Полевые цветы

Четвёртые сутки ничего не известно о мальчишке… Михаил Евгеньевич почернел от горя, без конца курил. Ганна Станиславивна молча стояла у окна. Анютино состояние тревожило так, что у инженера Мельникова темнело в глазах: выдержит ли материнское сердце… материнский разум. Подошёл к жене, осторожно положил руки ей на плечи: - Анютонька!.. Ганна Станиславивна повернулась. Спокойный, чуть насмешливый взгляд. Такой же голос: -Я дозволыла. (Я разрешила). Прежде просто не замечали, на каком языке говорили в семье. Дети, Наташа и Гриша, без труда переходили с русского на украинский. А в последнее время Аня подчёркнуто разговаривала по-украински. И от ребят строго требовала, чтобы они говорили только на мове… Михаил Евгеньевич растерялся: - Что ты…разрешила, Анютонька? -Я разрешила, чтобы Грыць поехал в Киев. - Грыць… что сделал?.. Поехал… куда? – Мельникову показалось, что он ослышался… - Они с Марком позвонили мне с дороги, и я разрешила. Наташа, дочка, изумлённо остановилась на пороге своей ко

Марко самодовольно усмехнулся: если честно, то опасался приезжий хлопэць, что разговора с местными не получится. Он уже пробовал говорить с парнями о событиях в Киеве, высокомерно объяснял, что пришло время бороться з москалямы… что в столице украины сейчас происходит событие века… и даже больше: рэволюция гидности (революция достоинства). Местные хмуро и равнодушно отмахивались. Что с них взять: шахтерня. А сейчас разговор, кажется, получится. В поселковой школе собралось много людей, а Дмытро Мыронюк, кэривнык з майдану, (руководитель с майдана) так и наставлял: мол, – чтоб взошло, сеять надо в массы. И Марко принялся сеять: - Известно, – кто украине враг заклятый. Саня окинул Марка насмешливым взглядом: - Как там тебя… пАрубчэ (парень). На дворе две тысячи четырнадцатый. Вы ж без Москвы живёте с августа тысяча девятьсот девяносто первого. Нэзалэжно живёте… опять-таки – самостийно. Не совсем, правда, хорошо живёте… но – за что боролись. Зато самостоятельно и независимо – например,

В Верхнелуганском помнили племянника Панкратовых мальчишкой-школьником. Марк приезжал с отцом, и в те времена звали его ещё вот так: Марк. Лидия Алексеевна, соседка Панкратовых, приветливо поздоровалась, улыбнулась парню: - Давно ты не бывал у нас. Совсем взрослым стал! Вон какой жених! А он окинул соседку небрежным взглядом, надменно поправил: - Марко. Лидия Алексеевна растерялась. Ярына Назаривна и Ганна Станиславивна так же обрывают поселковых надменными поправками: не Алёна, а Олэна, не Татьяна, а Тэтяна, не Наташа, а Наталка, не Ванюша, а Ивась, не Миша, а МышкО, не Даня, а ДанЫло… Людочка Савельева из 10-го А удивлённо бровки свела – даже не поняла, что Ярына Назаривна к ней обратилась: - ЛюдмЫло! Твий домашний твир – найгиршый у класи (твоё домашнее сочинение – худшее в классе). Двийка (Двойка). Девчонка зябко повела плечиками: не из-за двойки по сочинению… Людочка знала, что Ярыни Назаривни не понравится её сочинение. Сочинение десятиклассники писали по новелле Васыля Стэфаныка

Петрухин… провожает Наталку?.. Ганна Станиславивна пришла в ярость: это всё отец! Это МыхАйло – всё делает назло! Это он называет Наталку Наташей! И Грыць уже под отцовским влиянием! Недавно у МыхАйла были гости: на шахте работала инспекция из Управления. Выяснилось, что в составе комиссии – бывший однокурсник Мельникова. Разумеется, Мыхайло пригласил его домой: как же, братство на горном факультете – сильнее кровного родства… Брат по горному факультету отметил, что сынок – Мишкино повторение… Ясно, – спросил у мальчишки, как его зовут. И поганец этот представился: - Григорий. Постеснялся, что ли?! А сколько было потрачено времени, чтоб хлопэць запомнил: Грыцько! Грыць! Грыць! Вроде бы уже почувствовал себя украинцем… Правда, на школьную дискотеку отказался надеть вышиванку. Нахмурился: - Я что, – в спектакле играю? Отец спрятал усмешку. Серьёзно заметил: - Я бы надел. Рубаха красивая. И девчонкам понравится. Все эти ваши шмотки-прикиды – одинаково скучные – порядком надоели. А тут – в

Андрей Бирюков щёлкнул зажигалкой. Протянул огонёк Григорию, сам закурил: -Нех… им там делать. А приехали бы, в шахте поработали. Дрёмов с Андрюхой не согласился: -Как-то ни чёрт… – сдались они нам в шахте. Нехай митингуют. - Помню, – года три назад приехали к нам на «Верхнелуганскую»… – пыхнул густым дымом Петро Михайлович. – Откуда-то… из Черкасской области. Дома братЫ догосподарювалыся (дохозяйствовались) – дальше некуда… Чубы поотпускали, вышиванки надели, – спивають (поют) про то, як кохають нэньку-украину… А поля тем временем бурьянами позарастали… и трактора под снегом и дождями заржавели. Свыни (свиньи) задумчиво по улицам гуляют – стройные, як француженкы. Долго хлопцы не думали: решили на Донбасс рвануть, на шахты: мол, там деньги лопатами гребут. Недолго гребли: глЫбоко и тЭмно у шахти, шчэ й мэтан, дывысь, выбухнэ (глубоко и темно в шахте, ещё и метан, смотри, взорвётся). Что я вам скажу, мужики, – усмехнулся бригадир проходчиков. – Сало донбасское хлопцям сильно нравилось

Саня похолодел: вокруг головы Максима – будто сорванные стремительной и сверкающей силой алые лепестки тюльпанов… В неярком свете шахтной глубины лепестки эти замелькали-закружились у Сани перед глазами. Он не слышал своего голоса: - Мужики, я сам… я сам посмотрю… Мужики, диспетчеру надо… Санины пальцы замирали… Он перевёл дыхание: рана не глубокая, чуть выше виска. Отлетевшее натянутой стрелой звено цепи лишь задело голову – сила удара опустилась на плечо. Казалось, от осторожного Саниного дыхания Максим пришёл в себя. Даже попробовал приподняться. Саня строго приказал: - Лежи. Сейчас перевяжу. Максим прикрыл глаза, усмехнулся: - А видел, наставник?.. Красиво цепь натянулась. Видел, Сань? Словно стрелой… сильной такой. Чьи-то руки подали Сане перевязочный пакет. А Саньке надо было, чтоб Максим говорил, надо было слышать его голос. И Саня спрашивал, – чтоб Максим отвечал ему: - Красиво… натянулась. Знаешь, отчего произошло это? Вспоминай. У тебя последний день практики. Небось, – пятёр

Ксения покачала головой: - Что ж действовать, Вика. Не любит меня Саня. Какое ж счастье, если нет любви. - Будет любовь. Никуда он не денется, твой Климентьев. Он уже понял, что Польку не за что любить. Опозорила его – на всю шахту, с этим мальчишкой-практикантом связалась. А ты у нас деваха красивая. Вон у тебя очи какие! Захотела бы – давно увела Саньку у Польки. Хочешь, – научу? Способ – старый, как мир, но действует. - Что за способ? - Домой к себе позови его. - А чего ты решила, что он придёт ко мне? – усмехнулась Ксюша. - Так ты не на чай его приглашай. Наживка для удочки может быть самой разной: проводка, смеситель в душе… духовка, дверной замок, ступенька в погребе. А помочь, как известно, некому: ты у нас женщина одинокая. А Сашка Климентьев – человек ответственный. - Да у меня всё исправно. А если надо, – Игорь, брат, приедет из Калиновки, всё сделает. - Дурёха ты, Ксенька. Не всё твой Игорь сделает. Исправно-неисправно – это дело десятое. Я же говорю: тебе нужна наживка для

А пролесковая синь туманилась-колыхалась тревогой… Не за себя тревожилась Полюшка. За Саню… и за мальчишку этого, Максима, болело сердечко. Им, Сане и Максиму, работать вместе. А в шахтной глубине бывает по-всякому. Саня часто рассказывает, как надо чувствовать поддержку того, кто в забое рядом с тобой… Полюшка знала… И Саня знал: между ними не бывает недосказанности. Они привыкли понимать друг друга даже без слов – по взглядам, по дыханию… А самая большая тайна… Это когда Полюшка не говорила Сане… А он возвращался после смены, а на столе – его любимые вареники с вишнями. Бывало, Саня берёг тайну, – чтоб к выходному обрадовать Полюшку поездкой на шахтёрскую базу отдыха… А вот такая тайна случилась впервые, – когда Полюшке цветы дарил не Саня. Надо было в тот же вечер рассказать Сане… Только… Не так-то и легко – найти слова… Сане очень нравилось быть наставником. И он гордился своим практикантом. Улыбался: мальчишка своенравный… Но шахтёр из него получится. И Полюшка гордилась Саней. И

-Ты запоминай, – пригодится. От негромкого Саниного голоса Максим хмурился. Саня – словно не видел того фото… -Запоминай: при неравномерной отбойке горной массы изменяется скорость подачи комбайна. Обычная смена. Только тяжесть какая-то… Невидимая. Обоим казалось: будто воздуха не хватает. И у обоих перед глазами – фото. В руках у Максима – букет тюльпанов. Полина склонила лицо к цветам. Губы Максима… коснулись Полинкиных волос. Что-то было до этого, – какие-то слова, какие-то взгляды… Что-то было сказано потом. А вот это мгновенье… Нужны ли слова?.. И молчать – держать на плечах непомерно тяжёлую глыбу породы, что обрушилась вот так неожиданно... В устало-прерывистом гуле добычного комбайна Максим расслышал: - Полина – моя жена. Облегчённо перевёл дыхание: значит, можно поговорить… Найти нужные слова, объяснить Сане… И… как объяснить? Какими словами объяснить вот это застывшее на фото мгновение… Максим почти не слышал свой голос: - Я знаю. Ты… Полину ни в чём не вини. Саня откликнулс