О НАБОЛЕВШЕМ

— Игорь, ты один на даче? — я с подозрением вглядывалась в экран смартфона. — Чей там педикюр виднеется? На моем шезлонге! — Тебе показалось, — глупо улыбается он в камеру. — Женечка, тут только я и петунии. — Камеру на шезлонг переведи, — мрачно говорю я. — Хочу рассмотреть эту… петунию… поближе. Ну вот, говорю я себе, наконец-то, можно вздохнуть спокойно. Игорь уехал на дачу строить свой чертов сарай, попросил меня не приезжать недели две. Типа, мешаю я ему работать. Да ладно, не больно-то и хотелось! Сижу дома, никого не кормлю первым, вторым и компотом, никому не глажу рубашки. Красота же! Иду с работы через рынок, покупаю себе килограмм любимых помидоров — тех самых, которые Игорь терпеть не может. — Кислые они, — говорит всегда. А мне нравятся именно кислые. Вот пусть теперь свои сладкие жрет на даче. Когда сарай доделает. И тут натыкаюсь на Светку Морозову — нашу соседку по дачному товариществу. Лицо у нее такое... Знаете, когда человек хочет рассказать что-то важное, но не знае

Каждое воскресенье без пяти одиннадцать дверь скрипела, и отец Игорь уже знал: опять она. Девочка лет семи, в бордовой куртке, великоватой на два размера, с двумя тугими темными косичками и рюкзачком, у которого левая лямка была подшита суровой ниткой, грубо, но крепко, по-домашнему. Она входила тихо, крестилась на иконостас правильно, не кое-как, шла к свечному ящику, доставала из кармана мелочь. И долго, сосредоточенно считала монетки на ладони. Покупала одну свечку, самую маленькую. Ставила перед Богородицей, стояла минуту, шевелила губами и уходила. А взрослых с ней не было никого. Ни разу. Отец Игорь служил в Покровском храме в Кимрах четырнадцатый год. Храм старый, намоленный, зимой внутри гулял сквозняк от алтаря, и батюшка мерз даже в подряснике. Он накидывал поверх шарф, связанный его матерью крупной, рыхлой вязкой, и от этого шарфа напоминал не священника, а школьного учителя, замотанного от ангины. Тонкий, угловатый, с проседью в коротко стриженных волосах, он и в сорок пять

— Местечко не уступишь, сынок? А то в тамбуре дует так, что кости стынут, а у меня ноги-то уж не те, что в молодости, стоять тяжело, того и гляди рассыплюсь. Андрей вздрогнул, выныривая из тяжёлой, липкой полудрёмы, и открыл глаза. За мутным, покрытым причудливыми морозными узорами окном утренней электрички плыла непроглядная чернильная темень. Вагон был полупустым, стылым и пах мокрой шерстью, застарелым табаком и почему-то мандариновой коркой. Он перевёл мутный взгляд на говорившую. Рядом с ним стояла невысокая, сухонькая старушка в объёмном пуховике невнятного серо-коричневого цвета и пушистой пуховой шали, заботливо обмотанной вокруг шеи. Из-под шали выбивались седые, похожие на лёгкий невесомый пух, пряди. В руках она держала объёмистую плетёную корзинку, накрытую клетчатым кухонным полотенцем. — Да, конечно, присаживайтесь, — хрипло отозвался Андрей, поспешно убирая с соседнего потёртого сиденья из дубового кожзаменителя свой дорогой кожаный портфель, стоимость которого равнялась

Ветер выл за окнами маленького деревянного дома на окраине города, словно раненый зверь, пытаясь сорвать ставни и ворваться внутрь, чтобы поглотить тепло очага. Снег шел не хлопьями, а сплошной белой стеной, заметая тропинки, дороги и сами мысли людей, оставляя лишь одну доминирующую эмоцию — страх перед стихией. Внутри дома было тихо, если не считать треска поленьев в печи и тихого плача

Малина в этом году уродилась на славу. Тамара Григорьевна ходила между кустами с ведром, собирала крупные ягоды, еще теплые от солнца. Руки исцарапаны, спина ноет, но на душе спокойно. Участок большой, двадцать соток, половина под огородом, остальное под садом и домиком. Сама строила когда-то, вместе с мужем. Вернее, он строил, а она помогала – раствор мешала, кирпичи подавала, красила потом. Теперь вот одна хозяйничает. Муж уже много лет как в другой город переехал, к новой семье. Развелись тихо, без скандалов. Просто разошлись. Участок остался ей, дом тоже. По документам все на нее оформлено. Ведро наполнилось. Тамара Григорьевна понесла его к дому, высыпала ягоды в таз. Завтра надо будет варенье варить, часть в морозилку заложить. Внукам отвезти немного, они малину любят. Хотя когда их видела-то в последний раз? Весной приезжали, на майские. Алексей, сын, привез Марину с детьми. Посидели часа три, пообедали, дети по участку побегали. Потом уехали. Говорили, что летом приедут, но так

— Отпусти, куртку порвешь! — хриплый, простуженный голос перекрыл гул вечернего проспекта. Руслан резко обернулся. Его шестилетний сын Макар, вместо того чтобы послушно идти к припаркованному внедорожнику, намертво вцепился обеими руками в грязный рукав чужого мальчишки. Тот сидел прямо на сыром асфальте у входа в метро, подстелив под себя кусок пупырчатой пленки. — Макар, немедленно подойди ко мне, — Руслан сделал шаг вперед, чувствуя, как под подошвой дорогих туфель хрустит уличная слякоть. Но сын даже не обернулся. — Он мой брат, пап! — звонко закричал Макар на всю улицу. — Я никуда без него не поеду! Уличный мальчишка, которому на вид было около десяти лет, перестал вырывать свой рукав и исподлобья посмотрел на мужчину. В тусклом свете уличного фонаря Руслан увидел острые скулы, потрескавшиеся губы и огромные, пугающе темные глаза с чуть вздернутыми уголками. У Руслана в груди всё неприятно заныло. Воздуха вдруг стало не хватать. Он знал этот взгляд. — Макар, отойди от него, — гол

27 марта 1968 года во время тренировочного полета во Владимирской области произошла авиационная катастрофа, в результате которой погибли пилот и инструктор воздушного судна — летчик-космонавт Юрий Гагарин и летчик-испытатель Владимир Серегин. Через три дня в Центральном доме Советской армии состоялась церемония прощания с ними, а позже — похороны погибших летчиков. В этой подборке снимков из нашего архива — фотографии вдовы Гагарина, его мамы и коллег-космонавтов, сделанные в этот трагический для всей страны день. «История России в фотографиях» — проект Мультимедиа Арт Музей, Москва. Заходите на наш сайт и изучайте архивные снимки; подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях: Telegram, Вконтакте, Одноклассники.