О НАБОЛЕВШЕМ

Дима проснулся от холода. Он лежал на картонке, забившись в угол между мусорными баками и стеной вокзала, и дрожал так, что зуб на зуб не попадал. За ночь подморозило, и его старенькая курточка, продранная на локтях, совсем не грела. Он сжался в комок, подтянул колени к подбородку и попытался снова уснуть, но сон не шёл. Четвёртый месяц он жил на улице. Всё началось с того, что ум..рла бабушка. Она была единственным родным человеком, который у него остался. Мать он не помнил — она исчезла, когда ему было три года, отец пог..б при аварии. Бабушка растила его как могла, на маленькую пенсию, в старой хрущёвке на окраине. А потом сердце остановилось прямо на кухне, за завтраком. Дима вызвал скорую, но было поздно. Дальше — детдом. Чужой, холодный, с жестокими порядками и равнодушными воспитателями. Дима продержался там два месяца, а потом сбежал. Просто перелез через забор и пошёл куда глаза глядят. Оказался на вокзале, прибился к таким же беспризорникам, но быстро понял, что с ними л

Каждую субботу Полина просила хлеб. – Мам, дай кусочек. Белого. Вера отрезала от батона, заворачивала в салфетку, отдавала дочери. Полина прятала свёрток в карман куртки и убегала во двор. Калитка хлопала, и наступала тишина – та особенная дачная тишина, в которой слышно, как ветер шевелит листья яблонь и где-то далеко гудит электричка. Шесть лет – возраст, когда дети любят кормить голубей. Вера сама в детстве крошила булку на площади у фонтана, смотрела, как птицы слетаются со всех сторон, толкаются, клюют прямо из ладони. Тёплые лапки, шершавые клювы, курлыканье. Это было нормально. Обычно. Не о чем беспокоиться. Только вот на их дачном участке птиц почти не было. Вера заметила это в начале июня, когда они приехали на всё лето. Дом стоял на краю посёлка, за забором начинался сосновый лес, а дальше – старое кладбище, которому было лет сто, не меньше. Тихое место. Слишком тихое. Ни воробьёв на крыльце, ни синиц у кормушки, которую Вера повесила ещё три года назад, когда мама была жива

Щенок сидел у обочины третий день. Маленький, рыжий, с висячими ушами и грязными лапами. Он не отходил от этого места ни на шаг. Только иногда вставал, делал несколько шагов к дороге, принюхивался и возвращался обратно. Садился и снова ждал. Люди проходили мимо. Кто-то бросал быстрый взгляд, кто-то вообще не замечал. Одна женщина остановилась, достала из сумки булку, бросила щенку. Он понюхал, но есть не стал. Женщина пожала плечами и пошла дальше. Щенок ждал маму. Он не понимал, что её больше нет. Не понимал, что та большая рыжая собака, которая три дня назад выбежала на дорогу и попала под колёса грузовика, больше никогда не вернётся. Он просто знал: мама всегда возвращалась. Когда уходила искать еду, когда бегала к помойкам за домами, когда отгоняла чужих собак. Она всегда возвращалась. Значит, вернётся и сейчас. Он ждал. Машины проезжали мимо, поднимая пыль. Щенок зажмуривался, прижимал уши, но не уходил. Это было их место. Здесь мама оставила его в последний раз, сказав тихим рыча

Зинаида проснулась оттого, что рука мужа была холодной. Она лежала на боку, лицом к окну, и ее ладонь касалась его запястья, так они спали последние годы, не обнимаясь, но и не порознь. Запястье было ледяным, и Зинаида несколько секунд не шевелилась, глядя на серый прямоугольник рассвета в окне. Потом она медленно повернулась… Виктор лежал на спине, рот его был приоткрыт, а глаза закрыты. Он выглядел так, будто задумался о чем-то неприятном. Все дальнейшее Зинаида как будто видела со стороны. Она встала, надела халат и вышла на кухню. Взяла свой телефон, набрала номер скорой. Пока ждала гудков, смотрела в окно. А потом сказала: - Моего мужа не стало. И назвала свой адрес. *** Похороны она помнила плохо. Люди приходили и уходили, говорили какие-то слова, она кивала. Приехала дочь Настя. Она ходила за Зинаидой по квартире, заваривала чай, который Зинаида не пила, и готовила еду, которую она не ела. Сын не смог приехать, обещал выслать деньги, но не выслал. - Мам, ты как? - спрашивала Нас

Отец никогда не брал денег за ремонт, если на машине были номера с цифрами «35». Я заметил это в десять лет. И следующие восемь лет не мог понять – почему. Мы жили в пригороде Тольятти, в посёлке, где все друг друга знали. Сорок минут от города на электричке, зато гараж свой, и соседи не жалуются на шум – так говорил отец, когда мать в очередной раз вздыхала про городскую квартиру. Он работал автомехаником, держал небольшую мастерскую прямо во дворе нашего дома. Клиенты приезжали со всей области, потому что руки у отца были золотые. Говорили – Геннадий Сергеевич любую железяку поднимет. И поднимал. Я любил сидеть в гараже и смотреть, как он работает. Мне нравился запах – смесь бензина, машинного масла и чего-то металлического. Нравилось, как отец двигается – точно, экономно, без лишних движений. Нравились его руки: пальцы широкие, с въевшейся в кожу чернотой, которую не отмыть никаким растворителем. Мать ворчала – хоть бы перчатки носил. Отец отмахивался: в перчатках не чувствуешь маши