Как Иван Тургенев почти 40 лет страдал из-за Полины Виардо Осенью 1843 года Иван Тургенев посетил оперный театр в Петербурге. Именно тогда и там писатель впервые встретился с певицей Полиной Виардо. В зале зрители шептались, что она некрасива. И действительно, она была слегка сутулой, у нее были глаза навыкате и лицо, на которое, по мнению художника Ильи Репина, невозможно было смотреть анфас. Но стоило Полине запеть, как мнение изменилось: «Она божественна».
    4 комментария
    101 likes
    Булату Шалвовичу Окуджаве сегодня 100 лет. И он первый без официозного металла в голосе прошептал нам по секрету, что у нас в груди не пламенный мотор, а сердце, и если ему больно или тоскливо – то это не стыдно. И мы поверили – с тех пор так и живем. Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье – куда же бросаться, как не к Окуджаве. И про войну он все знал – "Ах, война, что ж ты сделала, подлая..."– нет, это мы подлые, потому что слова эти больше, не поперхнувшись, не прочтешь, и «наши мальчики» – совсем не те мальчики, колом в горле стоят, и все мы знаем, почему. 100-летие Окуджавы – это все равно великий праздник, потому что любая война когда-нибудь кончится, даже самая бессмысленная, а он останется. И будет цвести его роза – В склянке темного стекла // Из-под импортного пива. И синий троллейбус будет плыть по Москве. Пока земля еще вертится, конечно.
    21 комментария
    146 likes
    Когда-то меня «гнали этапом» с Крайнего Севера в Мордовию - шла война, было голодно и страшно, долгие, дальние этапы грозили смертью. По дороге завезли меня в какой-то лагерь на несколько дней - менялся конвой. Отправили полы мыть в столовой; стояла зима, на чёрном полу вода замерзала, сил не было. А дело было ночью — мою, мою, тру, тру, вошел какой-то человек, тоже заключённый, — спросил меня, откуда я, куда, есть ли у меня деньги, продукты на такой долгий и страшный путь? Ушёл, потом вернулся, принёс подушечку-думку, мешочек сахару и 300 р. денег - большая сумма для заключённого! Даёт это всё мне - чужой человек чужому человеку... Я спрашиваю — как его имя? мол, приехав на место, напишу мужу, он вернёт Вам долг. А человек этот - высокий, худощавый, с живыми весёлыми глазами - отвечает: «Моё имя Вы всё равно забудете за долгую дорогу. Но если и не забудете и мужу напишете, и он мне “вернёт долг”, то денежный перевод меня не застанет, сегодня мы здесь, а завтра там - бесполезно всё это». - «Но как же, - говорю я, — но кому же вернуть — я не могу так просто взять?» — «Когда у Вас будет возможность, — отвечает он, — “верните” тому, кто будет так же нуждаться, как Вы сейчас. А тот в свою очередь “вернёт” совсем другому, а тот - третьему... На том и стоим, милая девушка, так и живём!» Он поцеловал мне руку и ушёл - навсегда. Не знаю до сих пор, кто он, как его зовут, но долг этот отдавала десятки и сотни раз и буду отдавать, сколько жива буду. «Думка» его цела у меня и по сей день, а тот сахар и те деньги спасали мне жизнь в течение почти трёхмесячного «этапа».
    16 комментария
    184 likes
    * Я знаю, ты убит. А я еще жива. Освобождения не наступили сроки. Я жить осуждена. Седая голова И пеплом старости подернутые щеки. _ В феврале 1938 года был расстрелян как «враг народа» доктор физико-математических наук Матвей Бронштейн, муж Лидии Чуковской. Ему был 31 год. Могила его неизвестна. Лидия Корнеевна, пережившая мужа на две жизни, до конца своих дней посвящала ему стихи.
    1 комментарий
    31 likes
    «Если тебя выбрали королем, а корона оказалась велика, то сначала она упадет тебе на глаза - и ты ничего не увидишь… Потом она опустится на уши - и ты ничего не услышишь… Далее она сползёт на уста - ты ничего не сможешь сказать… В конце концов она упадёт тебе на шею и станет тебе ошейником, за который тебя твои же рабы поведут на казнь... И ты всё будешь видеть, всё будешь слышать, и всё сможешь сказать... Но на тебя уже никто не будет смотреть и слушать...» "ГОСУДАРЬ" Никколо Макиавелли 03.05.1469- 22.07.1527 г.
    2 комментария
    66 likes
    Олег Батлук
    45 комментария
    792 likes
    "Хочу жениться по причинам, известным одному только мне да моим кредиторам. А вот какова должна быть моя невеста: ...Не бледна, не красна, не худа, не полна, не высока, не низка, симпатична, не одержима бесами, не стрижена, не болтлива и домоседка. Она должна: любить журналы, в которых я сотрудничаю, и в жизни своей направления оных придерживаться. Уметь: петь, плясать, читать, писать, варить, жарить, поджаривать, нежничать, печь (но не распекать), занимать мужу деньги, со вкусом одеваться на собственные средства и жить в абсолютном послушании. Не уметь: зудеть, шипеть, пищать, кричать, кусаться, скалить зубы, бить посуду и делать глазки друзьям дома. Не называться: Матреной, Акулиной, Авдотьей и другими сим подобными вульгарными именами, а называться как-нибудь поблагороднее (например, Олей, Леночкой и т.п.). Иметь свою маменьку, сиречь мою глубокоуважаемую тещу, от себя за тридевять земель и иметь minimum 200 000 рублей серебром." Антон Чехов "Брачное объявление", 1880 год
    5 комментария
    73 likes
    На собранье целый день сидела - то голосовала, то лгала... Как я от тоски не поседела? Как я от стыда не померла?.. Долго с улицы не уходила - только там сама собой была. В подворотне — с дворником курила, водку в забегаловке пила... В той шарашке двое инвалидов (в сорок третьем брали Красный Бор) рассказали о своих обидах, - вот — был интересный разговор! Мы припомнили между собою, старый пепел в сердце шевеля: штрафники идут в разведку боем - прямо через минные поля!.. Кто-нибудь вернется награжденный, остальные лягут здесь — тихи, искупая кровью забубенной все свои небывшие грехи! И соображая еле-еле, я сказала в гневе, во хмелю: «Как мне наши праведники надоели, как я наших грешников люблю!» Ольга Берггольц
    5 комментария
    72 likes
    В связи с тем, что на второй неделе мая обещают минус два и снег, самое время вспомнить, что поначалу в Петербурге было лето круглый год. Всегда тепло, солнечно, никому было не душно и не дуло. Но потом на город обрушилась большая литература. Достоевский придумал дождь, Гоголь — зиму, Бродский — слякоть и желание покурить. Блок решил, что половину времени будет ночь, Андрей Белый сторговался, что из неё часть будет белой. Пушкин везде расставил чугунные памятники и мосты, а Грин сделал так, что мосты понадобилось разводить. Когда мосты сводились, по ним то и дело скакал Хармс верхом на жирафе. Понаехавший из Москвы через Оренбург Крылов завез обжорство, снобизм и привычку иносказательно обзывать всех обезьянами. Ахматова начиталась Достоевского и придумала простуду. Зощенко пришлось придумать Сестрорецк, чтобы было где прятаться от Достоевского, Гоголя и Ахматовой. Чуковский придумал детей, Гумилёв — семейные обязательства, а Виктор Цой — поребрики и шляться. И только Стругацкие придумали космос.
    2 комментария
    29 likes
    Марина Цветаева и Арсений Тарковский познакомились в 1940 году в московской квартире переводчицы и мемуаристки Нины Яковлевой, где часто собирались столичные писатели и поэты, чтобы послушать друг друга. Марина Ивановна заочно уже знала молодого и талантливого Арсения, написала ему письмо, в котором похвалила его переводы. Тарковский боготворил Цветаеву и ее стихи, а она в ту пору как никогда нуждалась во внимании и поддержке. Между ними сразу возник платонический роман. «Встретились, взметнулись, метнулись…», — напишет в воспоминаниях Нина Яковлева. "Я ее любил, — говорил в позднем интервью Тарковский, — но с ней было тяжело. Она была слишком резка, слишком нервна. Мы часто ходили по ее любимым местам — в Трехпрудном переулке, к музею, созданному ее отцом… Она была страшно несчастная, многие ее боялись. Я тоже — немного. Ведь она была чуть-чуть чернокнижница». Они часами гуляют по Москве, читают друг другу стихи, и это продолжается в течение нескольких месяцев. А потом возникла обида на Тарковского из-за стихотворения, в котором поэт написал об ушедших близких людях, но не упомянул Цветаеву, не позвал ее «за накрытый стол на шестерых». Стол накрыт на шестерых - Розы да хрусталь... А среди гостей моих - Горе да печаль. И со мною мой отец, И со мною брат. Час проходит. Наконец У дверей стучат. Как двенадцать лет назад, Холодна рука, И немодные шумят Синие шелка. И вино поет из тьмы, И звенит стекло: "Как тебя любили мы, Сколько лет прошло". Улыбнется мне отец, Брат нальет вина, Даст мне руку без колец, Скажет мне она: "Каблучки мои в пыли, Выцвела коса, И звучат из-под земли Наши голоса". Марина Ивановна считала, что она имеет полное право занять место за столом поэта. Ощущение брошенности и ненужности было обострено до крайности. В марте 1941 года у нее родилось ответное стихотворение: Всё повторяю первый стих И всё переправляю слово: - "Я стол накрыл на шестерых"... Ты одного забыл - седьмого. Невесело вам вшестером. На лицах - дождевые струи... Как мог ты за таким столом Седьмого позабыть - седьмую... Невесело твоим гостям, Бездействует графин хрустальный. Печально - им, печален - сам, Не позванная - всех печальней. Невесело и не светло. Ах! не едите и не пьете. - Как мог ты позабыть число? Как мог ты ошибиться в счете? Как мог, как смел ты не понять, Что шестеро (два брата, третий — Ты сам - с женой, отец и мать) Есть семеро - раз я на свете! Ты стол накрыл на шестерых, Но шестерыми мир не вымер. Чем пугалом среди живых — Быть призраком хочу - с твоими, (Своими)... Робкая как вор, О - ни души не задевая! — За непоставленный прибор Сажусь незваная, седьмая. Раз! - опрокинула стакан! И всё, что жаждало пролиться, — Вся соль из глаз, вся кровь из ран — Со скатерти - на половицы. И - гроба нет! Разлуки - нет! Стол расколдован, дом разбужен. Как смерть - на свадебный обед, Я - жизнь, пришедшая на ужин. ...Никто: не брат, не сын, не муж, Не друг - и всe же укоряю: - Ты, стол накрывший на шесть - душ, Меня не посадивший - с краю. Это стихотворение оказалось последним в ее творчестве. Интересно, что Арсений Александрович впервые прочел его только в 1982 году. "Для меня это было как голос из-под земли", — признавался Тарковский. (с)
    5 комментария
    38 likes
Когда-то меня «гнали этапом» с Крайнего Севера в Мордовию - шла война, было голодно и страшно, долгие, дальние этапы грозили смертью. По дороге завезли меня в какой-то лагерь на несколько дней - менялся конвой. Отправили полы мыть в столовой; стояла зима, на чёрном полу вода замерзала, сил не было. А дело было ночью — мою, мою, тру, тру, вошел какой-то человек, тоже заключённый, — спросил меня, откуда я, куда, есть ли у меня деньги, продукты на такой долгий и страшный путь? Ушёл, потом вернулся, принёс подушечку-думку, мешочек сахару и 300 р. денег - большая сумма для заключённого! Даёт это всё мне - чужой человек чужому человеку... Я спрашиваю — как его имя? мол, приехав на место, напишу му
«Если тебя выбрали королем, а корона оказалась велика, то сначала она упадет тебе на глаза - и ты ничего не увидишь… Потом она опустится на уши - и ты ничего не услышишь… Далее она сползёт на уста - ты ничего не сможешь сказать… В конце концов она упадёт тебе на шею и станет тебе ошейником, за который тебя твои же рабы поведут на казнь... И ты всё будешь видеть, всё будешь слышать, и всё сможешь сказать... Но на тебя уже никто не будет смотреть и слушать...» "ГОСУДАРЬ" Никколо Макиавелли 03.05.1469- 22.07.1527 г.
Как Иван Тургенев почти 40 лет страдал из-за Полины Виардо
Осенью 1843 года Иван Тургенев посетил оперный театр в Петербурге. Именно тогда и там писатель впервые встретился с певицей Полиной Виардо. В зале зрители шептались, что она некрасива. И действительно, она была слегка сутулой, у нее были глаза навыкате и лицо, на которое, по мнению художника Ильи Репина, невозможно было смотреть анфас. Но стоило Полине запеть, как мнение изменилось: «Она божественна».
Память — удивительная штука. Мы сильно тоскуем по тем приятным моментам, что уже произошли с нами. И если не было бы тех воспоминаний — не было бы уныния на душе, но без обрывков прошлого не было бы осознания того, насколько хорошо нам было в то время… Воспоминания — единственное, что одновременно может грызть душу и держать нас на плаву... (с)
В связи с тем, что на второй неделе мая обещают минус два и снег, самое время вспомнить, что поначалу в Петербурге было лето круглый год. Всегда тепло, солнечно, никому было не душно и не дуло. Но потом на город обрушилась большая литература. Достоевский придумал дождь, Гоголь — зиму, Бродский — слякоть и желание покурить. Блок решил, что половину времени будет ночь, Андрей Белый сторговался, что из неё часть будет белой. Пушкин везде расставил чугунные памятники и мосты, а Грин сделал так, что мосты понадобилось разводить. Когда мосты сводились, по ним то и дело скакал Хармс верхом на жирафе. Понаехавший из Москвы через Оренбург Крылов завез обжорство, снобизм и привычку иносказательн
На собранье целый день сидела - то голосовала, то лгала... Как я от тоски не поседела? Как я от стыда не померла?.. Долго с улицы не уходила - только там сама собой была. В подворотне — с дворником курила, водку в забегаловке пила... В той шарашке двое инвалидов (в сорок третьем брали Красный Бор) рассказали о своих обидах, - вот — был интересный разговор! Мы припомнили между собою, старый пепел в сердце шевеля: штрафники идут в разведку боем - прямо через минные поля!.. Кто-нибудь вернется награжденный, остальные лягут здесь — тихи, искупая кровью забубенной все свои небывшие грехи! И соображая еле-еле, я сказала в гневе, во хмелю: «Как мне наши праведники надоели, как я наши
Булату Шалвовичу Окуджаве сегодня 100 лет. И он первый без официозного металла в голосе прошептал нам по секрету, что у нас в груди не пламенный мотор, а сердце, и если ему больно или тоскливо – то это не стыдно. И мы поверили – с тех пор так и живем. Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье – куда же бросаться, как не к Окуджаве. И про войну он все знал – "Ах, война, что ж ты сделала, подлая..."– нет, это мы подлые, потому что слова эти больше, не поперхнувшись, не прочтешь, и «наши мальчики» – совсем не те мальчики, колом в горле стоят, и все мы знаем, почему. 100-летие Окуджавы – это все равно великий праздник, потому что любая война когда-нибудь кончится, даже са
Передо мною лежит убитый мною человек. За что я его убил? Он лежит здесь мертвый, окровавленный. Зачем судьба пригнала его сюда? Кто он? Быть может, и у него, как у меня, есть старая мать. Долго она будет по вечерам сидеть у дверей своей убогой мазанки да поглядывать на далекий север: не идет ли ее ненаглядный сын, ее работник и кормилец?.. А я? И я также... Я бы даже поменялся с ним. Как он счастлив: он не слышит ничего, не чувствует ни боли от ран, ни смертельной тоски, ни жажды... Штык вошел ему прямо в сердце... Вот на мундире большая черная дыра; вокруг нее кровь. Это сделал я. Я не хотел этого. Я не хотел зла никому, когда шел драться. Мысль о том, что и мне придется убивать людей, как
Май из рук выпадает – наружу числом... Только в сумерках скрипнет калиткой. В этой жизни хорошее быстро прошло, вот и сжалась душа как улитка... Время с горки скатилось. Весна как весна... Солнце тихо упало в лощину... Прожила будто всё заслужила сполна – этот берег, рассвет и мужчину. Эти теплые ливни под шёпот в ночи, Эту вечно неспящую птицу. Всё ей мало... Взлетает – кричи не кричи... Всё ей небо далёкое снится... Ничего не отложишь , не спрячешься в боль... Постоять бы ещё у порога. Поцелуем случайным глотая любовь – нескончаемо жадно и долго ... Только поздно... Сливается с небом земля, и туманом укрыта дубрава... Может крикнуть Ну, Отче, смотри это я! Вот, на фото – четвертая справа
В доме на Котельнической набережной жили Галина Уланова, Никита Богословский, Людмила Зыкина, Лидия Смирнова, Клара Лучко, Нонна Мордюкова, Михаил Жаров… Жила здесь и легендарная Фаина Георгиевна Раневская. Жил в этом доме и Евгений Александрович Евтушенко, «левому» творчеству которого я обязан своим въездом в гараж нашего дома. Мест в гараже было раз в тридцать − сорок меньше, чем желающих туда на чём-нибудь въехать. Поэтому при дирекции существовала гаражная комиссия. Учитывая контингент жильцов, можно себе представить состав этой комиссии. Когда я пошёл на комиссию впервые, то подумал, что влез на полотно художника Лактионова «Заседание Генерального штаба». Чином ниже адмирала в ком
Show more