Полевые цветы

Первокурсница Женечка Щеголькова очень ждала зимних каникул. А когда были сданы все экзамены и зачёты, вдруг поняла, что ей совсем не хочется уезжать в посёлок… Дома, в Суходольском, была рассеянной, не радовалась встречам со школьными подружками… И любимого варенья из райских яблочек будто не заметила. Лишь считала дни до возвращения в город, а каникулы казались ей целой вечностью. Михаил… Миша. Счастье. Женя прикрывала глаза, вспоминала заснеженный сад… На вишнёвых ветках невесомо колыхались снежинки… и звёзды колыхались – над речным льдом, в тёмно-синей вышине. А в комнате – мягкие отблески печного пламени, и не хотелось зажигать свет. Его взгляд – васильково-синий… И руки, и губы… Женя знала: таким и бывает счастье… Называть Михаила Павловича Мишей она ещё не умела: этому надо было научиться. А пока называла его Мишей лишь про себя. И ничего, что он старше. Такое бывает: в Суходольском, в шахтном медпункте, фельдшером работает мамина подруга, Зинаида Викторовна. Муж, механик Самохи

Алёнке осенью – восемнадцать… Все эти годы Евгения Алексеевна была уверена, что всё… и давно забыто. А сейчас оказалось, что помнит она каждую мелочь… В то утро подружки по комнате в общежитии торопили её: - Ну, чего ты возишься, Жень! Сколько можно эту юбку гладить! На лекцию по истории педагогики опоздаем! А Жене ещё надо было погладить блузочку – вот эту, а не другую… И так вышло, что на блузочке осталось рыжее пятно: утюг слишком горячим был… Девчонки убежали в институт. Женечка Щеголькова осталась в общежитии. В институт отправилась ко второй паре – на лекцию по устному народному творчеству. Поднималась в триста семнадцатую аудиторию… а навстречу – Михаил Павлович. Он замедлил шаги… А Женя поспешно спряталась за спины парней-старшекурсников с факультета физического воспитания – сделала вид, что не заметила преподавателя. Витька Яровой подмигнул: - Что, малая? Небось, – двойку по педагогике получила? Не переживай: исправишь. Ладно, – сегодня не пошла на лекцию… А следующая лекция!

Евгения Алексеевна приоткрыла дверь в дочкину комнату. Алёнка спала… Счастливо улыбалась: видно, снилось ей, как летели с Игорем на новой вишнёвой «Яве» – через степь, к Меловской балке. Наверное, и во сне захватывало дух: от скорости, от девчоночьего счастья, – что крепко обнимает Игоря за плечи… Грустновато усмехнулась: лучше бы в ночную сегодня работала… Да Валюша, напарница, попросила сменами поменяться: золовка с мужем из Севастополя приезжают, надо же встретить гостей. Алёнка впервые так вызывающе-откровенно бросила матери в лицо: - А ты… меня воспитываешь, учишь, а сама!.. Думаешь, – маленькая! Думаешь, – не знаю… не слышу, что в Суходольском говорят о тебе и о… Отчаянный дочкин упрёк болью отзывался в сердце. А сама… ...А сама ещё на первом курсе без памяти влюбилась в Михаила Павловича, преподавателя кафедры педагогики. Давно не вспоминала. Приказала себе: забыть. А сейчас нахлынуло - после Алёнкиных слов... Михаил Павлович был таким… В общем, у первокурсницы Женечки Щегольков

Игорь остановил мотоцикл у самой калитки. Алёнка собралась спрыгнуть с сидения, а Игорь удержал её за руку. Долго целовались – сначала на мотоцикле, потом на скамейке под цветущими кустами сирени. Игорь кивнул на окна: - А говорила, – мать в ночную сегодня. Алёнка взглянула сквозь густые заросли сирени: и правда, – окна светятся… Игорь поднялся: - Готовься выслушать очередную лекцию – о благочестивом поведении в целом… и о предстоящих экзаменах – в частности. А также о том, что и кому ты должна. Ладно, Алён, я поехал. Увидимся. Через мгновенье вишнёвая «Ява» мелькнула огоньками в конце улицы. Алёнка поспешно одёрнула футболку и короткую юбку. Забыла поправить растрепавшиеся волосы. Приложила пальцы к припухшим губам. На секунду всколыхнулась надежда: может, просто сама не выключила свет… Игорь посигналил у ворот, ну, и выбежала, – ни о чём не помнила… Мать складывала в шкаф выглаженное бельё. Не оглянулась на дочкины шаги. Алёна удивлённо и деланно виновато улыбнулась: - Ой, мам!.. Ты

Иван учтиво поклонился Капитолине Панкратовне. А ответил строго и сдержанно, – как полагалось рабочему Патронного завода: - Сказать надобно вам. - Говори, коли надобно, – кивнула Танюшкина мать. - Замуж Танюшку… Татьяну не отдавайте. Капитолина Панкратовна в недоумении приподняла брови: - Татьяну… чего? - Замуж не отдавайте Татьяну, – повторил Иван. Мать опешила: - Это… что ж, – у тебя разрешения спросить? - Мы с Татьяной, считай, выросли вместе, – объяснил Иван. – Не чужая она мне. - И – что ж? - Замуж не отдавайте Танюшку. Рано ей. - А ты что за умник, чтоб решать, – рано или не рано ей замуж? - Рано. Тане едва шестнадцать исполнится. - А твоя мать, Евдокия Григорьевна, в шестнадцать уж тебя родила! Сказано, – умник! Иван нахмурил брови: - Не люб Тане Степан. Силою отдаёте Танюшку за него. Не годится так. -Уж как-нибудь без тебя обойдёмся, советчик! Ты-то чего распереживался? Сам, что ли, на Татьяне жениться хочешь? Так годами не вышел: это невесте в шестнадцать к венцу можно, а жени

Иван целый день ни с кем не разговаривал. Хмурил брови: о чём тут говорить, если Танюшку замуж отдадут. И больше не встретишь её у проходной завода… да и придётся ли вообще увидеться с нею! Известие про скорое сватовство огорошило Ваньку… Таня была для него девчонкой, которую ему всегда хотелось защищать – от озорных ребят, что норовили дёрнуть за косу или посадить ей на плечо жука-рогача… от Евпраксии Филипповны, учительницы церковно-приходской школы, что била по рукам тяжёлой линейкой, если у Танюшки не получалось красиво написать букву Ж, от матушки Лизаветы, – когда она так незаслуженно оттаскала Таню за косу… ещё и подзатыльников надавала - ни за что... А увиделись с Танюшей на заводе, взглянул в тёмно-серые озерца её глаз – и радость светлая всколыхнулась. Может, и надо-то было – совсем немного… ещё чуть повзрослеть, и чистая радость эта стала бы первой любовью… Первой и – единственной… Только встретилась на пути гимназистка Анюта. Сердцем понимал Иван: должно быть, свершилась н

Глафира Тихоновна всполошилась: оно, конечно, понятно, что Константин огорчён присутствием за столом этого токаря в старом пиджаке и в залатанных штанах… Да только скатертей не напасёшься, ежели в огорчении проливать на них уху! Догадливая Акулина метнулась за чистым рушником. А Костя не заметил своей оплошности. Брезгливо скривился: Иван склонился над тарелкой, не спеша доедал остатки ухи. Костя – на манер капризных барышень – поднял глаза к потолку: - Ровно с голодного края. Анюта покраснела. Костя не унимался – с деланным сожалением покачал головою: - Вы бы, Анна Порфирьевна, объяснили гостю вашему… токарю, – что не годится так низко склоняться над тарелкою… И греметь ложкою по дну тарелки – ежели ухи всего-то и осталось с ложку, – вовсе не обязательно. Фомичёв строго взглянул на Костю: - Чего расстрекотался сорокою? Помолчи. И не забывайся, коли сидишь со мною за столом. – Велел Глафире Тихоновне: – Распорядись, чтоб Акулина подавала запеченную утку. Костя обескураженно умолк. Пор

В Городском саду к ним подошёл бойкий гимназист. На Ивана едва ли и взглянул – взял Анюту за руку: - Разрешите? Анюта рассмеялась: - Лёва!.. Вы так самоуверенны! А вдруг я уже приглашена? Лёва окинул Ивана любопытным, чуть нагловатым взглядом. А сказал неожиданно просто: - Что ж. Прошу прощенья: осечка вышла. Через минуту Лёва кружился в вальсе с тоненькой светловолосой гимназисткой. Анюта вызывающе усмехнулась: - Тебе придётся пригласить меня. Она догадывалась, что Иван не умеет танцевать вальс… Тем лучше: будет покладистее. Снисходительно бросила: - Да не волнуйся ты так. Я очень хорошо танцую. Твоя задача – слушать меня… и во всём подчиняться. Никто и не заметит, что ты не умеешь танцевать. Иван кивнул: - Пойдём. С первых секунд Анютка забыла, что ей надо командовать… Иван уверенно вёл её в танце. И от этого танцевать с ним было необыкновенно легко: Анюте казалось, что в его сильных руках она взлетает над землёй… На них оглядывались: красивый танец… И красивая пара. Только… Странно:

Из-за этой усталости в Ванькиных глазах сердечко Танюшино сжималось в тревоге: не рассказать Ивану о случайной встрече у Городского сада… не рассказать о гимназистке Анюте и о её высокомерном спутнике в форменной фуражке ученика Торговой школы… о разговоре с Анютой о куклах в Таниной корзине – значит, обмануть его… А рассказать – значит, надеяться… Надеяться, что разонравится Ивану гимназистка Анюта, что не захочет он видеться с нею. Разонравится Ивану Анютка – может, и заметит он Таню. Слово бросила Анютка подаренный Иваном цветок… А Иван – с горюшка… – поднял его и протянул Танюше. Хотелось Тане, чтоб не с горюшка… не от тоски да обиды заметил её Иван. Чтоб стать для него – единственной. Любви хотелось дождаться – чистой, как первоцветы раннею весной. Заветное слово услышать от Ивана, – то, что ещё никому не сказано. Никому не сказано – потому что сердцем чувствовала: не говорил Иван Анюте, что любит… … За обедом Порфирий Гаврилович взглянул на дочку, чуть приметно усмехнулся: - Что

А в Ивановых глазах – ожидание… Танюша сказала просто: - Видела Анюту. Всё передала. Расспрашивать Ванька не стал, – виновато покраснел… - А я, Вань… Я на станции была, когда рабочие наши грузили ящики с патронами и снарядами, – призналась Таня. Иван удивлённо свёл брови: - И кто тебе разрешил – на погрузку? Одной, – ночью, на станцию? - А кого я про то спрашивала, – грустно усмехнулась Таня. – Маманюшка в госпитале: нынче много раненых привезли. А рабочие меня не заметили – не до того им было. - И чего ты туда ходила? - Я, Вань… – чтоб ребят увидеть. Ванька нахмурился: - Что ж, – увидела? - Увидела. Сказала им, что ты за станком работаешь. Я, Вань, пирожков испекла, – хотела в дорогу им… - Ну?.. - Они обрадовались. Пирожки в торбочке, я их ещё и в рушничок завернула: тёплыми долго оставались бы. Ребята и в вагон проникли – я издалека смотрела. Потом погрузка закончилась, поезд тронулся. Я перекрестила поезд и домой пошла. Ванька перевёл дыхание: - Значит… получилось у них… - Нет, Вань