим определяется ... ✨✨✨ За семейную историю благодарю подписчицу канала Татьяну. Мир полон людей добрых... (Автор Рассеянный хореограф)

Игорёк немного завистливо смотрел на мальчика, ему тоже хотелось бы, чтобы его приводил в детский сад папа и махал ему, и они обменивались бы жестами, а потом бы он, Игорёк, бежал бы к окну и прижавшись к стеклу, провожал бы папу взглядом. Игорёк вздохнул, глядя на то, как мама пытается обуть ему сандалики на разные ноги. -Мама, я сам могу, я сам умею одеваться. Игорёк пытался выдернуть свою ножку из цепких маминых рук, но мама психовала и застёгивала Игорьку всё никак не желающий застёгиваться сандалик. -Мама, больно, - сказал Игорёк, стараясь не зареветь. - Ай, да чтоб тебе, Игорёк...ну куда ты толкаешь ногу, не видишь что ли? Сколько я тебя буду учить, совсем не понимаешь ничего, что ли? Куда ты на разные ноги натянул те сандалии, всё, я из-за тебя опять опоздаю. -Мама, - Игорёк сдерживает слёзы, - мамочка, ты иди, а я сам обуюсь, я умею. -Знаю я твоё сам, - мама дёргает Игорька, заправляет ему рубашку в шортики, быстро чмокает его в макушку и легонько подтолкнув в спину, по направлению к группе бежит на работу, ловко перебирая ножками на каблучках. Игорь бежит к окну, прижимается лбом и расплющивает нос о стекло, он хочет, чтобы мама обернулась, но мама не оборачивается, она достаёт свой ярко - красный зонт и расправив его, бежит быстро- быстро, чтобы успеть на подходящий трамвай. Игорьку хочется плакать, он хочет домой, а ещё...ещё Игорёк хочет, чтобы папа приводил его в садик, чтобы мама была весёлая и много смеялась... Но, этого не бывает. Мама сердитая, а по ночам она плачет, Игорёк слышал, она плачет, горько- горько, Игорёк хотел пожалеть маму, но она отправила его спать. Папа не живёт с ними, папа большой и красивый, у него такой огромный плащ, портфель и шляпа, папа Игорька ходит в шляпе. Он приходит всегда с подарками, у Игорька много всяких машинок, есть железная дорога, по ней бегает паровозик с двумя вагончиками, в окнах вагончика горит свет, он представляет себе, что там сидят пассажиры и пьют чай из красивых стаканов. Игорьку нравится ездить в поезде, он ездил с мамой к бабушке и дедушке. Бабушка смешно называет Игорька саночком. - Саночек, иди ягодку съешь, милай. Дедушка учил Игорька ездить на мотоцикле, пока мама с бабушкой не видели. А ещё, Игорёк любил играть с кошкой Динкой и собакой Жучкой. Мама тоже обещала Игорьку, что они заведут кошку. Иногда мама весёлая, она поёт песни, танцует, кружит Игорька, они собираются и идут гулять, а иногда, обнявшись, засыпают вместе, укрывшись большой, коричневой, клетчатой шалью. Эту шаль, бабушка заставила взять маму, чтобы мама ходила в ней зимой. Мама с Игорьком посмеялись, но шаль взяли, чтобы не обижать бабушку и теперь они ей, как пледом пользуются. Игорёк очень любит маму и папу тоже любит, но папа не может с ними жить, потому, что такие об- сто-я- тель- ства. Игорёк спрашивал у папы, не мог бы он его отводить в садик, но папа не может, вот из-за этих самых обстоятельств... Что это такое, Игорёк не знает...но очень хочет, чтобы они ушли, исчезли, испарились куда- нибудь, эти обстоятельства и тогда папа жил бы с ними, и мама была бы весёлая и счастливая. -Ты плачешь?- к Игорьку подошёл тот самый мальчик, Миша, он новенький, недавно пришёл к ним в садик. Игорёк помотал головой и совсем он не плачет. Миша позвал Игорька играть машинками, тот вяло пошёл. Потом разыгрался и даже сказал Мише, что он его самый лучший друг. А Миша сказал Игорьку, что он тоже его лучший друг. Игорёк слышал на тихом часе, когда ему не спалось, что нянечки говорили, будто у Миши папа не его папа... Игорёк спросил у Миши. -Мой, - насупился мальчик, а потом признался. - Раз ты мой лучший друг, то я тебе расскажу. Мой тот другой папа, он был плохой, только не говори никому, он бил маму и меня. -Как это? -Вот так, - насупив брови, скривив лицо, Миша показывает Игорьку, как приходил домой его злой папа, как начинал бить и ругать маму и его, Мишу.- А потом... -Что? - Спрашивает Игорёк. -А потом, я сказал маме, выгоняй его, он плохой и давай искать другого папу. -Дааа? -Ага, мы уехали, убежали. А потом мама нашла другого папу, он хороший. Я у него спросил, будет ли он нас бить с мамой, он честное слово дал, что не будет... -Не бьёт? -Неее. Не бьёт, он нас любит... Игорёк задумался, его папа не бьёт их с мамой, он их любит, просто обстоятельства не дают им вместе жить. Мальчик вздохнул. - А эта-то, вертихвостка, она ж пацана -то, от женатого любовника родила. -Да ты чтооо? -Ага, Нина, жена -то, я их знаю, мы по дачам соседи, она же выцвела вся. А этой хоть бы хны, бесстыжая, ещё и ходит голову подняв. А тот, что ему, Нине говорит, что мол, не брошу, не переживай...с тобой жить буду, у них детей -то нет, не получилось...Она больная, Нина-то...Но мол, ребёнка не брошу, о как... А он пацан -то, вылитый Анатолий Степанович. Ну вот вылитый. Я их хорошо знаю, у нас дачи вот...считай бок о бок, тридцать лет, вот так -то... А Нина, она всю жизнь болеет, то одна хворь приключится, то другая, ну он-то что, мужик же... Это ежели бы он болел, тут уж жена бы извернулась, кашки бы варила, да на себе таскала, но вытаскала бы... А этот вишь ты...загулял, молодую, да здоровую надо, да дитё вот...на старости - то лет, нажил... А ей-то всё. по здоровью удар... Игорёк слушал разговоры няньки и поварихи и ему отчего-то было неудобно и плохо, хотелось подскочить и ударить этих злых тёток... Игорёк сжал кулачки и... - Гляди - кася, суразёнок -то как сердится. - Говорят, что суразы, они такие, крепкие, цепляются за жизнь, о как... Плохие, злые, выкрикнул Игорёк и топнув ножкой, заплакал от бессилия и злости. -Ты гляди -кася, - начала было нянька, но пришла добрая Вера Фёдоровна, она обняла Игорька и спросила в чём дело. Игорёк не хотел говорит, но пришёл Миша и сказал, что нянька плохое говорит и про него Мишу, и про Игорька и про других детей... Игорёк еле сдержал слёзы и подтвердил, Вера Фёдоровна отправила детей играть, а сама наругала злых тёток. Так им и надо. Вот! А потом...а потом случилось чудо. За Игорьком пришла мама и с ней был...папа. Игорёк даже не поверил, он увидел улыбающуюся маму, чуть смущающегося папу и встал... -Игорёк, - позвала мама, - иди сюда, ты чего там? Игорёк потихоньку пошёл, а потом побежал и прыгнул на шею папе... -Папка, - зарылся он в красивый мохеровый шарф, - папка, папочка мой... Мама счастливо улыбалась. Они шли домой, папа держал крепко Игорька за руку, а мама шла с другой стороны. -Папка, а ты к нам что ли? -Да, сынок. -Папка...а ты...а ты... От эмоций, захвативших его, Игорёк не знал, что сказать, он вдруг встал и...заплакал. -Сынок, ты что? - мама с папой засуетились возле Игорька, а он плакал. Ему хотелось рассказать про всё, как обзывает его старая нянька, как говорят они плохое про его маму и папу, как хочется ему, чтобы папа приводил его в детский сад, как... но Игорёк не мог произнести ни слова, он просто плакал. Папа не стал разбираться, он просто отдал свой большой портфель маме, взял Игорька на руки и понёс его, а тот плакал вдыхая сладковатый аромат папиного одеколона вперемежку с табаком. А дома его ждало ещё одно чудо, папа разделся и переоделся, он стал таким...домашним. Мама весело доставала вещи из большого чемодана и раскладывала их по полочкам... А папа с Игорьком баловались. -Папка, ты что ли с нами будешь жить? -Да! -И никуда не уйдёшь? - Никуда... - А как же обстоятельства, папка? -А, к чёртовой бабушке все эти обстоятельства, я хочу видеть как растёт мой сын. А это важнее всего... Игорёк прижимается к папе, к своему, родному. Вот и не надо никого искать, - засыпая думает мальчик, - мой папка сам пришёл к нам. Теперь в садик водит Игорька только папа, они прощаются, папа машет Игорьку обязательно, потом мальчик бежит к окну и смотрит в окно пока папа не обернётся и не помашет ему... Теперь у Игорька есть папа... А ещё... Ещё есть Нина. Нина забрала Игорька из садика, у них была новая воспитательница, она отдала игорька Нине. Нина сказала, что она его тётя и что мама с папой велели ей забрать его. Игорёк не хотел идти, но вышла нянька и сказала, что она сама слышала, как папа просил Нину забрать его, Игорька...Игорёк с Ниной, так велела называть себя тётенька, долго ехали в трамвае, потом шли и пришли в бооольшую квартиру. -Это что, библиотека? -Нет...это кабинет Анатолия Степановича. -Ааа. -Ты знаешь кто такой Анатолий Степанович? Игорёк помотал головой. Нина была худая и некрасивая, старая, но у неё были красивые глаза и добрые. Игорёк её совсем не боялся. - Анатолий Степанович — твой папа. -Хорошо, - мальчик вежливо кивнул, - а можно мне посмотреть? - Только ничего не трогай. -Я не буду. Она зашла в кабинет, когда Игорёк стоял и внимательно изучал карту мира. -Ты знаешь, что это? Мальчик кивнул. -И что же? Спросила Нина. - Политическая карта мира. - Вот как, и откуда ты знаешь, неужели твоя...мама, - она выдавила это слово из себя, - показывала тебе карту? -Нет, мама научила меня читать, я прочитал... Нина хотела ненавидеть этого мальчика, хотела украсть, раздавить этого гад .ёныша, чтобы было плохо той...Той, которая забрала у неё Толика... Но она не могла. Такие умные глазки...почему у неё так и не родились дети? Игорёк мог бы быть её внуком... -Ты хочешь есть? -Не знаю даже. -А молоко, - Нина засуетилась, - хочешь молока с печеньем? У меня вкусное печенье... Что я делаю...Господи, что я наделала..Надо срочно вернуть мальчика... Они шли по улице, взявшись за руки, Игорёк увлечённо болтал, а Нина внимательно слушала, глубоко вздыхая каждый раз, когда Игорёк спотыкался или сильно подпрыгивал. -Не упади, деточка... Они бежали по алее, мама и папа, и воспитательница. Потом все долго о чём -то говорили, махали руками, а Игорёк собирал большой букет из ярких осенних листьев. Он подарит его Нине. Ведь у неё никого - никого нет, кроме него, Игорька... Мама плакала и прижимала мальчика к себе, папа курил, а Игорёк просил их, чтобы хоть изредка они разрешали Нине забирать его домой... -Мама, папа...вы не понимаете, Нина такая одинокая, у неё никого нет...кроме...меня... *** -Игорёша, ты такой большой у меня... -Нина, идём быстрее, я знаю ты можешь, папа сказал, что тебе полезно гулять...А что ты мне там хотела рассказать? -По поводу? -Про Мусоргского и его"могучую кучку"... -Ах, да...слушай... Игорёк никогда не задал вопроса кто ему Нина, когда вырос, он всё сам понял... Он ухаживал за Ниной до самого её конца. Он был её деточкой... Мама и папа, чувствуя свою вину, старались тоже принимать участие в жизни Нины. Она мягко отвергалал это, для неё важнее всех был её деточка, её Игорёк... Автор: Мавридика д. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни

-Нам машину надо чинить, – напомнил муж. – Сама же на дачу просишься, урожай нужно собирать. -На электричке можно. -На электричке. Каждый деть туда-сюда не наездишься. -Ничего, там поживу. -Поживёт она… А домом кто будет заниматься, я? И так на работе как проклятый… Раньше муж никогда не упрекал Люду за то, что она не работает, сам так решил: детьми надо было заниматься, домом, а зарплата у Люды копеечная была. Ну а потом какое уже возвращение, когда столько лет прошло? Да и дети только-только съехали, было чем заниматься Люде. А теперь вот, значит, как? -Что-нибудь придумаю, – обиделась Люда. И придумала. На даче у них был новый сосед, Николай. И в городе жили они недалеко. Люда позвонила и договорилась, что он её будет до дачи подбрасывать, когда сам соберётся. А муж пусть возится со своей машиной сколько влезет: сам удочки себе дорогущие купил, станок этот дурацкий, а её кофемашиной попрекает! -Ну а чего ты хочешь? – сказала подруга Анька, которая всё знала лучше всех. – Любовь живёт три года, а у вас уже девять раз по три, я, вон, за это время четырёх мужей сменила. Тут только отвоёвывать личное пространство. Обещал тебя содержать? Пусть содержит. Кофемашина в наше время не предмет роскоши, а необходимость. Кстати, тебе же запрещали кофе пить? -Ой, да ну эти запреты! От кофе у меня давление не скачет, оно от мужа, который денег для меня пожалел, скачет. -Как знаешь. Я тоже пью галлонами, ты знаешь. Но вот Машка и не пила, вроде… Помолчали. Маши не было уже год, а рана так и не затянулась. Такая молодая, такая талантливая… Тоже с давлением маялась, но кто же знал, что вот так. -Я с Николаем договорилась, будет меня на дачу возить. А муж пусть пока машину чинит. Подкопим денег, купит запчасть свою. Правда же? -Правда… У Николая была интересная профессия: хедхантер. Люда и не слышала про такую. Николай рассказывал, а она только удивлялась. -Надо же, интересная у вас жизнь. -Может, на ты уже? -Можно, – согласилась Люда. И удивилась лёгкому движению в груди, словно бабочка крылом махнула. Николай был в разводе, старший сын у него был пилот, а младший – артист балета, тоже интересные профессии. Они и по дороге разговаривали, и пока на даче были, чай вместе пили. Вроде ничего такого в этом и не было, но мужу Люда про эти разговоры не рассказывала. И что бегать решила, потому что Николай бегает, тоже не сказала. -Ну какой бегать с твоими коленями? -Ничего, потихоньку. -А завтрак кто мне готовить будет? -Ты сам бутерброд не можешь себе сделать? -Я не хочу бутерброд, что за привычка сухомятничать! -Омлет ты тоже в состоянии приготовить. -И зачем мне тогда такая жена? -Не нравится – ищи другую! Сказала и испугалась. Никогда они с мужем в подобных тонах не разговаривали. Видимо, права Анька – любовь давно прошла, а как дети съехали, всё и открылось. Раньше забота о детях создавала видимость любви, а теперь детям только деньги нужны, да редкие звонки вечерами. А с мужем ничего их и не связывает больше, даже дача им для разного нужна: Люда овощи выращивала, ягоду для варенья, а он ради бани и рыбалки туда ездил. Люда баню не любила, ей там плохо было – давление это… После этой ссоры муж с Людой долго сквозь зубы разговаривал, а она даже обрадовалась, что бегать стала: в любой напряжённый момент можно было из дома сбежать, чтобы не смотреть на его недовольное лицо. Через две недели, правда, муж попытался помириться: купил ей браслет, чтобы за пульсом следить. -Сам же жаловался, что денег нет, – напомнила Люда. -Мне его в магазин обратно сдать? -Не надо… Бегать Люде нравилось. И энергии больше появилось, так что на даче и без помощи мужа справлялась. И задумалась: а, может, ей работу найти? Тогда не будет муж её упрекать, и о разводе можно смелее думать. О работе решила поговорить с Николаем: пусть профессиональным взглядом оценит, есть ли у неё какие шансы. -Ну, шансы всегда есть. Ты работала кем? -В клубе, организатором. -Ну да, в клубах сейчас сильно всё поменялось. А интернет, программы там – с этим как? -Спрашиваешь! Я троих детей вырастила, с ними всему научишься. -Так, может, с детьми работать? Кружок какой вести? Сейчас столько центров развития – точно можно что-то подходящее найти. Люда этой идеей загорелась. Николай составил ей резюме, посоветовал, куда отправить. Люда даже Аньке не рассказала, боялась, что она на смех её поднимет. А когда пригласили на собеседование, так разнервничалась, что позвонила Николаю. Он дал ей рекомендации и велел успокоиться. Предложил отвезти. И Люда согласилась. -Взяли! – радостно сообщила она. – Представляешь, взяли! И сама не поняла, как обняла его. -Это повод отпраздновать, – сказал Николай. – Едем в ресторан. В ресторане Люда давно не была. И было это непривычно, любопытно и очень страшно. Понимала: что-то не то делает, но остановиться не могла. -Я рад, что стал твоим соседом, – признался Николай. – Сначала я был немного обескуражен таким… Необычным предложением. Знаешь, мы же вроде не были друзьями там или что-то вроде того, а ты так легко попросилась ездить со мной. Но потом я этому даже порадовался. Его слова обидели Люду, хотя она и не подала вида. О чём он, что ему, жалко, что ли, подбросить её до дачи? Да она же сама приезжала к его дому, никаких затруднений не создавала. -Теперь я уверен, что это было знаком судьбы! Ты знаешь, в последние годы всё как-то не ладилось: вроде всё есть, но от этого всего тошно до чёртиков, понимаешь? Уверен, что понимаешь. Вот бывшая никогда меня не понимала. Слушай, что-то я волнуюсь, давай возьмём бутылочку. Ты какое предпочитаешь: белое или красное? -У меня давление, мне нельзя… -Ой, да один раз можно. Знаешь: кто не курит и не пьёт, тот здоровенький помрёт! Люде вдруг захотелось домой. И как можно скорее: вот если бы существовал телепорт, чтобы не приходилось ничего объяснять этому самодовольному Николаю. И как она раньше этого не замечала? Говорит только о себе, а её вообще не слушает! Как бы сбежать отсюда? Подруга всегда выручит! Под столом Люда набрала сообщение Аньке. Та перезвонила через пять минут и завопила: -Я сломала ногу, быстро приезжай! Николай предлагал подвезти, но Люда сказала, что на такси будет удобнее. -А я так надеялась, что у тебя будет с ним интрижка, – вздохнула Аня. -Что за глупости, я не такая. Ты знаешь. -Ага. А сама жаловалась на мужа. -Ничего я не жаловалась. Ладно, ты знаешь, я домой поеду. Муж был уже дома и очень довольный. -Люда, пляши: я починил машину! Представляешь? Смогу снова ездить на дачу. Удочки опробую… Красота! Может, прямо завтра сгоняем? -Завтра я не могу. Меня на работу взяли, – ответила Люда и запустила кофемашину. -Опять кофе? Ещё и вечером. Люда, ну у тебя же сосуды… -И что? Сосуды у всех. Я люблю кофе, ты знаешь. -А я тебя. И не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Как с Машей. Губы у мужа задрожали. Люда никогда его таким не видела. -Да о чём ты? -О том. Бег этот. На огороде вкалываешь. Кофе пьёшь. Совсем не следишь за здоровьем. Дети уехали, а мне страшно остаться… Без тебя. -Господи! Чего ты напридумывал? Вот глупенький. Ладно, если хочешь, я буду пить кофе без кофеина, тебя это устроит? Но бегать я не перестану, это же полезно для здоровья. А с дачей – тут только от тебя зависит, будешь мне помогать или нет. От посадок не откажусь, ради чего дача тогда? Правда, как теперь с работой успевать... -Что за работа такая? Анька твоя опять, что ли, придумала? -Почему Анька? – обиделась Люда. – Я сама. Жаловался, что денег не хватает: вот, пожалуйста, буду тоже деньги зарабатывать. -Ну ты даёшь! Ладно, что – работа дело хорошее. Я тут подумал: может, лодку… -Никаких лодок! – перебила Люда. – Сам знаешь – папа утонул на лодке. Не разрешу! А то, ты знаешь, я тоже боюсь одна. На том и порешили. Жизнь только начиналась. Новая, другая, о которой Люда и не мечтала. И хорошо, что глупостей она не успела наделать. Автор: Здравствуй, грусть!

Фотография была сделана возле их первого дома, той самой квартиры, подаренной родителями Ольги. Полвека… Скоро полвека, а кажется, будто вчера бегала на свидания, прячась от маминого взгляда. Она вздохнула, откладывая фотографию в сторону. В животе урчало. Пора бы уже и обед готовить. Хотя… аппетита совсем не было. Семен вошел на веранду, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. – Что делаешь, Оль? – спросил он, опускаясь на соседнее кресло. – Да вот, старые фотографии пересматриваю, – ответила Ольга, стараясь придать голосу бодрость. – Опять ностальгия? – усмехнулся Семен. – Давай лучше борща сварю, а? Ольга удивленно подняла брови. Семен борщ? Это что-то новенькое. – Ты? Борщ? – она не смогла сдержать улыбку. – А что случилось? Обычно это моя прерогатива. – Ну, во-первых, я тоже иногда умею готовить, – обиженно пробурчал Семен. – А во-вторых, я вижу, что тебе не до борща сегодня. Да и вообще, скоро у тебя юбилей, а ты какая-то кислая ходишь. Ольга вздохнула. Семен, как всегда, видел ее насквозь. – Просто… знаешь, Семен, – начала она, глядя на свои руки, – скоро мне 50 лет. А я, по сути, ничего в жизни не добилась. После школы сразу замуж, потом дети, дом… Я даже дня в школе не проработала. – Ну и что? – Семен взял ее руку в свою. – Зато у тебя прекрасная семья, любящие дети, внуки… Это разве не достижение? – Может быть, – Ольга неуверенно пожала плечами. – Но иногда мне кажется, что я просто… растворилась в тебе. Как будто и нет меня, есть только жена Семена. – Ну что за глупости ты говоришь, Оль? – Семен нахмурился. – Ты – моя опора, моя поддержка. Без тебя я бы пропал. – А помнишь квартиру, которую мои родители нам подарили? – вдруг спросила Ольга. Семен замер. Этот вопрос прозвучал неожиданно. – Конечно, помню, – осторожно ответил он. – А что? – А помнишь, ты сказал, что лучше оформить ее на тебя, так проще будет? Семен молчал, глядя куда-то в сторону сада. – Помню, – наконец проговорил он. – И я, глупая, согласилась, – голос Ольги дрогнул. – Мы же тогда собирались жить вечно. – Оль, ну зачем ты сейчас об этом? – Семен встал с кресла и начал нервно расхаживать по веранде. – Это было много лет назад. Все равно, что квартира общая. – Общая? – Ольга саркастически усмехнулась. – Юридически она только твоя, Семен. – Ну и что? Ты же знаешь, я никогда… В этот момент в доме зазвонил телефон. Семен схватил трубку, словно спасаясь от разговора. – Да? – он говорил в трубку, избегая взгляда Ольги. – Да, конечно… Через час буду… Хорошо… Закончив разговор, Семен повернулся к Ольге. – Это по работе, срочно нужно ехать, – виновато сказал он. – Я сварю борщ, как только вернусь, обещаю. Он быстро ушел, оставив Ольгу одну на веранде. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть. – Работа, работа… – прошептала она. – Как же я устала от этой работы… И от всего остального, кажется, тоже. Она снова взяла в руки фотографии, перебирая их одну за другой. Вот они молодые, счастливые, стоят возле той самой квартиры. Вот она беременная дочкой, улыбается в камеру. Вот они с Семеном на море, загорелые и беззаботные. Ольга закрыла глаза, пытаясь вспомнить, когда именно все пошло не так. Когда она перестала быть собой и стала просто женой Семена. Когда ее мечты и желания растворились в его успехе. Внезапно она открыла глаза. Что-то изменилось. Что-то щелкнуло внутри. Она больше не могла так жить. Ей нужно было что-то менять. Но что? И как? Ольга сидела на качелях в саду, глядя на новый дом. Особняк, как любил его называть Семен. Большой, красивый, с огромными окнами и коваными воротами. Дом, построенный ее руками, ее нервами и, в конце концов, ее деньгами. Солнце садилось, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Красиво, конечно, но почему-то совсем не радовало. Из дома вышел Семен, держа в руках бокал вина. – Что такая грустная, Оль? – спросил он, протягивая ей бокал. – Любуешься нашим гнездышком? Ольга взяла бокал, сделала глоток. Вино было терпким и холодным. – Любуюсь, – тихо ответила она. – Красивый дом, ничего не скажешь. – А то! – Семен гордо оглядел особняк. – Все, как ты хотела. Ну, почти все. Может, бассейн еще построим? – Может быть, – Ольга пожала плечами. – А зачем нам бассейн, Семен? Мы же все время на работе. Или ты с друзьями будешь там пиво пить? – Ну что ты сразу нападаешь? – Семен нахмурился. – Я же просто хотел сделать тебе приятное. – Приятное? – Ольга усмехнулась. – Ты мне давно ничего приятного не делал. – Да что с тобой сегодня такое? – раздраженно спросил Семен. – Я весь день работал, как вол, а ты меня пилишь. – А я, значит, не работала? – Ольга повысила голос. – Кто тебе дом этот достраивал? Кто бегал по магазинам, выбирая обои и плитку? Кто кредит брал, чтобы хватило на крышу? Семен замолчал, опустив глаза. – Ну, кредит ты сама захотела взять, – пробурчал он. – Я не настаивал. – Не настаивал? – Ольга рассмеялась. – Ты меня уговорил, Семен! Ты сказал, что это для нашей семьи, для нашего будущего! А в итоге все опять оформил на себя! – Оль, ну ты опять за свое? – Семен закатил глаза. – Да какая разница, на кого оформлено? Мы же семья! Все общее! – Общее? – Ольга снова усмехнулась. – А помнишь квартиру твоей мамы, которую ты сдаешь? Кто деньги с аренды получает? Ты! А помнишь участок моих родителей, на котором этот дом построен? Кто им владеет? Ты! А помнишь кредит, который я взяла? Кто его выплачивает? Я! Семен покраснел. – Оль, ну не начинай, пожалуйста, – взмолился он. – Давай не будем ссориться. – А я и не ссорюсь, – спокойно ответила Ольга. – Я просто констатирую факты. Ты всегда был очень предприимчивым, Семен. Молодец, ничего не скажешь. Только вот получается, что вся твоя предприимчивость всегда направлена только на одно – на то, чтобы все было оформлено на тебя. – Ну что за ерунду ты несешь? – Семен взорвался. – Я все делаю для семьи! Чтобы у нас все было! – Да, чтобы у тебя все было, – поправила Ольга. – А я… Я просто бесплатная рабочая сила. И жена Семена. – Ну вот опять! – Семен махнул рукой. – Я устал это слушать. Я пошел в дом. Он развернулся и направился к особняку, громко хлопнув дверью. Ольга осталась сидеть на качелях, глядя на заходящее солнце. В доме зазвонил телефон. Семен крикнул из окна: – Оль, возьми трубку, пожалуйста! Ольга вздохнула и пошла в дом. – Алло? – сказала она в трубку. – Здравствуйте, Ольга Ивановна, – услышала она в ответ. – Это из банка. Вам одобрен кредит на крупную сумму. Ольга замерла. – Какой кредит? – спросила она, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Тот, который вы оформляли на прошлой неделе, – ответил голос в трубке. – Вы просили перезвонить вам, как только будет принято решение. Ольга опустилась на стул. Она ничего не понимала. – Я не оформляла никакого кредита, – прошептала она. – Вы, наверное, ошиблись. – Подождите секундочку, – сказал голос в трубке. – Сейчас уточню данные… Да, все верно. Кредит на ваше имя, Ольга Ивановна… Ольга закрыла глаза. Она знала, кто оформил этот кредит. Знала, даже не сомневалась. В комнату вошел Семен. – Кто звонил? – спросил он. Ольга открыла глаза и посмотрела на него. В ее взгляде была такая боль и такое разочарование, что Семен невольно отшатнулся. – Это из банка, Семен, – тихо сказала она. – Мне одобрили кредит. Семен побледнел. – Кредит? – переспросил он. – Какой кредит? Ольга молчала, глядя ему прямо в глаза. Она ждала. Ждала, что он скажет хоть слово. Хоть одно слово правды. Ольга сидела на диване в своей старой однокомнатной квартире, глядя в окно. За окном был серый, унылый пейзаж: обшарпанные стены соседнего дома, грязный двор, покосившиеся деревья. Контраст с роскошным садом и особняком был оглушительным. Она вздохнула, прикрывая глаза. 12 лет… 12 лет жизни, вложенных в тот дом, в тот сад, в ту семью. И все это в одночасье рухнуло, как карточный домик. В дверь постучали. Ольга открыла. На пороге стояла ее младшая дочь, Аня. – Мам, привет, – Аня обняла ее. – Как ты? – Как видишь, – Ольга постаралась улыбнуться. – Обживаюсь. Аня вошла в квартиру, оглядывая ее с грустью. – Ну, ничего, – сказала она, стараясь приободрить мать. – Главное, что у тебя есть крыша над головой. – Да, спасибо Семену, – саркастически ответила Ольга. – Не оставил на улице. Аня присела на диван рядом с матерью. – Мам, я все понимаю, конечно, – начала она, – но ты должна бороться. Ты же не можешь так просто сдаться. – А что я могу сделать, Ань? – Ольга развела руками. – У него адвокат крутой, а у меня… Ничего у меня нет. И прав, как оказалось, тоже. – Но это же несправедливо! – воскликнула Аня. – Ты столько лет работала на эту семью, ты строила этот дом! – Юридически я не работала, Ань, – с горечью сказала Ольга. – И это все меняет. Семен об этом позаботился. – Но суд же должен был учесть, что в дом вложены деньги от продажи квартиры твоих родителей! – настаивала Аня. – У него был адвокат, Ань, – повторила Ольга. – Он все обставил так, что у меня нет никаких доказательств. Все бумаги были оформлены на него. Я была слишком доверчива. – Ну не может быть, чтобы совсем ничего нельзя было сделать! – Аня встала и начала нервно расхаживать по комнате. – Я поговорю со своими друзьями-юристами, может, они что-нибудь посоветуют. – Не трать время, Ань, – устало ответила Ольга. – Я уже смирилась. – Смирилась? – Аня остановилась и посмотрела на мать с удивлением. – Ты? Смирилась? Ты же всегда была такая сильная, такая независимая! – Была, – тихо сказала Ольга. – Но меня сломали. Уничтожили. – Нет, мам! – Аня подбежала к ней и обняла ее. – Ты сильная! Ты все сможешь! Я тебе помогу! Мы вместе что-нибудь придумаем! Ольга заплакала, прижавшись к дочери. Слезы обиды, горечи и бессилия душили ее. – Мам, ну не плачь, – успокаивала ее Аня. – Все будет хорошо. Я обещаю. – Не будет, Ань, – прошептала Ольга. – Уже ничего не будет хорошо. – Будет! – твердо ответила Аня. – Мы еще покажем этому Семену! Он еще пожалеет о том, что сделал! В дверь снова постучали. Ольга вытерла слезы и пошла открывать. На пороге стоял Семен. – Что тебе нужно? – холодно спросила Ольга. – Я… Я хотел поговорить, – неуверенно сказал Семен. – Нам не о чем говорить, – отрезала Ольга. – Послушай, Оль, – Семен сделал шаг вперед. – Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Но… – Тяжело? – Ольга усмехнулась. – Ты думаешь, мне тяжело? Ты отобрал у меня все, Семен! Все, что у меня было! – Я не хотел… – начал было Семен. – Замолчи, – перебила его Ольга. – Я не хочу тебя видеть. Уходи. – Оль, ну пожалуйста, выслушай меня, – взмолился Семен. – Я знаю, я поступил неправильно. Но я… – Уходи! – закричала Ольга, закрывая дверь перед его лицом. Семен еще некоторое время стоял на пороге, потом вздохнул и ушел. Ольга прислонилась спиной к двери, чувствуя, как у нее трясутся колени. Она слышала, как Аня подходит к ней. – Что он хотел? – спросила Аня. – Ничего, – ответила Ольга, стараясь успокоиться. – Просто хотел убедиться, что я окончательно сломлена. – Не сломлена, мам! – Аня обняла ее за плечи. – Ты сильная! Ты все выдержишь! Мы вместе справимся! – Ты права, Ань, – сказала Ольга, вытирая слезы. – Мы еще покажем ему… Мы еще повоюем! Ольга сидела за своим рабочим столом в страховой компании, перебирая бумаги. Работа была скучной и монотонной, но она хотя бы давала ей возможность сводить концы с концами. Минимальная зарплата едва хватала на оплату коммунальных услуг и еду. О развлечениях и новой одежде не приходилось и мечтать. В голове постоянно крутились мысли о доме, о саде, о той жизни, которой она когда-то жила. Она представляла, как эта молодая девица хозяйничает в ее доме, пользуется ее вещами, смотрит на нее свысока. От этих мыслей сердце сжималось от боли и обиды. В дверь постучали. В комнату вошла ее коллега, Ирина. – Оль, привет, – сказала Ирина. – Как ты? Что-то ты сегодня совсем кислая. – Да все нормально, – ответила Ольга, стараясь улыбнуться. – Просто устала немного. – Да брось, – Ирина присела на стул рядом с ней. – Я же вижу, что у тебя что-то случилось. Рассказывай, не томи. Ольга вздохнула. Ирина была одной из немногих людей, кому она доверяла. – Да понимаешь, Ир, – начала она, – все никак не могу смириться с тем, что у меня все отобрали. Ну, ты же знаешь… дом, машина… – Да, это ужасно, конечно, – посочувствовала Ирина. – Но ты должна держаться. Нельзя позволять себя сломать. – А как держаться, Ир? – Ольга развела руками. – Когда ты приходишь домой, а там – пустые стены. Когда ты понимаешь, что всю свою жизнь посвятила одному человеку, а он тебя просто выкинул на улицу. – Знаю, знаю, – кивнула Ирина. – У меня тоже была похожая ситуация. Муж ушел к другой, оставил меня ни с чем. – И что ты сделала? – с надеждой спросила Ольга. – Сначала плакала, конечно, – усмехнулась Ирина. – А потом взяла себя в руки и начала жить заново. Нашла новую работу, новых друзей… И знаешь, сейчас я даже рада, что все так получилось. – Рада? – Ольга удивленно подняла брови. – Да, – подтвердила Ирина. – Потому что я поняла, что жизнь не заканчивается на одном человеке. Что можно быть счастливой и без него. – Может быть, – неуверенно сказала Ольга. – Но мне пока сложно в это поверить. – Всему свое время, – Ирина ободряюще похлопала ее по плечу. – Главное – не опускать руки. И помни, что у тебя есть дети. Ты должна быть сильной ради них. – Дети… – Ольга вздохнула. – Дочка моя, Аня, меня поддерживает. А вот старшая… она вроде бы и сочувствует, но в то же время как будто оправдывает Семена. Говорит, что он просто хотел быть счастливым. – Ну, дети есть дети, – Ирина пожала плечами. – Они всегда будут на стороне родителей. В этот момент в комнату вошла их начальница, Светлана Петровна. – Ольга, зайдите ко мне, пожалуйста, – сказала она. Ольга поднялась и пошла в кабинет начальницы. – Присаживайтесь, Ольга Ивановна, – сказала Светлана Петровна, указывая на стул. Ольга села. – У меня к вам есть одно предложение, – начала Светлана Петровна. – Наша компания расширяется, и нам нужен новый сотрудник в отдел продаж. Я думаю, вы могли бы попробовать себя в этой должности. Ольга была удивлена. – Я? В отдел продаж? – переспросила она. – Но у меня нет никакого опыта в этой сфере. – Опыт – дело наживное, – ответила Светлана Петровна. – А у вас есть главное – желание работать и учиться новому. И потом, у вас очень приятная внешность и хорошая речь. Я думаю, вы вполне могли бы преуспеть в продажах. Ольга задумалась. С одной стороны, она боялась браться за что-то новое. С другой – она понимала, что ей нужно что-то менять в своей жизни. И эта работа могла стать первым шагом к переменам. – Я согласна, – наконец сказала Ольга. – Отлично! – Светлана Петровна улыбнулась. – Тогда с завтрашнего дня начинаете стажировку. Уверена, у вас все получится. Ольга вышла из кабинета начальницы, чувствуя легкий трепет в груди. Она не знала, что ее ждет впереди, но ей было интересно. И страшно, конечно, тоже. Но главное – она решила попробовать. Она решила не сдаваться. Вечером к Ольге пришла Аня. – Ну что, как дела на работе? – спросила Аня, присаживаясь на диван. – Да ничего особенного, – ответила Ольга. – Бумажки перебирала. – А что лицо такое довольное? – Аня прищурилась. – Что-то ты скрываешь. – Да так, – отмахнулась Ольга. – Светлана Петровна предложила мне перейти в отдел продаж. – В отдел продаж? – Аня удивленно подняла брови. – Но ты же никогда этим не занималась! – Я знаю, – ответила Ольга. – Но я решила попробовать. – Мам, ты молодец! – Аня обняла ее. – Я всегда знала, что ты у меня самая лучшая! – Не знаю, что из этого получится, – неуверенно сказала Ольга. – Но я хотя бы попытаюсь. – Получится! – твердо ответила Аня. – Я в тебя верю! Ольга улыбнулась. Поддержка дочери была для нее очень важна. – Кстати, – вдруг вспомнила Аня. – Я тут нашла одного юриста… Он специализируется на семейном праве. Говорит, что, возможно, еще не все потеряно. Ольга посмотрела на дочь с надеждой. – Что он сказал? – спросила она. – Говорит, что если доказать, что в строительство дома были вложены твои деньги, то можно попытаться отсудить хотя бы часть имущества, – ответила Аня. – Но это будет сложно. – Я знаю, – вздохнула Ольга. – Но если есть хоть малейшая надежда… – Тогда нужно бороться! – воскликнула Аня. – Я все узнаю, договорюсь с ним о встрече. Ольга прижалась к дочери. Она чувствовала, что впереди ее ждет долгая и трудная борьба. Но теперь она знала, что не одна. У нее есть Аня. И она не сдастся. Автор: Ирина Ас. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Смотреть вот собираются. Ждут этих, ну, кто за камеры отвечает. Но охранник клянётся, что ничего не видел. Спал поди... Представляешь! Только деньги зря собирали! Ритке даже не сообщали, она в авиарежиме уже. Да и решили не расстраивать, она ж вчера вся убегалась.​ Светка артистично тараторила ещё долго – это она умела. Не зря закончила театральный. Недавно начальство объявило, что в связи с трудным финансовым положением в данный момент в их большом городском Дворце культуры, все должны вложиться в новогодние декорации ДК. Каждый кабинет или отдел должен приобрести по двухметровой ёлке и украсить её самостоятельно своими силами и с помощью своих скудных кошельков. Где они будут стоять – решит начальство, но завуалированно в словах начальства читалось: – А мы вот и поосмотрим, оценим по качеству ёлки –​ насколько вы уважаете администрацию и цените своё место работы! Все это понимали и расстарались. Рита - заведующая их методкабинетом в пятницу после работы объездила пять точек, чтоб найти ёлку с большим количеством иголок и наименьшими затратами. Она телеграфировала в группу: – Спасите! Киньте ещё рублей по 300, иначе отпуск проведу под медным тазом. Рита уезжала завтра, улетала на все новогодние праздники за границу, поэтому спешила. Ёлку приобрела примечательную – зелёную, пушистую, с белой опушкой на самых кончиках веток и круглыми шишками. Прислала фото из магазина. И вот её-то и украли. Светка продолжала вещать: – Крот говорит: среди своих искать надо. А мы ещё эту ёлку с собой на базу потом хотели взять, а что теперь? Как на базе-то без ёлки, Лизон? Господи, что волнует эту взрослую женщину – мать двоих детей! Светка, в отличии от самой Елизаветы, давно была замужем. Крот – это муж. Странная была эта семейная парочка, но жили они неплохо, как-то ладили. Познакомились они тоже странно. Светка встречалась в кафе со спонсором. Со свойственной ей наивностью решила, что достаточно будет поужинать и поулыбаться, и, о чудо,​ театральный реквизит для спектакля, который так хотела она и обещал спонсор, у неё в кармане. Но мужчина думал иначе. Отсвечивая раскрасневшейся​ от прилива гормонов лысиной, руки он начал распускать уже там, в кафе. Светка сначала мягко, а потом уж с перепугу и резко, начала отпихиваться. И тут от соседнего стола отделился коренастый очкарик и ... вспоминая, что было дальше Светка всегда говорила: – Где очки, где лысина.... Всё смешалось. Обошлось без увечий. Пострадала только одежда. Так и познакомились. Хотя были кардинально разные. Он молчаливый, сдержанный, очень спокойный флегматик со взглядом поверх очков, и Светка – неугомонная артистическая натура с кучей невероятных идей, холерик до мозга костей. – Та меня понимаешь? - спрашивала Светка мужа. – Понимаю, – спокойно отвечал тот. – Тогда объясни мне тоже! Это про них. Даже внешне они не подходили друг другу. Светка была подстрижена под мальчика и выкрашена в непонятные оттенки, которые менялись регулярно. Носить любила яркие боты, широкие штаны и яркие толстовки. Рядом с классически одетым мужем смотрелась странно. Но уже подрастали Ангелина и Тимур, которого они однако звали – Титан, по какой-то особенной своей семейной истории. – Завидую тебе, Лизок! Свободна! Если надоело всё, можешь пойти и броситься... под одеяло. А у меня семья! Я вчера своих из сада привезла, и пока переодевалась, они решили помочь матери – из пакета всё достать. Как-то рассыпали по столу пачку какао.​ И решили убрать по-тихому. Взяли сырую-пресырую тряпку!​ ... В общем, меня ждал чудесный коричневый шоколадный стол и пол. Елизавета верила, что и у неё в жизни тоже вскоре всё сложится. Пора уж – тридцатник. Сейчас она была на стадии милых улыбок с появившимся недавно у них новым световиком-электриком. Симпатичный парень приглянулся ей сразу. Но близко не знакомились. Лиза не находила повода, а он так углубился в свою работу, что никого вокруг не замечал. Сейчас он осваивал новую только-что полученную по программе нацпроекта "Культура" технику. Звали его Максим, и неугомонная Светка уже успела выяснить – ни женат, ни алиментщик, ни с кем. Пару раз всё же Лиза с ним очень мило побеседовала, правда по работе. Звали его Максим Забегалов. – Ну, фамильица – так себе, но потерпишь, – Светка уже мысленно их женила. Надежда на то, что отношения у них завяжутся была и у Лизы, ну вот понравился. И была эта надежда связана непосредственно с Новым годом: практически всем коллективом они собрались отметить Новый год на базе отдыха. Сняли дом с баней и небольшой купальней, распределили комнаты посемейно, рисовали сценарий и распределяли приготовление блюд. Подготовка шла полным ходом. Туда собирался ехать и Максим. Был ответственным за новогоднее освещение. И оставалось до новогодней ночи чуть больше недели. И пропавшая ёлка уже не могла ничего изменить. Так думала Лиза ...но... Утром в субботу, когда Елизавета, в кои-то веки, решила наложить маску на свое "увядающее" лицо, Светка позвонила: – Я щас буду! И бросила трубку. Лиза успела только охнуть, но снять маску не успела, начала её отдирать, но вскоре в дверь забухали и зазвонили. Так могла делать только Светка. – Что с лицом? – с порога спросила она. – Да так, божья импровизация, – ответила Елизавета. Но лицо подруги Светку интересовало меньше всего. – Вора нашли! Я оттуда сейчас. И прикинь – кто это! Камеры посмотрели, а твой любимый Максимушка вечером уже поздно огромную сумку тянет. Светка наблюдала за реакцией Елизаветы – та спокойно снимала маску. – Чё молчишь? – Ну, не знаю. Это не доказательство. Не верю я, что он украл. У него там техники на лимон, а он ёлку спёр? Как то странно, – размышляла Лиза. – Ну, он ещё темная лошадка. Может у него уголовное прошлое? Мы ж не знаем. Недавно же у нас. Его вызывали к начальству. Говорит – технику на ремонт домой брал. Много там чего перечислил. – Ну вот! Поверили ему? – Да не так, чтобы поверили... Но вроде и поверили. Короче, он под подозрением. А я думаю, если он и правда – вор, то какое у вас с ним будущее? – Светка, да какое будущее? Он и как меня зовут-то не помнит! Завтракать будешь? – Давай, а чё у тебя? Лиза отправилась на кухню ставить чайник. Подруга плелась следом и бурчала. – Ну не скажи, не скажи! Видела я, как он на тебя смотрит. Втюрился уже. А если он и на базу из-за этого не поедет? Неприятно же когда ты – не вор, а все думают, что – вор. Откажется от поездки, и что тогда? – Творог будешь? – Буду. Кстати, я и детей не покормила, как позвонила мне Надежда – туда помчалась, как ракета реактивная. Ну, Крот накормит. Ну, про ракету, это Светка опять приврала. На её старой пятнашке представить себя можно было только реактивной черепахой. А вот про Крота - факт. Отец он был отличный. Они ещё попили чаю, и Светка отчалила в семью. Но ... ненадолго. Часа через два позвонила. – Собирайся. После обеда поедем с тобой. – Куда? – Потом расскажу. Оденься только потеплее, – Светка бросила трубку, маму звала детвора. Сначала Лиза хотела перезвонить и отказаться, но потом поразмыслила: в этот субботний вечер делать, в принципе, она ничего не собиралась, и решила прогуляться – куда там подруге надо. Если б она знала наперёд ... На старой Светкиной машине они отправились в пригород часа в четыре. – Я адрес Забегалова твоего узнала. Едем к нему. – Кудаа? Он не мой! И зачем мы к нему едем? – Узнаем, у него ли наша ёлка. – Как ты себе это представляешь? Заявиться с обыском? Здрасьте: мы приехали обследовать вашу квартиру... – Ну, во-первых, не квартиру, а дом. Он живёт в частном секторе. А во-вторых, не собираюсь я заявляться. В окно посмотрим, да и всё. Ёлочка наша примечательная, сразу узнаем. И если у него – заберём. – Как? – На месте решим. Лиза поняла – так далеко подруга не загадывала. Первая цель – заглянуть в окно, а там, как покатит. Идея ей не нравилась очень. Она приводила доводы: а что если собака, а если окна высоко? Но Светка заверила её, что сценарий продумала досконально. Это она могла! Они вырулили уже на слабо расчищенную дорогу, которая вела через частный сектор. Навигатор замолчал. Остановили машину возле магазина. Народу не было, и они решили уточнить дорогу у продавца. Но тут из магазина выкатились трое подростков. – Э, пацаны, не подскажите, где тут у вас Чкалова, 16? – попросила Светка. – А что нам за это будет? – конопатый парень смотрел на неё из под шапки-ушанки, подняв подбородок. – Не обижу, – ответила Светка, а Лиза подумала, что для полноты образа, который играла Светка надо было ещё сплюнуть. Мальчишки дорогу объяснили. Светка мотнула головой и направилась к машине. – Эээ! Мадам, а на хлебушек..., – крикнул вслед им отрок. Светка продемонстрировала смачный кукиш и завела мотор. Они ехали крайне медленно, боясь сесть в сугроб. Проехали мимо лесополосы и каких-то сараев. Появились дома. Судя по их номерам, они были совсем рядом, когда машина всё же села. – Подари мне резину на Новый год, Лиз! – ворчала Светка, буксуя. – Поздно, подарок уже куплен и будет ждать тебя под ёлочкой. – Ага, если ёлочка у нас ещё будет. – Да чё ты переживаешь, другую возьмём, едет-то не только наш отдел, – успокаивала её Лиза. – Я за тебя, подруга, переживаю. За жизнь твою личную. Хочу, чтоб ты не стала женой мелкого воришки. – Светка, ты серьезно? Какой женой? Сумасшедшая... Минут двадцать Светка пыталась выехать, но увы... – Не дрейф, подруга. Вон дома, вон машины во дворах. Вытащим потом, а пока пошли пешком, найдём дом. Тут рядом где-то, – оптимизму Светки можно было завидовать. Она предусмотрительно достала из багажника большие валенки, фонарь, пакет с мясом для собак. Думала – брать ли стремянку для подглядывания в окна, но решила, что если понадобится, вернётся. Они выдвинулись. Номера домов тут путались, дома стояли не в ряд. Некоторые глубоко на боковых дорогах, которые из-за снега превратились в тропы или вообще отсутствовали. Освещение шло только из окон некоторых домов. Но один из них вдали горел новогодними гирляндами. Подруги ходили туда-сюда в поисках нужного дома. Елизавета аккуратно ступала по следам подруги. Её ботиночки и обтягивающие джинсы легко вмещались в следы от Светкиных валенок. В конце концов они оказались на боковой тропинке рядом с зарослями, припорошенными снегом. И вдруг... Заросли раздвинулись и перед ними предстало существо небольшого роста в огромной мохнатой чёрной шапке и белом халате, в лапе оно держало стакан со свечой, освещавшей его лицо снизу. Существо ухмылялось демонстрируя ряд огромных белоснежных зубов с клыками. Потом что-то щёлкнуло и существо премерзко истошно заржало и страшным хриплым басом глумливо промычало: – Даавно вас жду! Ха-ха-ха... Светка, слабо ухнув, стала заваливаться в снег, а Лизка завизжала. Это привело подругу в чувства, и она присоединилась к Елизавете, но не визжа, а крича что-то нецензурное. Не сговариваясь они резко развернулись и бросились прочь не разбирая дороги. Лиза обо что-то споткнулась, упала прямо в снег. Светка, хрипло дыша, начала её поднимать. Огляделись. За ними никто не гнался. Когда реализм взял верх, Светка бросила отряхивать подругу и, смешно переставляя валенки, выползла на дорогу, чтоб увидеть происходящее за зарослями: по дороге удалялись подростки, один в мохнатой шапке. Они уже не скрывались, уходили оглядываясь, смеясь и показывая Светке то, что показывать неприлично. У Светки уже не было сил ответить им тем же. Лиза вся промокла. Под джинсы и в рукава попал снег. Она огляделась. Чкалова 16 – увидела она. Этот дом был далековато, но это был тот самый светящийся новогодними гирляндами дом. Надпись была видна издали. Светлана вернулась, ругая пацанов, обещала им повыдергать уши и всё остальное тоже оторвать. – Светка, я домой хочу. Может хватит нам приключений? – Да ладно, сейчас найдём этот загадочный дом. Мы не ищем лёгких путей. – Чего его искать-то – вон он, сверкает. Они отправились по Светкиным следам к кирпичному дому с гирляндой по крыше, и вскоре подошли к высокому забору. Вход был совсем с другой стороны. Пришлось обходить, хотя смысла вроде и не было. Но им повезло. Между соседними дворами была натянута сетка - рабица с калиткой, а соседний забор – совсем низкий деревянный дощатый. Лиза перелезла легко, а навздёванная и нехудая Светка в огромных валенках навалилась на забор пузом и просто упала в сугроб с обратной стороны, набрав снега за шиворот. При этом она ругалась, как сапожник, а Елизавета уже злорадно ухмылялась: так ей и надо, нечего дурацкие идеи воплощать и её втягивать. Было уже темно. Светка немного попритихла и озиралась на каждый куст. – Ты чего, темноты что ли боишься? – вдруг поняла Елизавета. – Нет, просто сельская местность не является для меня привычной средой обитания, – обиженно заметила подруга Калитка была здорово завалена снегом, но открыта. Светка пожалела, что не взяла лопату и сказала, что в следующий раз учтёт. В какой следующий, задумалась Лиза и произнесла: – Грабли — уникальное учебное пособие для неучей! – Что? Какие грабли? А, дошло? Не учи орла летать! – глубокомысленно произнесла Светка, а потом тихо захихикала вслед за Лизой, которая припомнила ей только что свершившийся полёт через забор. Орёл, блин. Они вошли в тёмный довольно-таки обширный сад. Ну, вошли - громко сказано. Светка переставляла свои валенки по направлению к дому, останавливаясь и держа на готове пакет с мясом для собак, Лиза по её следам шла сзади. Оказалось, Светка та ещё трусиха. Когда дело шло к завершающему своему этапу, она вдруг начала трусить. – Окна вроде низко. А может зря мы все это затеяли? Он ведь и подарить ёлку мог, и продать. – А раньше тебе это в голову никак не приходило, нет? – Так может, назад? – Нет уж, голубушка, вперёд и только вперёд. Двигай валенками! И вдруг совершенно неожиданно окружающая темнота растворилась. Белый снег резанул глаза, а большое дерево, стоящее посреди сада осветилось сотней огней. От дома в сад и во двор тянулись нити гирлянд. Весь двор и сад залились ярким светом. Подруги просто застыли в изумлении и не могли пошевелиться. Теперь они были как на ладони – две фигуры посреди светлого сада. В доме зашевелились, хлопнули двери, и из-за угла показался мужик в растёгнутой куртке и с палкой в руках. Он смотрел на них изумлённо и, хоть и видел прекрасно, но спросил: – Кто здесь? Девушки молчали. Как-то не приходил ответ. И вдруг услышали знакомый голос. – Пап, брось палку, девушки, наверное заблудились, – в двери, которая выходила в сад, стоял Максим. – Ага, – глупо тоненьким голоском пропела Светка. – Заходите сюда, – махнул Максим. Пришлось идти в дом. Лиза не знала куда девать глаза от стыда. Они разулись, отряхнули снег. Любезная приятная женщина – мама Максима дала им шерстяные носки. В доме было тепло, пахло елью и выпечкой. – Так как вы в саду-то оказались, – не унимался отец. – Так как? – придумывала на ходу ответ Светка, – Так мы и сами не поняли – как? Максим, вероятно, начал догадываться и, буквально, спас их от объяснений. – Вы, наверное, за лампочками? Не могли дом найти и заблудились, да? – Именно так, – подхватила Светка, – Срочно нужны лампочки! Без лампочек никак. Вот так срочно надо, что нас начальство и послало далеко так. – Да уж, дальше некуда, – подытожил Максим. В углу просторного зала стояла живая ель. Именно ель, не сосна, и не искусственное дерево, которое искали подруги. – А может настоечки? – предложил отец Максима, – Замёрзли ведь. – Вот! Это спасибо! – неугомонная Светка улыбалась, – Мы – на чай, а нам – настоечки! Сразу видно: рады в доме гостям. Я за рулём, а Лизе можно. И Лиза, несмотря на то, что выпивает крайне редко, согласилась. Мысли о том, как они потом объясняться будут с Максимом не отпускали. Сейчас-то он выгородил своих непутёвых коллег перед родителями, а дальше... Потом они сидели за столом, пили чай с булками. Легенда про лампочки прокатила. Светка своим рассказом о том, как искали они их дом, как напугали их местные мальчишки, довела родителей Максима до слёз. Они разговаривали о работе, об их доме, о Максиме. Мать с гордостью рассказала, какой Максим мастеровой. Это он придумал экономичную новогоднюю подсветку дома и двора – загоралась она вся только тогда, когда во дворе появлялись люди. Вот и девушек осветила. Девушки переглянулись. Светке позвонил Крот, докладывал о детях, спрашивал, когда вернётся и ещё что-то там слишком долго рассказывал. Она отошла к окну, разговаривая с ним. Лиза уже думала, что пора бы и выдвигаться – Светку потеряла семья. Но она вернулась к столу цветущая, улыбающаяся от уха до уха и попросила ещё чашку чая. Потом Максим вручил им какие-то лампочки, девушки демонстративно от имени начальства его поблагодарили. Они тепло попрощались с родителями, вышли в засветившийся огнями двор, повосхищались ещё и сели к Максиму в машину. Оказывается повернули они совсем не там. С лицевой стороны домов дорога была расчищена. Они отправились вытягивать машину Светы. Когда остались одни, Максим, конечно, спросил: – Девочки, а правда, зачем вы к нам пожаловали-то? Елизавета аж глаза закрыла, она сидела сзади и могла свалить ответ на сидящую рядом с Максимом подругу. А Светка, ничуть не смутившись, радостным голосом рапортовала: – Дозвониться не могли что-то. Хотели извиниться за то, что обвинили тебя! Нашлась пропажа! Прикинь, её Ритка этим же вечером в магазин вернула, там веток не хватило при сборке. А Ритка ж принципиальная. Ей сказали, что в понедельник только другую привезут, не было больше. А она ж улетела сразу, сообщила только Лене из бухгалтерии, подруге своей. А у той ребенок заболел сильно, на скорой в больницу попали, не до ёлки было, забыла всем сообщить. Так что в понедельник вернётся ёлочка. – Ну и хорошо. Но зря вы в такую даль отправились. Не так уж я и расстроился. Знаю же, что не виноват. – На базу-то едешь с нами? – А как же! Вы ещё удивитесь той иллюминации, какую я вам там устрою. Машину вытянули легко. И как будто по делу, Максим попросил у Лизы телефон – мало ли что в дороге. Девочки выехали обратно. Светка, наконец, пояснила: оказывается, Надежда с работы не могла до них дозвониться, видимо связь появилась только в доме. Историю с найденной ёлкой она сообщила мужу Светы и попросила передать. А вскоре Лизе позвонил Максим: – Как вы, Лиз? – необычайно заботливо спросил он. – Хорошо всё, почти доехали. – Ну и отлично. Слушай, Лиз, тут мама какое-то мясо подозрительное в пакете обнаружила, это вы забыли? Что с ним делать-то? – Ууу, – Лиза задумалась, а слёзы полились из глаз, она больше не могла сдерживаться, – Я перезвоню, Максим, – только и смогла она быстро произнести в трубку, слёзы смеха душили. По зимней городской дороге ехала пятнашка с гогочущими в голос двумя сумасшедшими подругами. В конце концов пришлось припарковаться на обочине. Смех застилал глаза ... А когда поехали-таки, Светка начала опять: – А какой парень-то классный, Лизок! Муж из него будет – зашибись! – Ты опять за своё, Свет! Когда ты успокоишься? – Вот замуж тебя выдам и успокоюсь, – Света помолчала, – Хотя ... Автор: Рассеянный хореограф.

Оля с детьми тогда ехала к матери в гости, и хотела заехать к отцу. Она пересилила себя, наступила на собственную гордость, и по совету матери позвонила ему, мол, я на Алтай еду. Заехать к тебе хочу, увидеть бы тебя. Отец виноватым голосом сообщил, что как раз сегодня на заездку едет, наверное не получится встретиться. Сказал быстро, скороговоркой, и положил трубку. Даже вопросов никаких не задал, не поинтересовался, как и что. Наверное Галя с ним рядом. Он всегда так себя ведёт, когда она возле него отирается. Словно чего- то боится. Ну нет, так нет. Ольга так неловко себя чувствовала, что мысленно ругала себя последними словами. И зачем звонила? Зачем навязывалась? Зачем мать послушала? Ну не нужны они ему, дети- то, так и пусть катится к этой своей... Отец перезвонил через 10 минут, спросил, во сколько она в Барнауле будет. Ольга ответила, что минут через 30 приедут, и автобус до трёх часов ждать придется. - Ну вот, а я в половине третьего приеду. Увидимся, Олька. Ух, как я по вам соскучился, дочь! По тебе, по девчатам! Как на иголках сидела Оля на жестком, неудобном кресле. Никак не могла успокоится, и поминутно глядела на часы, и крутила головой. А вдруг раньше приедет папка? Ну мало ли, всякое бывает. Всякое в голову лезло. Вспоминала Ольга то время, когда жили они большой, дружной семьей, как хорошо им было вместе. Мама, папа, старшая сестра Настя, брат Федя, и она, Олька. Папка всегда ее так звал. Не Оля, не Ольга, а именно Олька. Самая младшая, самая любимая дочь. Нет, и старших своих Семен любил без ума и без памяти, но в Ольке души не чаял. Всегда баловал ее, прощал все шалости и никогда не наказывал дочку, хотя поводов для наказаний было предостаточно. Олька пацанкой росла, про таких еще говорят, мол, оторви, да выброси. Ни дня без приключений, ни минуты без происшествий. Отец только улыбался, глядя на Ольку, да гладил ее по голове, мол, горе ты мое луковое! И в кого ты у нас такая уродилась? Даже с Федькой таких проблем у нас не было, как с тобой! А он ведь пацан, Олька! Олька, прижимаясь к отцу улыбалась, и отвечала, что так она больше не будет, и уже на следующий день всё было по прежнему. Мама на отца всегда ворчала, мол, посадил ты ее к себе на шею, а она ножки свои свесила, да болтает ими. Драть ее надо, как Сидорову козу, а не по головке гладить. Ох, Семка, смотри, как бы все это боком потом не вышло. Она же веревки из тебя вьет, а ты ей потакаешь во всем. Отец только улыбался, мол, ничего, Катя, ничего. Вырастет, и исправится. Когда же ещё озорничать ребятишкам, как не в детстве? Отца она увидела сразу, едва зашел он в здание автовокзала. Олька специально выбрала такое место, с которого видно оба входа. Глянув на часы нахмурилась Оля. 14.40. Сейчас уже посадка в автобус начнётся. Махнув отцу рукой Оля встала и пошла к нему на встречу, держа дочек за руку. Изменился папка, постарел. Какой- то угрюмый, неопрятный, будто замызганный. И очень уставший. Глядя на него и не скажешь, что человек из дома едет, от любящей и заботливой женщины. От матери отец уезжал отдохнувшим, посвежевшим, а тут- будто и вовсе не отдыхал. Словно прочитав мысли дочки, Семен виновато улыбнулся, мол, стройка у нас с Галей, не до отдыха. Устал, как собака, а стройке этой ни конца, ни края не видно. Ну ничего, ничего, Олька, на работе отдохну. Так неприятно кольнули Олю эти слова, что аж поморщилась она. Стройка у них с Галей, не до отдыха! А мама берегла его, холила, лелеяла, пылинки с него сдувала, старалась лишний раз не напрягать, и работой не заваливать, мол, он на работе устал, пусть хоть дома выдохнет, отдохнет. На своих плечах тащила весь дом, чтобы только доволен был Семушка, чтобы улыбался, да жизни радовался. Вспомнилось вдруг Ольге, как они, вдвоем с мамой, перекладывали печку. Отец на заездке был, Настя с Федей уже студенты, а она, Ольга, в школе училась. Ольга тогда дёргалась, психовала, ругалась с матерью, мол, какая необходимость сейчас ее перекладывать? Отец скоро приедет, вот пусть он и делает, а я не обязана. Не женское это дело, да и вообще, зачем тебе муж, мама, если ты всю работу сама делаешь всегда? Ничего не сказала мама. Молча занесла в дом большую оцинкованную ванну, и поставила ее посреди кухни. Ведрами таскала глину и песок с улицы, месила раствор где лопатой, а где руками. Ольга поначалу даже не подходила к матери, сидела в комнате, и дулась на мать, что мышь на крупу. И только когда услышала тихие всхлипывания, стало ей стыдно. И что вдруг на нее нашло? Чего отвязалась она на маму? Неужели переломится она, Оля, если поможет маме? Они тогда за два дня управились, все отмыли, прибрали, и выдохнули. Осталось только побелить печурку, но это уже после, потом, после того, как подсохнет все. Устали конечно сильно, зато результат радовал. Маленькая, аккуратная печка получилась, лучше прежней, и отец, едва зайдя в дом, улыбнулся, мол, вон какая жена у меня, рукодельница! Не только в горящую избу войдет и коня на скаку остановит, но и печку сложит, если надо. Мать тогда зарделась, что маков цвет, разрумянилась, скромно опустила глаза в пол, мол, да скажешь тоже, Сёма! Ну переложила и переложила, что теперь, памятник мне ставить за это? Пойдем к столу, Сёмушка, устал ведь с дороги. Ольга, глядя на мать, аж бесилась. Вот что она все бегает вокруг него, как курица- наседка? Что она кудахчет над ним? К столу, устал с дороги! Как будто ничего и не замечает! Даже она, Ольга, и то всё видит, а мать словно слепая. - Семушка, отдохни! Семушка, поспи подольше! Семушка, не трогай, я сама! Ну конечно, Семушка устал, а мать будто и не устает! Иной раз с ног от усталости валится, зато все сама, все сама, а Семушка пусть спит, отдыхает, он же устал, он же работал! И ничего, что мама тоже на месте не сидит. Работает на ферме, рань- прерань встает, бежит на свою дойку. И дома не присядешь. Хозяйство не просто большое- огромное. Огород, дети. Так всегда было. Отдохни, Семушка, поспи подольше, оденься получше. И что в итоге? Где он, Семушка? Когда объявили посадку, отец неуклюже обнял Ольгу, мол, ну поезжай, дочка, поезжай. Ещё увидимся. Ты там хоть звони почаще, а то совсем ты про меня забыла, Олька. Слезы, такие обидные, горькие, непрошенные, готовы были брызнуть из глаз, и Оля, отвернувшись, зашла в автобус вслед за дочками. Так хотелось ей закричать, наброситься на отца с кулаками и сказать, что это не она про него забыла, а он! Отдалился от них, отодвинул их всех на второй план, забыл, променял на свою Галю. Не закричала, и с кулаками не набросилась. Уже после того, как автобус тронулся, выглянула Оля в окно. Отец стоял, крутил головой, как китайский болванчик, пытаясь взглядом найти её, Ольку. Увидев её, виновато улыбнулся и махнул рукой. И Оля махнула папе. Вот такая вышла встреча. Уж лучше совсем никак, чем вот так. Такой осадок остался неприятный, что ничем его не закусить, и горечь от такой встречи не перебить. Мама тогда вздыхала, и по привычке оправдывала отца. - Ну что ты, Оль! Он тебя любит, дочь. И внучек любит. Просто так сложилось. Не вини его, Оля. - Да как ты можешь его оправдывать, мам? Он же предал тебя! Бросил и тебя, и нас. Внучек говоришь любит? Так любит, что даже дешевенькую шоколадку им не купил. Хоть одну на двоих. - Да разве шоколадками любовь измеряется, дочка? Они у тебя что, шоколада век не ели? Голодные остались оттого, что дед им шоколадку не купил? Вон его сколько, шоколада этого, хоть опой ешь. - Да при чем тут это, мама? Тут ведь не в шоколаде дело. Он их даже не обнял, мам! Тоже мне, дедушка! Почему же ты их и с рук не спускаешь, и сладостями заваливаешь. Не голодные они, права ты, мама, только обидно. До слез обидно. Вот ты его облизывала, пылинки с него сдувала, лишний раз боялась попросить о чем- то. Он от тебя уезжал отдохнувший, холеный, чистенький весь, обстиранный, наглаженный, а сегодня я его увидела- натуральный бомж! И кривляясь, передразнивая отца, Оля сказала: -Стройка у нас с Галей, не до отдыха. Устал, как собака, а стройке этой ни конца, ни края не видно. Как это понимать, мам? -Не паясничай, Ольга! Что бы меж нами не случилось, развелся он со мной, но не с вами. Вы его дети, и вас он не бросал. Ночью Оля ворочалась с боку на бок, и никак не могла уснуть. Вспоминала она и эту короткую, нелепую встречу с отцом, и разговор с матерью. Да, в чем- то мама права. С ними, детьми, отец и правда не разводился. Он от них не отказывался. Они, дети, не сговариваясь, просто объявили отцу бойкот. Мама тогда ругалась на них, объясняла, что так нельзя, что это не правильно. -Это от меня он ушел, не от вас. Чтобы я больше не слышала таких разговоров, ясно? Отец он вам, какой бы ни был, а отец. Другого не будет. Разговоры тогда и правда были разные. И если Настя с Федей хоть как- то сдерживали себя, фильтровали слова и подбирали выражения, то эмоциональная Ольга в выражениях не стеснялась совершенно. -Предатель! Кобе...ль несчастный! Да я с ним после такого не то, что здороваться не буду, я вообще знать его не хочу! Нет у меня больше отца! Лучше никакого, чем такой! Отец ушел тогда, когда Олька поступила в колледж. Просто приехал со своей заездки, и не глядя матери в глаза молча стал собирать свои вещи. Мать, которая давно уже обо всем знала, тоже молчала, и только Олька рвала и метала. -Как ты так можешь, папа? Тебе самому от себя не противно? Вы же семьями всю жизнь дружили, и вот так, да? И что, будешь теперь со своей вороной жить, как ни в чем не бывало? А что, ты хорошо пристроился! Дома мама тебя ждёт, а на вахте твоей с соседкой зажигаешь. И идти далеко не надо. Всего- то и надо, что через дорогу перейти к своей новой мымре! Неужели поприличнее никого найти не мог? Она же старая, страшная, и гулящая! Да вся деревня знает, что она после смерти дяди Васи как прости... Договорить Олька не успела. Отец, который за всю жизнь и пальцем ее не тронул, со злости отвесил ей такую пощёчину, что аж в ушах у девчонки зазвенело. Не заплакала Оля. Со злостью глянула на него, и сквозь зубы процедила: - Никогда тебя не прощу, понял? Помирать будешь, а не прощу! Забудь, что дочь у тебя есть! Семён стоял, как в воду опущенный. Горела рука после пощёчины, щемило сердце и щипало глаза. И что на него нашло? Ведь права была Олька, во всём права. Кобель он и есть. И за что ударил дочку? За то, что правда глаза сколола? Загулял на старости лет, с соседкой на вахте закрутил, да так, что мозги отключились. Влюбился, как мальчишка, ушёл от родной жены к соседке, с которой и правда всю жизнь дружили. Ведь никогда он себе такого не позволял, а тут не сдержался, ударил дочку. Отчего- то думал он, что перебесится Оля, поймёт его, простит. Ребёнок ведь, не будет же вечно она на него злиться. А слова- да чего в порыве гнева не скажешь? Оля обиделась не на шутку. Даже не на то, что отец ушёл из семьи к этой прости господи. Это и правда их дела, сами они с мамой пусть разбираются, не дети малые. Пощёчину эту незаслуженную не могла она ему простить, своё унижение и обиду. Уж как мать её уговаривала, мол, прости ты его, Оль! Ну не хотел он так! В сердцах так вышло, ты сама виновата. А то, что ушел- так Бог им судья. И Ольга, исподлобья глядя на маму, сквозь зубы говорила: -Не хотел бы, не ударил. Никакая моя вина его поступка не оправдывает. да и в чем я там виновата? В том, что он на старости лет загулял, да к этой своей ушел? не прощу! Семен пытался поговорить с дочкой, помириться, но увы, безуспешно. Закусила Оля удила не на шутку. Ни деньги от него не брала, ни вещи. Все лето травы лекарственные собирала, чтобы на свои деньги себе одежду купить, чтобы ничем ему не быть обязанной. Вскоре эта его Галя продала свой дом, и уехала. Купили они с Семеном дом в пригороде Барнаула. Больше в деревне отец не появлялся. Поначалу он еще пытался наладить с дочкой контакт, звонил ей, но Оля слово свое сдержала, и с отцом общаться отказалась. Настя с Федей, глядя на младшую сестру, только головами качали. Ну до чего же злопамятная Ольга у них! До чего же принципиальная! А Ольга, усмехаясь, отвечала, мол, конечно, не вам же по физиономии от любящего папочки прилетело! Как- то незаметно пролетело время. Выросла Ольга, повзрослела. Даже обида на отца немного притупилась, и она стала общаться с ним по телефону. Правда общение это было какое- то натянутое, без былой искренности. Ну хоть так. Не даром же говорят, что худой мир лучше доброй войны. В следующий раз закусила удила Оля тогда, когда собралась замуж. Отец, получив приглашение в красивом конверте тут же позвонил Ольге, мол, а что, только одно приглашение? Оля поначалу даже не поняла, что отец имеет ввиду. Рассмеявшись, она сказала, что если ему одного мало, она и сто ему пришлет. А отец, нервно кашлянув, сказал, мол, мне и одного хватит, зачем мне два. А где пригласительное для Гали? -Для Гали? Ты как себе это представляешь, папа? Чтобы на мою свадьбу ты заявился с этой своей? А может мне тогда маму не приглашать? Нет, ну а что? Зачем там мама, мы лучше ворону твою позовем, правда? Отец тогда разозлился, мол, да прекрати ты паясничать, Олька! Зови ты кого хочешь, но я без Гали не могу поехать, понимаешь? Мы семья, она жена мне, и будет не очень красиво, если я поеду один, без нее. -А я для тебя тогда кто, папка? Она семья, жена, а я кто? Бывшая дочь от бывшей жены? Не хочу я ее видеть на своей свадьбе, понятно тебе? И ты не приезжай, не надо ворону нервировать. Отец и правда не приехал. Может и правда заболел, а может просто отговорку придумал, чтобы свою Галю не обидеть. Зато обиделась Оля. Она- то ждала, надеялась, что отец приедет, а он! И мама хороша, как всегда оправдывала его, мол, ну что теперь, Оля? Когда у Оли родилась Сашка, отец приехал сам, один. Шутка ли- первая внучка! Настя- карьеристка, от нее внуков не дождешься, все работа одна на уме. Федька- оболтус великовозрастный, все ищет идеальную женщину. Вот Олька молодец, внучку ему, Семену, подарила! Хорошо тогда посидели. Хоть и ненадолго заехал отец, но поговорили душевно, вспомнили, как жили. Даже не поссорились. Отец обещал, что будет почаще заезжать, мол, да что тут, от Барнаула до Кемерово расстояние не большое, буду на вахту чуть раньше выезжать, да к вам в гости забегать, поди не выгоните? Оля радовалась, что лед в отношениях треснул, тронулся. Улыбалась, обсуждала с отцом маршрут, как будет проще добираться. -Так тебе на вахту и из Кемерово можно ехать, не обязательно в Барнаул возвращаться. Ты приезжай, папка, мы будем ждать. Отец и правда приезжал. Целых два раза. А потом то одно у него, то другое. То Галя заболела, то времени мало, да и вообще, отдохнуть дома, с женой, подольше охота, надоели эти покатушки. И по карману бьет. Как может бить по карману пятисотка, потраченная на билет, Оля не понимала, зато прекрасно понимала то, что эта его ворона всеми силами отваживает его от семьи. Ну не нравится ей то, что он общается с дочкой, вот и пыжится. Наверное, своего она добилась, ворона эта. И по телефону общение было так себе, и лично встретиться не получалось. Оля поначалу ещё пыталась напрашиваться к отцу в гости, а потом, после той последней встречи на вокзале в Барнауле все свои попытки прекратила. Ну не хочет человек общаться, значит так надо. Насильно мил не будешь. А ведь младшую свою внучку, Иру, отец тогда впервые увидел вживую. До этого только на фотографиях и видел. Да и Сашу тоже видел он в последний раз много лет назад, когда вот так же проездом заехали они к отцу. Сейчас Оля немного нервничала перед встречей с отцом. Шутка ли- семь лет не виделись. Сам он их в гости зазвал, когда узнал, что они на Алтай едут, в отпуск, к маме в гости. На своей машине. -Вы заезжайте, Олька! Погостите хоть пару дней, пока я дома. Я хоть на тебя погляжу, на внучек. Посидим, поговорим, а то совсем стали как неродные. На озеро съездим, шашлык, банька. Оля, помолчав немного, сказала, что заедут. На обратном пути. -Я на заездку уеду, не получится на обратном пути, дочь. -Сколько ты ещё будешь на свои заездки кататься, пап? Ведь не мальчик уже, на пенсии, а всё тебе денег мало. Отец, вздохнув, сказал, словно оправдываясь: - Так стройка же, Олька. Будь она неладна! Все соки из меня выжала, и ни конца ей, ни края. Видела же, какой дом мы купили, и какой он стал. Хоромы! Сейчас вот территорию облагородим, да мебель Галка обновить хочет. Тогда и брошу, на отдых уйду. И Оля, не сдержавшись, закричала. - Опять эта Галка, папа! Галка хочет то, Галка хочет это, а сам ты что хочешь? Ворона она, эта твоя Галка! Сведёт она тебя в могилу раньше времени, а сама будет жить, да улыбаться. Чем ближе подъезжала Оля к дому отца, тем больше нервничала. Нет, отца она хотела увидеть, поговорить с ним. Но с этой вороной встречаться совсем не хотелось. Может зря она отцу пообещала, что с ночёвкой останется? Посидели бы часок, да к маме. Отец их ждал на улице. Вместе с Галей. Стояли они у калитки, и смотрели, как паркуется машина, как выходит Оля, ребятишки, Олин муж. Отец даже шага не сделал в сторону дочери, стоял, как истукан, словно боялся отцепиться от своей Гали. Обросший, с длинной, неряшливой бородой, в растянутых домашних штанах и мятой, растянутой футболке. Постаревший, осунувшийся, какой-то весь потухший и уставший. Зато Галя цвела и пахла. В красивом новеньком платье, с макияжем на румяном лице, она глядела на Олю прищурившись, и кривила свой ярко накрашенный рот в фальшивой улыбке. Ворона и есть. -Проходите, гости дорогие. Небось устали с дороги- то? А я там стол собрала, накрыла, наготовила кой- чего. Особо- то не до жиру, дорого нынче все, но, чем богаты, уж не обессудь, Оля. -И вам здравствуйте, тетя Галя. За столом царила напряженная обстановка. Запах чеснока разъедал глаза. От него тошнило, свербело в носу, и хотелось выйти на воздух. Такое чувство, что этот чеснок Галя чистила всю ночь, чтобы весь дом пропитался этим запахом. Молчали девочки, молчал Олин муж, молчал отец. Оля тоже молчала, и только Галя щебетала без умолку, делилась своими планами на будущее, и хвасталась покупками, мол, вон, не хуже людей мы живем, все у нас есть с Семой, хоть на старости лет как человек поживет, не то, что раньше. Оля не притронулась к еде. Девчонки тоже вяло ковырялись в тарелках, делая вид, что едят. Чеснок этот...Даже хлеб, лежащий в корзине, и тот был густо обмазан чесноком на манер пампушек. -А что же ты не ешь, Оля? Я гляжу, что ты, что муж твой, что девочки- сидите, лица сквасили, носы воротите от еды. Брезгуешь мной, да? Все никак успокоиться не можешь, что отец твой меня выбрал? Так уже давно успокоиться пора, столько лет прошло! Пора бы понять, что не вернётся он к матери твоей. -А что- то без чеснока тут есть? Пап, ты же знаешь, что я чеснок не ем, тем более в таких количествах. -Зато папа твой ест! Так ест, что аж за ушами трещит! Ест, и нахваливает, и спасибо говорит, и добавку просит. Нравится ему, хорошо я готовлю, вкусно, не то, что Катька. Оля, проглотив обиду, сидела за столом с каменным лицом и молчала, сама себя успокаивая. Не для того она к отцу ехала, чтобы с вороной этой скандалить. Отец, молча глядя то на жену, то на дочь, втягивал голову в плечи, стараясь стать маленьким и незаметным. Галя раздраженно встала, и начала убирать со стола, что-то бормоча себе под нос. Оля, чтобы не мешать ей, тоже встала, и кивнув головой мужу и дочкам, вышла на улицу. Отец пошел вслед за ними, и Галя, бросив все дела, тоже побежала следом. -Что не стрижешься, папа? Смотри, какие лохмы торчат! И борода эта...старит она тебя. -А что тебе опять не нравится, Оля? И прическа у отца, и борода- все у него хорошо. Модненько, брутальненько, так многие сейчас ходят. -А футболка мятая и штаны, что до дыр застираны, это тоже по последней моде? -А что футболка? Чем тебе футболка не угодила? Нормальная футболка, хорошая. Все у отца есть, не то, что с Катькой! И одеть, и обуть, и на стол поставить. Вот что он видел, когда с ней жил? -С мамой папа видел чистые, глаженые вещи, вкусную, свежую еду, уважение и отдых. И право голоса имел. И вообще, вы вроде как со стола убирали? Вот и идите себе, убирайте дальше. Я не с вами разговариваю, а с отцом. Или что, он без вашей указки и слова сказать боится? Галя стояла, хлопала глазами, и шумно дышала. Молча. И отец, виновато глянув на жену, тут же строго глянул на дочь, и сказал первую фразу за все время. -Ну зачем ты так, Ольга? Все у нас с Галей хорошо. Она и готовит, и стирает, и убирает. А мятое- так я сам надел, она и не видела. Всё у меня есть. И одеть, и обуть... Ольга. Не Олька, не дочь, а Ольга. Грубо, агрессивно, брутально, что уж. Хмыкнув, Оля повернулась к мужу и спросила: -Ты отдохнул, Слава? Ну что, дальше поедем? А то время уже много, не успеем посветлу доехать. Спасибо тебе за прием, папа. За хлеб, за соль, за чеснок. Рада была увидеться. Слава понял Олю с полуслова. И девочки поняли. Старшая, Саша, с благодарностью глянула на маму, взяла за руку младшую, и пошла к машине. Словно ожил отец. Словно понял, что что- то сделал не так. Растерянно глядел он на довольную Галю, которая ехидно улыбалась, добившись своего. На дочь, которая уже подходила к машине. На внучек, таких уже больших, которых даже не обнял он, не прижал к себе. На зятя, которому даже руку не пожал. -Оль, а вы что, уезжаете уже? Так а погостить? На озеро съездить, шашлыки там, картошка на костре... С такой болью во взгляде смотрела Оля на отца, что не выдержал мужчина этот взгляд, отвернулся. Ни слова не сказала Оля, промолчал и отец. Громко хлопнули двери в машине, тихо заурчал мотор, плавно поехала машина по дороге. Никто не выглядывал в окна, не махал рукой отцу и деду, не сигналил на прощанье. -Олька, да как же это? Банька, шашлык, озеро. Да что же ты, дочь? Гостинцы! Гостинцы- то внучкам забыла, Олька! Я вот, купил тут внучкам... Машина уже скрылась за поворотом, когда Семён выскочил из дома, прижимая к себе нелепого розового зайца и кислотного цвета ёжика. - Как же это, Олька? Я вот... Внучкам купил... Галя потянула мужа за край футболки. - Ну что ты тут расшаркался перед ними? Озеро, шашлыки, банька, гостинцы! Твою жену оскорбили, а ты! Нет бы заступиться за меня! Тьфу! А я ведь говорила, я говорила, что плохая эта затея! Змея эта твоя Ольга! Спит и видит, как нас с тобой развести! Нужен ты ей, как собаке пятая лапа! Пошли домой, чего стоишь, как истукан? Хотел Семён сказать Галке, чтобы закрыла она свой рот, чтобы отстала от него, чтобы шла она куда подальше со своим этим чесноком, который специально напихала везде, где только можно, но не сказал. Чего уж теперь-то? Какой смысл в тех словах? Всё у него есть. И дом есть, и одеть, и обуть, и на стол поставить. Только уважения нет. Семьи нет. Нет любви и заботы. Детей старших нет. Внучек нет. И дочери нет. Младшенькой и любимой. Есть бывшая дочь от бывшей жены, и виноват в этом только он. Автор: Язва Алтайская. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Те, темно–зеленые, с большими, колючими пупырками, только что с грядки, брызгали на доску ароматным, прозрачным соком и сыпали вокруг блестящими семечками. — Вить! Витя, сходи в парник, помидорчиков принеси. Витя! Не слышишь, что ли?! Надя, всегда строгая в запале кулинарного буйства, выглянула из кухни. Её муж, Виктор, сидел в кресле и, подключив наушники к телевизору, двигал губами, тянул ноту, потом резко обрывал, морщась и запрокидывая голову в унисон Высоцкому, что, строго глядя на Виктора с экрана, перебирал струны гитары. Надежда, улыбнувшись, подошла к мужу сзади, хотела его испугать, неожиданно положив свои холодные руки ему на плечи, но Витя быстро повернулся и, обхватив жену за талию, встал, отбросил наушники и начал кружить её по комнате. — Ну перестань, Витька! Да поставь ты меня на место! Ты, что, выпил? Уже?! — А вот не поставлю. Не пил, успокойся. Терплю, потом за здоровье жениха и невесты будем тосты говорить… Всё равнооо я отсюююда тебяяя заберууу в светлый терем с балконом на море! Он всё кружил и кружил её, напевая, а Высоцкий давно уже отвернулся, смущаясь их поцелуев, но тут к калитке кто–то подошел, звякнул засовом. — Анька приехала. Ну всё, Вить, закругляемся. Сходи, говорю, в парник, помидоры принеси. — Ладно… Помидоры так помидоры… Никакой романтики, живу, как в пещере! Виктор, переобувшись, вышел во двор. — А, Анечка, привет, родная! Как доехала? Дай, поцелую, и иди, матери помоги. Она там опять деятельность развернула. Мужчина кивнул девушке, что, поставив рюкзак на скамейку, сняла ветровку и потянулась. — Ну, она развернула, пусть она и делает. Я отдыхать приехала. — Ань, ну ты же знаешь, сегодня Саша приедет, мать хочет стол накрыть, посидим, попразднуем. Отдохнешь ещё! И вот еще что, — Витя подошел к дочери, положил ей руку на плечо и тихо добавил: — Давай сегодня без выкрутасов, а? Не ляпни там чего, ладно?! Мама и так волнуется, пусть всё закончится миром, а? — Папулечка, миром никогда в этой семье ничего не заканчивается. И паршивая овца у вас – это я. Так, может, мне и не приходить за стол? Ну, чтобы не портить торжество? Сашенька пусть сидит спокойно, ты и мама тоже не дергайтесь. Я у себя поем. А могу уехать. Хочешь, я уеду? Чтобы уж наверняка… — Перестань, Аня! Анюта, ну, не обижайся. Просто я знаю, ты у нас за словом в карман не лезешь… А сегодня устрой, пожалуйста, тихий час. Ради… — Ради Сашеньки, правильно я поняла? Ну, окей. Не бойся, я постараюсь. Мама! Мама, я приехала, привет! Аня, взбежав на крыльцо, распахнула дверь и, скинув босоножки, вошла в дом. Виктор, вздохнув, пошел по тропинке к стеклянному, с высокой крышей парнику. Там, в царстве влажного парения млели от жары кустики помидоров. Жирненькие стебли, привязанные к подпоркам, были увешены небольшими, зеленовато–розовыми плодами. Блестящие восковыми бочками помидорки, один богаче другого, так и просились на холст. Сесть бы сейчас, разложить краски, забыть обо всём и писать это чудо. Ведь чудо же! Из семечка такие пузанчики выросли, раздались вширь, сверху будто пресобрались в складочки, и теперь висят, таращась на улицу, и ждут своего часа. Витя сорвал несколько плодов, вдохнул аромат, особенный, редко встречаемый у покупного овоща, поправил чуть завалившийся кустик с перцами и поспешил обратно, проконтролировать Аньку, пока она своими настроениями не испортила праздник. Аня была младше брата на восемь лет. Сашка уж в первый класс пошел, когда Надя забеременела. Аня родилась летом, скоро у неё день рождения. По этому поводу в семье тоже устраивали праздник, но он будет позже, а пока – смотрины… — Ну вот, что выросло, то выросло, — Виктор положил на стол помидоры и внимательно посмотрел на дочь. — Что ты имеешь в виду? — усмехнулась Аня. — Хватит болтать, ускоряемся, дорогие мои, они к часу обещались приехать!.. — Барин к часу обещались быть, а челядь еще двор не убрала, скотинку не почистила, коровы не доены, куры не пуганы… — Аня, схватив огурец, хрумкнула им, довольно зажмурилась и улыбнулась. — Негоже к приезду барина лясы точить. А ну за работу! — Тоже мне, разговорилась! Бери, вот, лучше метёлку, дорожки подмети! Косили вчера, зеленушку так отец и не собрал! — Надежда посмотрела на часы. — Быстрее!! Вот–вот Сашка приедет! Аня, закатив глаза и, присев в реверансе, пошла к сараю, где, черенок к черенку, стояли садовые инструменты. Виктор любил везде порядок. Нагромождения вил, лопат и граблей не допускал, всему отводил своё место. — Па! А Санёк не говорил ничего про эту… Ну, про невесту? — спросила девушка, двигаясь вдоль дорожки и сметая уже пожухлые стебельки остриженной травы к цветам. — Что за фруктоза такая? — Нет, ты же знаешь, он скрытный, пока точно не будет знать, что дело выгорит, никогда не скажет. Просто потом поставит перед фактом, что вот, мол, жена моя, прошу любить и жаловать. — Да ладно! Маму удар хватит от таких крутых поворотов. Как так можно?! — Вот и посмотрим. Ты б перчатки надела, руки натрешь! — крикнул Виктор дочери, но та только отмахнулась. Вот еще, будет она, как какая–то белоручка, прикрываться… Аня, потерев спину, оглядела сад, чистые, ровненькие плиточные дорожки, ряды маргариток, точно огоньки взлётно–посадочной полосы, ведущие к дому, и сам домик, небольшой, в две доски, «летний», с коньком в виде голосящего петуха, с кружевами наличников и изящными перильцами у лестницы. Отец делал. Всё, что здесь сейчас есть – и дом, и банька в углу, на краю оврага, и сарай, в котором, при желании, вполне можно было жить, – сделано руками Виктора. Стройку затеяли, когда Ане было двенадцать. Она приезжала с отцом на дачу, помогала таскать песок, подавала гвозди, разогревала им с папкой на плитке обед, а потом, на ватных ногах, ехали домой. Электричка ползла медленно, подолгу простаивая на станциях, но Аню с Виктором это не раздражало. Они, привалившись друг к другу, закрывали глаза и слушали соловьев. А те, как будто специально, подлетали поближе к шумным станциям и пели, пели, пели, заявляя о своём намерении завоевать сердце юной соловушки. — Соловьиные свадьбы нынче! Ох, соловьиные свадьбы! — жмурясь от удовольствия, вздыхал Виктор. Плечи его ныли, руки то и дело дрожали от дневной работы, но это было скорее приятно, ведь дом строит, свой дом, для семьи, для Сашки и Анютки – наследников… Для Надюши… Надежда на стройке появлялась мало, то работала, не в силах вырваться даже на выходные, то погода была плохая, и тогда женщина отсиживалась дома. Виктор не обижался. Он вообще к тому времени понял, что привычки другого, сколь бы они для тебя не были странны и неудобны, изменить трудно, чаще только до скандала дело дойдет, чем изменится Надя, так что закрывал на многое глаза, довольствуясь тем, что было в Надежде хорошего, доброго. Достроив дом, Витя ввел туда жену полноправной хозяйкой, внутренним убранством она уж руководила сама. А Виктор переключился на сад, высадил яблоньки, отвел место под огород, навез хорошей, жирной, черной, точно сама ночь, земли, выстроил парник. Каждое стеклышко сам прилаживал, продумал систему полива, форточки, грядки железными планками укрепил. Надя рассадой занималась, а вечером, если время было, растянув длинные, тяжелые шланги, обдавала веером прохладной воды молоденькие кустики смородины, словно горошинками, утыканные черными, красными и белесо–желтоватыми, с сухенькой мошкой на конце, ягодками, крепкие побеги лука, солдатиками торчащие из грядок, петрушку, весело сгрудившуюся в шумную кучку и кивающую кудрявой головкой, высаженную в клумбы бегонию, стелющуюся по земле настурцию, чьи цветки пестрыми граммофончиками выглядывали из–под широких, похожих на расправленную юбочку балерины листов… Много помогала Аня. Она любила дачу, приезжала сюда, чтобы, закрыв глаза и вытянувшись в гамаке, чувствовать, как дышит сад, шмелиным жужжанием проносится мимо летний день, трепещет на ветру тонким серебром паутины и кивает, роняя на землю спелые, слишком тяжелые для молодых яблонь плоды… Сашка приезжал редко. Сначала, пока Виктор строил дом, Александр служил в армии, потом, вернувшись, учился, гулял с друзьями, маялся неприкаянностью своей души, проводя лето в поездках на море в компании товарищей. Так и жили. И вот теперь Сашка сообщил, что везет на знакомство свою подругу, намекнул, что принял уже важное решение и хочет сообщить о нём родне. Надежда, взволнованная, радостно–растерянная, накануне бегала по магазинам, закупая продукты, дёргала Виктора, паникуя из–за мелких неприятностей и неудач. Пирог в духовке не поднялся, погоду обещают дождливую, соседи, как назло, затеяли ставить забор, вырубили кусты по границе участков, и теперь всё застолье будет на виду, на обозрение чужим людям. — Да ну что ты вся издергалась–то?! Живи спокойно, пусть девочка увидит, что мы нормальные, обычные люди! А то затеяла рыбу красную покупать, соленья, деликатесы!.. Может, еще царский фарфор раздобудем? Да ты, возможно, её больше и не увидишь, эту гостью, а уж вся на нервах! — Как так не увижу? — растерянно замерла Надя с кочаном капусты в руках. — Ой, ерунду не говори. Саша ясно сказал, невесту везет. Всё, надо капустку «Провансаль» сделать, не мельтеши тут! Виктор пожал плечами, схватил из миски горстку белых, чуть суховатых на его взгляд, полосок капусты и ушел на улицу, делать дела. Гости гостями, а кусты сами себя не обрежут!.. — Витя! Витя, куда ты ушёл?! Душистый перец забыли! А я говорю, забыли, сбегай в магазин, срочно! Витя… И хлеба купи! Чёрного, бородинского! Ну и что, что никто не любит? А вдруг Сашина девочка только его и ест?! — Пап! Еще пивка и воблы! — добавила Аня, стоя у калитки и жуя веточку укропа. — Зачем, дочка? Что за ерунду ты говоришь? — Надежда нахмурилась. — У нас так не принято! — А вдруг у Сашиной девочки принято? Надо всё предусмотреть! Соседка, Елизавета Владимировна, с любопытством следила за суетой на участке Рюмкиных. — Надюш, мож, помочь чем? Что творится–то у вас? Виктор уж третий раз мимо нашей калитки проходит, с авоськами… Свадьба что ли? — Ах, вечно она свой нос везде суёт! — бросила ножик на стол Надежда, повернулась и, улыбнувшись соседке, громко сказала: — Нет, Лиза, всё хорошо, помогать не нужно. Просто сын приезжает, вот, хочу побаловать. — Да? А к нам завтра приедут сваи ставить, хотим к домику веранду приделать. Шумно будет. Ничего? — Да ничего! Конечно ничего! Надя уже сто раз пожалела, что разрешила порубить кусты черной рябины, что до этого закрывали жизнь Рюмкиных от пристального взгляда Елизаветы Владимировны. Лиза всегда была любопытна и слишком проста в своих вопросах. Ссора ли у соседей, радость ли – всегда поинтересуется, а то и совет даст. Что с урожаем, чем поливаете огурцы, как справляетесь с жарой – всё она должна была знать. Надя так не привыкла. Она любила покой и тайну – во всём. Плохо или хорошо, радость или печаль, слезы или смех – пусть это будет только её, занавешенное от чужих людей плотными, тяжелыми шторами, бытие. А Лиза, наивная душа, подглядывала через щелки за чужими жизнями, да и своей не стеснялась. Рюмкины всегда знали, что произошло на этой неделе в Лизонькиной семье, кто звонил, что сказал, где был весь четверг муж Лизы, Николай… Виктор как будто и не замечал этого, а Надя качала головой и уходила подальше, вглубь дома, прячась за тонкими стенами своего дощатого укрытия. Вот и сейчас Лиза стояла у клумбы с розами, делая вид, что нарезает цветы для букета, а сама так и следила взглядом, куда пошёл Виктор, что делает Аня, и как там дела на кухне у самой Нади, тем более что кухня выходила на соседскую сторону большими панорамными окнами… — Вот делать человеку нечего! — пробурчала Надя и в который раз попробовала салат – не пересолила ли. — Да пусть глядит, жалко, что ли? — весело подмигнул соседке Витя. — Скоро возведет забор, сама пожалеет. — Поскорее бы! — покачала головой женщина и сунула в руки мужа блюдо с нарезанными тонкими ломтиками яблоками. — Потемнеют же, куда ты спешишь? — удивился Витя. — Нет, я их лимоном сбрызнула. Не потемнеют. Надо ж тебе чем–то закусывать! — сварливо отмахнулась от него Надежда и поискала глазами Аню. — Да где она ходит? Помощница, тоже мне! — На пруд, вроде, ушла. Я видел, как выходила на улицу, а там… … Стол накрыли в саду, под натянутым тентом. Надоедливые пчёлы сновали туда–сюда, так и норовя засидеть своими тонкими лапками богатые яства. Некоторые, особенно ловкие, уже уносили кусочки засахаренного мармелада, тоже, видимо, решив устроить себе праздник… — Мам, ну что, рыбу нести? — Аня, с бутербродом в руке, высунулась из окошка. Надежда, поправляющая графины с соком, вздрогнула. — А папа сказал, ты купаться ушла! — Не, вода зацвела, говорят, экологическая катастрофа. Я не стала. Так что с рыбой? — Кто говорит? Что за ерунду ты несёшь? Рыбу пока рано, жарко. Сходи к воротам, глянь, не едут ли. Саша говорил, такси они хотят взять, а то от станции далеко идти… — Не пойду я! Больно надо. Далеко им, видите ли! Совсем Сашка обленился! Аня, дожевав бутерброд и положив себе ещё три с праздничной тарелки, ушла к себе, на мансарду. Скоро оттуда послышался голос Высоцкого. «Эх, раз! Да еще раз. Да ещё много, много, много, много раз…» — разрывался хриплый голос певца и вторящий ему тонкий, нежный Анин, в тембре сопрано. — Моя девка! Ох, моя! — довольно хмыкнул Витя, успевший перехватить рюмашку и теперь приплясывающий под любимую мелодию. В общем–то весь этот дом был собран под Высоцкого. Витя включал его с утра и молотил по доскам, забивая гвозди, потом, устав, садился с Аней на брус, сваленный тут же, у фундамента, и опять был Высоцкий. Аня больше всего любила его песню про волков. Она вгоняла двенадцатилетнюю девчонку в какой–то транс, аж мурашки бежали по спине, а резкий, обрывистый после каждой строфы, крикливый голос, вырывающийся из динамика магнитофона, завораживал, не давал покоя даже во снах. Соседи стонали, ругались, потом смирились. Никто не знал, что тот период времени был для Виктора тяжёлым, страшным, будто сердце разорвали на клочки, а оно всё еще пытается биться, заходясь всхлипами… … — Аня! Анюта, сделай потише, прошу тебя! Голова раскалывается! — Надя поднялась по лестнице и теперь стучала в комнату дочери. — И вообще, спускайся вниз, поможешь! Аня, не спеша встав с кровати и еще минут пять постояв у окошка, хотела уже спуститься, но тут увидела со своей верхотуры, как по дороге к их дому едет такси. — Сашка! Сашка приехал! — скатилась девушка по лестнице вниз, босиком выскочила из дома и побежала к калитке. — Сынок! Витя, Саша приехал! Витя, да где ты там! — Надежда, сорвав с себя фартук, тоже пошла вперед. Когда сын последний раз навещал родителей? Звонил почти каждый день, а вот приехать… Недели четыре назад, кажется. Саша давно жил самостоятельно. Он работал, снимал квартиру напополам с товарищем, к себе никогда не приглашал. Александр вышел из машины, потоптался, вынимая из багажника какие–то вещи, потом, словно опомнившись, обошёл автомобиль и открыл дверцу за водительским сидением. Надежда замерла, рассматривая гостью. А та, белокурая, в свободном, летящем платье и сандалиях, осторожно высунулась из машины, выпрямилась, разминая спину, и улыбнулась. — Ах, Саша! Какой тут воздух! — пролепетала она. Аня, уже готовая, было, броситься на шею брату, скривилась. — А невеста–то, кажись, на сносях! — грубовато и нарочито громко прокомментировала она. — Удались смотрины! Девушка сложила руки на груди и, ухмыляясь, поймала взгляд Саши. — Ну, привет, сестрёнка. А ты, я смотрю, наблюдательная. Папа, мама, знакомьтесь, — Александр подвел к родителям свою попутчицу, — это Даша. Надя, испуганная, побледневшая, растерянно кивнула, Виктор, нахмурившись, пожал протянутую ему Сашей руку. — Очень приятно, Дарья. Проходите, мы вас ждали… — пролепетала хозяйка и, стараясь не встречаться с гостьей глазами, отошла, пропуская ребят. Елизавета Владимировна, приподняв брови и оттянув вниз губы, пошлёпала в дом, сообщить мужу, какой сюрприз подготовил Александр своим родителям. Сама–то она была бездетна, поэтому вопросы продолжения рода её касались только постольку–поскольку. Даша, провожаемая парнем, зашла в дом, там молодые немного пошушукались в комнате, вышли и сели за стол. — Угощайтесь. Проголодались с дороги–то, наверное! — тихо приговаривала Надя, раскладывая салаты и протягивая всем тарелки с нарезками. — Тут у нас всё есть, и солененькое, и копчёное, выбирайте, Даша, на свой вкус. Молодежь кивала, скромно вытаскивала вилкой кусочки и. положив их на свои тарелки, замирала, как будто ждала команды, чтобы можно было уже во всем признаться. — Так, а по какому поводу банкет? Я сорвалась, приехала, а друзья мои сегодня на банджи–джампинг звали… Ради чего я пропустила всё это? Саш, скажешь? — Аня, прости, не поняла, куда ты хотела пойти? — Виктор нахмурился. — Прыжки с моста на резинке, папа. Это так круто, ты себе не представляешь! — А… Ну, я думаю, что это примерно то же, что испытываю я сейчас… — протянул Витя и повернулся к сыну. Надя тоже как будто в эту секунду сиганула с моста, высоченного, сплошь из бетона, прыгнула, а страховка подвела, и вот она, бедолага, теперь летит вниз, не зная, как войти в воду, не переломав шею. В ушах звенит и от выпитого глотка вина, и от жутко стучащего сердца, и от страха того, что будет впереди. — Итак, как заметала наша Анечка, Даша ждет ребенка. Я отец. Мы хотим пожениться до родов. Вот, собственно, и всё. Александр накрыл ладонью лежащую на столе руку невесты. — Даша, а давно вы вместе с моим братом? Просто не скоропалительное ли решение вы принимаете? Ребенок, конечно, обязывает, но… — Аня, мелко–мелко нарезав огурец, теперь делала из него и кусочков колбаски канапе. Даша подняла на неё свои ангельски голубые глаза, чуть улыбнулась. — Мы живём с Шурочкой уже три года, я не думаю, что здесь имеют место случайности и необдуманные поступки, — пожала она плечами. — Как три года? То есть это тот самый товарищ, с которым ты напополам снимал квартиру? — уточнил Виктор. — Забавно! Конспираторы… — Нет, сначала, действительно, был Лёнька Ермолаев. Потом он съехал, Даша переехала ко мне. Да, собственно, это неважно. Мы подали заявление, распишемся, никаких торжеств не надо, Даша плохо себя чувствует. — Ну надо думать! — скривилась Аня. — В её–то щекотливом положении… — Аня, хватит! Будь сдержаннее! — строго приказала Надежда, потом, вскочив, сказала, что пойдет за горячим, и исчезла в доме. Там, попив воды и немного отдышавшись, она встала у окна и, прищурившись, следила за Дашей. — Узнала? Возможно, ей тогда было четырнадцать, уже не ребенок, всё понимала… Но как же так?! Столько в мире женщин, а Саша выбрал её? Как встретились?.. Нет, наверное, не узнала… — кивнула своим мыслям Надя, вынула из духовки накрытые фольгой куски мяса и замерла. …Её прыжок затягивался… Резинка уже давно отскочила куда–то вверх, больно ударив по ребрам, а тело всё еще стремится к воде, лицо перекошено, изо рта вырывается отчаянный крик, но его не слышно – ветер уносит слова… — У вас прекрасный сад, Надежда Сергеевна! Просто чудесный! — кивнула на шикарные кусты парковой розы Даша, когда хозяйка вернулась за стол. — Вы, наверное, очень любите ковыряться в земле, земледелие вам близко? Голубые глаза смело взглянули на Надю, а та, закашлявшись, пожала плечами. — Да знаете, как это бывает, сначала не нравится, а потом втягиваешься, просыпается интерес, — прошептала она. — Наденька у меня гуру садоводства! — Виктор кивнул на жену. — Теперь летом исключительно своим питаемся. Вот огурчики! Вы, Дарья, попробуйте. Как хрустят! А аромат! У магазинных такого нет. Помидоры, зелень, корешки эти всякие – всё своё, экологически чистое. Ешьте, ребенку полезно! — Витя кивнул на выпирающий Дашин живот. Невеста покраснела, смущенно взяла огурец и медленно надкусила. — Аня, а вы чем занимаетесь? — обратилась она к девушке после длинной, убийственно повисшей в воздухе паузы. — Я? А что, Саша ничего не рассказывал? Я учусь в политехе, издательское дело. Параллельно работаю фотографом. Вам скидка на свадебную фотосессию и роды! — Спасибо, — Даша улыбнулась. — Надежда Сергеевна! Капуста квашеная у вас просто чудо! Откуда такой рецепт? Надя напряженно выпрямилась. — Да, это «Провансаль», быстро делается. А рецепт… Подруга подсказала. Вам нравится? Так я баночку с собой вам дам… — А мы пока не уезжаем, мама! — Саша вздохнул и откинулся на стуле. «Узнала! Она меня узнала! — запаниковала Надя, вскочила, стала переставлять зачем–то тарелки на столе. — Про капусту специально спросила же, ее отец мне тогда рецепт написал! А я так хотела стать хорошей свекровью… Старалась, наготовила, вон, сколько всего!..» — Так какие планы? Точные даты известны? Приглашаешь ли ты нас на роспись или нет? — Виктор ждал разъяснений. — Планы, батя, такие: через неделю расписываемся в Хамовническом, так Даше удобнее, вам не стоит приезжать. Дашиных родных тоже не будет. А потом живем дальше. Ехать куда–то нам опасно, просто я возьму отпуск и побуду с Дашей дома. — Так зачем дома? — встрепенулся отец. — Приезжайте сюда. Я так понимаю, Дашенька, вы любите природу, так и наслаждайтесь покоем, пока есть такая возможность. Удобства у нас есть, если что надо будет, подправим. — Да, спасибо… Но, по правде говоря, дача – это скучно. Воздух, конечно, дело хорошее, но жить вот так, вне городского мира, на отшибе, – мне не очень нравится. А вам, Надежда Сергеевна? Надя поймала на себе удивленный взгляд мужа, пожала плечами и ответила: — А почему ты спрашиваешь? — Ну, я почему–то подумала, что дача вам в тягость. Извините, я, наверное, ошиблась… Аня, а вы не против, если мы тут немного поживем? Всё–таки родное место, а мы с вами не знакомы… — продолжила Дарья стрелять на будущую родню своим ангельским взором. — Я? Да мне всё равно. Дом как был мой, так и останется. Живите, сколько хотите! — махнула Аня рукой. — Да? Участок переходит к вам? Надо же… Я думала, по старшинству… — протянула Даша. — Может, и к лучшему. Если б дом достался Саше, то давно бы продали, купили бы дачку на море. Или сейчас это немодно? А, Надежда Сергеевна? Надя вскочила и быстро зашагала к дому. — Мама! Куда? Всё же есть пока? — окликнула её Аня. — Сок, детка. Я хочу принести гостям сок, — отмахнулась женщина и быстро поднялась по ступенькам. — А, может быть, нам всем стоит ненадолго прервать застолье? — предложил Витя, провожая взглядом жену. — Сходите погуляйте, а мы с матерью приберемся на столе. — Ну давайте. Только я сама помогу Надежде Сергеевне. Саш, я, правда, не устала, мне не тяжело! — Даша слегка коснулась плеча жениха и, взяв со стола стопку тарелок, переваливаясь уточкой, понесла их в дом. Аня, медленно потянувшись, улыбнулась и, подождав, пока отец отойдет, чтобы закурить, обернулась к брату. — Ты хоть понимаешь, что сейчас нас всех тут выставил дурачками, простофилями? — прошипела она. — С чего вдруг? Да что такого? Кому какая разница, с кем я жил?! От всех промежуточных этапов я вас освободил, вы сразу в финале! — пожал плечами Александр. — А под ветки подпорки надо поставить! Не сдюжат яблони! — со знающим видом сказал он, кивнув в сторону сада. — Да? Ну, пойди, поставь. Или свою эту, на сносях, попроси. Хотя ей это всё по барабану. Ей бы дом на взморье!.. Нет, каково!.. Ане было обидно за дом, за сад, который эта огромная девица, что скоро родит ей племянника, продала бы, не задумываясь. Да кто она, вообще, такая?! Кто позволил ей распоряжаться отцовыми хоромами?! Аня, резко вскочив и схватив пустые блюда, понесла их в дом. Она уже зашла в коридор, готовая ворваться в кухню и велеть Дашке бежать искать подпорки для деревьев, но застыла, прислушавшись. Мать что–то быстро говорила Даше, та отвечала, как показалось девушке, надменно и грубо. — А знаете, я больше не играю на фортепьяно, — услышала Аня Дашин голос. — Противно как–то… С тех пор, как папа ушел, так и не играю. — Даша, ты винишь во всём меня?! Я тут ни при чём! Мы тогда уже расстались, ты же знаешь! Ты специально моего сына отыскала и хочешь через него мне мстить? — со страхом в голосе прошептала Надя. — Да что вы! Я до такого не унижусь. Мы познакомились случайно, я долгое время не знала, что вы его мать – та самая учительница музыки, что увела моего папу из семьи. Боже! Как вы могли?! Как могли? У вас же дочка была моего примерно возраста, сын, муж, вон, какую дачку строил, а вы бегали к нам в дом, пили чай из маминой чашки, заставляли меня играть эти отвратительные гаммы, и рассказывали, как же вы удручены, что муж вбухал все сбережения в проклятую дачу, как вы ненавидите туда ездить, как хотели бы жить у моря, в тепле и довольстве, рвать апельсины прямо с ветки и купаться по вечерам, качаясь на волнах… Когда же вы врали? Сейчас, там, за столом, что распробовали садоводство и теперь обожаете всё это копание в земле, или тогда, когда сидели с моим отцом на кухне, то и дело хихикая и кокетливо поправляя причёску? — Даша! Прости, люди меняются! И тогда я говорила правду, и сейчас тоже! Всё в прошлом! Я тогда разорвала всякие контакты с твоим отцом, он принял моё решение, я… — Бросьте! Принял он!.. Через неделю после того, как вы перестали приходить, он бросил нас. Его не было полгода, уехал куда–то на Урал, нанялся на лесоповал, спился почти. Потом мать его отыскала, вернула… Хотя я бы не простила никогда, пусть совсем там бы сгнил! Он и вы убили во мне многое! Прежде всего доверие к родным. Отец врал мне и маме, вы врете своим близким. Неужели вы думаете, что я тогда ничего не понимала? Да всё было шито белыми нитками. Нашел папа репетитора по фортепьяно, как же!.. А что вы говорили мужу? Дочери? Ладно, Саша, он служил. Ему в общем–то всё равно, но Аня… Вы каждый раз, как приходили к нам, предавали её. И сейчас предаёте! И мужа тоже! Все эти цветочки, стебелёчки, вздохи про отличный воздух – сплошная ложь! Да вы просто вину перед ним заглаживаете. Он строил, старался, а вы в это время по чужим квартирам ходили, рассказывали, какой он глупый, и как бы вы мечтали расстаться с этим клочком земли! А домик у моря… Помните? Отец даже ездил тогда подыскивать что–то похожее на ваши мечты… Да… Аня, уронив посуду, вышла из–за двери. Надежда и Дарья обернулись. Надя смотрела испуганно, Даша – спокойно и даже с сочувствием. — Анечка, ты всё неправильно поняла! Анюта! — женщина бросилась к дочери, но та оттолкнула её руки. — Вот, значит, почему ты тогда была так занята, что даже на выходных не помогала? Дела, работы много, да? А сама… Чему она там тебя учила, Даша? Музыке? Да, мама у нас талант! Как села бы сейчас на берегу за пианино, так и стала бы выдавать пассажи один за другим… Мама! Как же так?! Папа же этот дом ради тебя строил! Для тебя! Каждую досочку прибивал и говорил: «Вот, маме нашей хорошо будет, удобно!», пропадал целыми днями здесь, ели кое–как, руки у него, потом, вспомни, как тряслись… А ты… Предательница! Надя вспыхнула, ее лицо покраснело, глаза сузились, а дыхание стало прерывистым, тяжелым. — Аня! Ты уже взрослый человек, Анюта! Тогда ты бы не поняла, сейчас поймешь. Твой папа стал одержим этим домом, стройкой, ночевками тут, в палатке, гвоздями, брусками и досками. А я?! Меня он забыл, отодвинул, вычеркнул. Он не мою мечту осуществлял, а только лишь свою! Мы всего лишь поговорили, а он уж участок покупать. А это очень тяжело, Аня, когда тебя вот так просто забывают, словно ты надоевшая игрушка. Вы с отцом бредили своей стройкой, Саша был в армии, а мне тогда было тяжело. Да, я не права, во всём, наверное, не права – нельзя было поддаваться ухаживаниям Дашиного папы, нельзя было соглашаться заниматься с Дарьей музыкой… Но то, что я тогда зарабатывала репетиторством, Витя тратил опять на этот проклятый дом! — Ох, мама… Брось! Ты просто изменила отцу, и не стоит искать оправданий! Приехала бы, кухарила здесь вместо того, чтобы по чужим кухням чай пить, глядишь, и не стал бы папа тебя отталкивать! Но ты же вечно была занята… Своими похождениями… Папа тебе верил, он тебя любил… Ненавижу! И тебя, и вообще! Аня, не сдерживая слез, смахнула со стола чашки, глубокого, кобальтового цвета, с золотыми каёмками по верху, так нравившиеся Наде и вынимаемые только по особым случаям. Те вместе с блюдцами ухнулись на пол, разлетевшись на мелкие, острые куски. В них всё еще отражалось испуганное лицо Нади, строгое – Даши, и несчастное Ани, но кусочков было слишком много, слишком рябили они в глазах, заливая изображение своим синим, переходящим в фиолетовый, оттенком… — Что же ты наделала, Аня! Что же… — Надежда бросилась на пол, стала руками собирать осколки. — Не надо, Надежда Сергеевна! Поранитесь. Где у вас веник? Даша огляделась. — За кухонной дверью, — раздался голос Виктора. Тот, ни на кого не глядя, зашел в кухню, поставил в раковину стаканы и, закашлявшись, вышел. … Аня, промчавшись мимо брата, рванула вниз по тропинке, к лесу. Там у неё еще с детства было секретное место, на дубе, где ветки расходятся вилкой и продолжаются хитрыми переплетениями прямо над прудом. Девушка, ловко вскарабкавшись туда, села и, закусив зубами палец, заплакала. — Ань! Анют, можно к тебе? — Виктор стоял внизу, задрав голову и прикрыв рукой глаза от солнца. Они нашли это место с отцом, когда, устав от рутинного труда на стройке, решили сходить за грибами. О нём знали только Аня и Виктор. Даже Саше секретное место не показали… — Нет, оставь меня. Я ненавижу её, просто до тошноты! Мы хотели ей угодить, а она нас грязью поливала, о морях мечтала! Вот пусть и катится теперь на свои моря, а мы и без неё справимся! — Доча… Ну, доча… Не надо… Ты сейчас расстроена, испугана, поэтому говоришь всякую ерунду, — Виктор, не дождавшись разрешения, забрался наверх и сел рядом. — Нет, я совершенно четко всё понимаю, папа! Пусть сгинет навеки! Витя молчал, глядя, как дрожит на ветру дуб всеми своими могучими ветвями, как трепещут его листья, особенные, с дугами по краям, похожие на грушу. Россыпь желудей лежала внизу. Дуб уже попрощался со своими детьми, благословил их на продолжение рода, перестал быть им источником соков и защитником… Всё, они больше не с ним. Выживут или сгниют, прорастут или завянут – ему всё равно… Может, вот так тоже забыть Надю, перестать быть с ней одним целым? Виктор слышал практически весь разговор. Он, прождав супругу у стола, решил помочь, да так и застыл, закрыв глаза и слушая бормотание женщин на кухне. Он даже не взглянул на жену, и, кажется, чуть толкнул её руками на осколки, когда проходил мимо… Но нет, только показалось. Надя цела и невредима… Она врала, выкручивалась, придумывал поводы, чтобы ходить к другому мужчине. Он, тот, другой, видимо, тогда понимал её, а муж, Витя, нет… Неужели всё только из–за дачи? Виктор усмехнулся. В то время он, действительно, как будто смотрел сквозь Надежду. Всё, вроде бы, было хорошо. Сын служит, дочка – умница, хорошо учится, Надя работает кем–то там и где–то там, Витя сам тоже доволен жизнью. И все довольны, значит… Эгоистично! Нет, но он же ради жены старался! Ему тоже трата таких денег, да и сил тяжело далась! Ради жены? Витя задумчиво вздохнул. Нет, ради себя он всё это делал. Хобби, увлечение, одержимость – вот чем обернулся для него дачный домик. О Наде он тогда думал мало. Даже, вот смешно, если она приезжала к ним с Аней на стройку, Виктор гнал её обратно в город, чтобы не мешалась… — Пусть уезжает. Ты разведись с ней, слышишь?! Она тебе всю жизнь испортила. Прогони! — шипела Аня, разрывая на мелкие кусочки дубовый листок. — Нет, Анютка, не смогу я… Не смогу без неё. Тогда я, и правда, её совсем забыл… А мама твоя такой человек, который без внимания, точно цветок без воды – вянет… Я сам упустил её. Во всём, что случается в семье, Аня, виноваты двое. Это кажется, что кто–то один, но нет, обязательно двое. И не будем жить прошлым! Сейчас у тебя и Сашки есть прекрасная мама, она любит, заботится о нас, искренне, совершенно точно тебе говорю! Ведь что–то заставило её тогда вернуться в нашу семью, а не уйти совсем!.. — Да просто тот мужчина дал ей понять, что никогда жену не бросит. Или просто не звал замуж, пользовался, а мать наконец–то это поняла, — покачала головой Аня. — Не знаю… Она могла бы поехать за ним на Урал, найти, оставить при себе, но Надя так не поступила. Я должен верить ей, Ань. Ну я не могу иначе, понимаешь?! — Нет, не понимаю. Через годик ей опять с нами надоест, опять потянет на что–то другое, на того, кто будет слушать её фантазии и кивать. — Нет, Ань, не потянет. Больше я такой ошибки не сделаю! — Зачем, папа? Она тебя унизила, высмеивала твои старания, а ты всё еще не выгоняешь её! — Все мы делаем ошибки, дочка. Все – и ты, и я, и мама. Ошибки можно простить, а можно и обиду затаить. Любовь помогает прощать. Может, я рогоносец, может, наивный и глупый, но мне с твоей матерью хорошо. Было и было, быльём поросло. Надо жить дальше, вон, скоро уж я дедом стану. Не до разводов сейчас! — Ты простишь её? — Да. Кто без греха, Аня… Кто без греха… — Ты знал обо всём этом раньше? — Догадывался, ждал, какое решение она примет. — Мне кажется, она не заслужила быть здесь! — Да забудь ты про дачу! Аня, не в ней дело! Мы с мамой можем и уехать отсюда. Это ничего не поменяет. Мы решили быть вместе, значит, будем. Всё. Остальное не столь важно теперь! Аня сокрушенно покачала головой… …Елизавета Владимировна слышала, как плачет в доме Надежда, видела, как сидит за столом молодая, смотрит в одну точку и не шелохнётся, а Саша растерянно стоит рядом. Он уже всё знает и никак не может решить, что делать дальше – уехать ли им с Дашей или остаться. Мать он не винит. К ней он давно прохладен и ровен. У него своя жизнь, про неё и нужно думать. Соседка пробовала позвать Александра, предложить помощь, но тот не обратил на неё никакого внимания… … Вечером все собрались на кухне. То ли голод, то ли желание наконец посмотреть друг на друга собрали всех за одним столом. Надежда и Даша постелили скатерть, разогрели мясо, вытащили из холодильника остатки обеденного пиршества. Ели молча и сосредоточенно, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. — Спасибо, Надежда Сергеевна, я пойду, прилягу, — Даша, допив чай, встала и пошла в их с Александром комнату. — Спокойной ночи, Даша. Саш, ты там окошко прикрой, наверное, дует… Ладно, извини, сами уже большие… Надя виновато улыбнулась и кивнула. — Мам, — Аня, точно задиристый цыплёнок, выпятила грудь, нахмурилась, — скажи, почему ты тогда не ушла от нас? Мне надо это знать! Только правду. — Я испугалась потерять вас – тебя, Витю, Сашку, — навсегда. Потому что, когда ты уходишь в другую жизнь, из прошлой чаще всего забрать ничего не получается. Да и в новую жизнь меня никто не звал. — А если бы позвал? — тихо просил Виктор. — Нет, Витя, меня тогда позвал ты. И на этом всё!.. … Аня, обнимая своего друга, перетянутая страховкой и со шлемом на голове, стояла на краю моста. Внизу медленно перекатывала масляную воду река, лениво била в бетонное основание, откатывалась, брезгливо морщилась и накатывала снова. Друзья подбадривали Аню, а она, вцепившись руками в Егора, чуть дыша, ждала прыжка. — Давай на «пять»? — предложил парень. Аня кивнула, Егор стал отсчитывать, но на «три» вдруг рванул вместе с ней вниз, прижимая к себе ее руки и крича. Они разобьются! Непременно разобьются! Вот сейчас разлетятся их руки, ударятся тела о воду, уйдут на дно, да так и не вынырнут! Они летели и летели вниз и… Ничего не произошло. Егор по–прежнему был рядом, Аня по–прежнему была жива и здорова. Жизнь продолжилась, на миг воспарив над пустотой. Аня доверилась другу, он не подвёл. Сначала вроде бы предал, не досчитал до заветной пятёрки, но потом всё равно заставил поверить себе. Так, наверное, и Анины родители: их жизнь на миг повисла над пропастью, руки разжались, в душе родилось смятение, потом крик, но страховка и доверие друг другу спасли, остановили падение, помогли жить дальше. Любовь спасла, или они спасли её, тут уж как кому больше нравится думать… — Знаешь, Егор, любовь – совершенно глупое чувство, лишенное логики и наивное, как ребенок! — Аня усмехнулась, — Но оно такое сильное, что способно вытащить из любой передряги… И никакие науки это не смогут объяснить… — Ох, Анька! Какие науки! Ты посмотри, красота–то какая! А вообще, Анька Рюмкина, я тебя люблю. Это, получается, глупо? Аня засмеялась. — Конечно глупо! Но зато очень приятно!.. Аня вышла замуж через пять лет. Егор не стал её избранником. Но она не жалела об этом. Настоящая любовь бывает лишь раз, её нужно дождаться, а потом не упустить. У Ани получилось… Автор: Зюзинские истории.

Проверь внимательность! Попробуй найти 10 отличий между картинками! Сколько получилось найти? Пиши в комментариях👇