– Урма, пропусти! – донесся из открытого окна негромкий голос хозяина. – Это – добрый человек, он ко мне!
Урма, недовольно ворча, отошла в сторонку, но стоило мне войти в дверь - последовала за мной.
Дед Василий лежал на кровати опершись на локоть и смотрел на меня. Урма, бесшумно скользнув мимо, направилась в угол единственной в избе комнаты, где на постеленном в углу байковом одеяле мирно посапывали два ее котенка.
Мое появление, будто не удивило хозяина. Указав кивком на табурет, он пояснил, будто продолжая начатый разговор:
– Года три, как она народилась, тут же, в избе. Мамка ее – Варька, долго у меня жила, да пропала в позапрошлую зиму. Теперь Урма каждое лето здесь гостит, нынче – вот, решила окотиться. Да и другие навещают, но реже – те подальше обитают. На всех тут дичи не хватает.
– Она Вас понимает? То, что Вы говорите?
– Конечно! – Убежденно произнес дед Василий. – Ты ведь меня понимаешь? А она не глупей тебя будет.
Урма бросила на меня насмешливый взгляд и принялась вылизывать котят.
– Что случилось с Вами, дедушка? – Поинтересовался я. – Почему сегодня не подъехали? Заболели?
– Прихворнул немного, – кивнул он. – Сегодня уже легче, завтра – встану. Каждый год так – как солнце на убыль, так рана начинает беспокоить.
Он отвернул ворот рубахи, и я увидел застарелую рану на правой стороне груди – словно мелкие оспины покрыли участок тела.
– Дробью стреляли, четверкой заячьей, – пояснил он. – Если б не тулуп, да если б картечью... Я ведь здесь, в заповеднике, раньше егерем работал, схлестнулся как-то с браконьером местным. Вот и досталось.
– Так в больницу бы Вам, – посочувствовал я. – Там достанут дробины, заживет все.
– Сами выйдут. – Убежденно произнес дед Василий. – Их было там – с дюжину не больше, так я их выковырял. Осталась, может, одна - две, поглубже засели. Медом лечусь – первейшее средство от ран. И боль успокаивает. – Он помолчал, осторожно потирая раненную грудь, потом взглянул на меня: – Не ошибся я, когда признал в тебе доброго человека. Из наших – никто не навестил, побаиваются. Когда прижмет их, или детишек лихоманка закрутит – тогда бегут.
– Что так? – поинтересовался я.
– Браконьер тот – из Глухомани. Отморозок местный. Зимой это было. Я когда очнулся - добрался до дома, кровь остановил, дробины, какие смог – достал. В общем - взялся за леченье. А тот из леса так и не вышел. Как потом оказалось - воспитанники мои лесные настигли его, наказали. Нашли потом – на дереве, замерзшего насмерть, без ружья, а вокруг – следы звериные. И рысь, и волк отметились. Мишка уже в спячке был, не то и он бы лапу свою приложил. Разбираться не стали, списали на несчастный случай. Я своей раной не щеголял, но деревенские знают, что тот стрелял в меня. Решили, что меня заряд не берет. С той поры и обходят сельчане сторонкой, колдуном считают. Думают, что это я приказал зверям приморозить его. В крайней надобности только приходят. А мне их и не надо, со зверьем спокойней. Они лучше людей, честней, благородней и камня за пазухой не держат...
Комментарии 3