Полевые цветы

А когда танцевали, Полюшка призналась: - Я ждала тебя. Саня кивнул: - Я ж сказал: покурим с Владиком, и я вернусь. Полина покачала головой: - Нет. Я ждала тебя. Санька вспыхнул: понял, о чём сказала Полюшка… А голосок её прерывался от волнения и девчоночьего стыда – что она вот так смело говорит Сане эти слова: - Я ждала тебя. Ждала, что ты сегодня придёшь на вечер встречи выпускников… ждала, что пригласишь меня танцевать… Саня бережно сжал её ладонь: - Поль!.. Полина! - Я ждала тебя – в школе, на каждой перемене… ждала, что увижу тебя. Саня не знал, какими словами ответить на её признание… Как сказать Полине, что несмелая пролесковая синева в её глазах оказалась сильнее Викиной уверенности… После школьного вечера встречи выпускников проводил Полину домой. Очень хотелось поцеловать её… Только чувствовал Полинкину робость – перед его желанием… и понимал, что в поспешности своей поцелуй этот может стать сорванным лепестком ещё не распустившегося цветка. Полинка только в одиннадцатом. И б

Влад пошатнулся. Презрительно сощурился: - А я… что: спросил тебя, кого… и куда ты пригласил? – Властно взял Полинку за руку: – Ты… когда ж успела вырасти… вот такой синеглазой… А я думаю: чего мне в жизни не хватает!.. Теперь знаю: при всём-при том… - мне не хватает вот этого синего взгляда. Потанцуем, Поль? Или… не будем тянуть? У меня сегодня родаки отсутствуют, в общем, – полная свобода… мыслей и действий. Полина с неожиданной силой выдернула руку, – так, что Владик потерял равновесие и снова сильно пошатнулся. Удивлённо захлопал глазами: - Ты… это… Санька Климентьев двинул Владика плечом. Правда, пришлось тут же поддержать его: - Всё нормально, Владик. -Я… это… я её… а она… - Тебе ж сказано: Полина со мной танцует. Замятин качнул головой: - Нет. Полька – она при всех стесняется. А так она… Я же вижу! Мы с ней покурить… выйдем, а потом… Саня усмехнулся: - Покурить, Владик, – это ты со мной выйдешь. Прямо сейчас. В Полининых глазах метнулась тревога: - Саша!.. -Не переживай, Поль.

Шахтная клеть поднималась наверх. А глубина в тысячу сто метров чувствовалась сильнее, чем при спуске. В этой глубине – своё исчисление времени. Практиканту Сане Климентьеву показалось, что смена мелькнула крылом стремительной птицы. Когда пришло время возвращаться к стволу, Санька даже брови свёл: - Мы же не успели здесь закончить! Проходчики рассмеялись. Горный мастер Панкратов тоже устало улыбнулся. Сдержанно объяснил Сане: -У нас ещё и завтра смена будет. Успеем. А наверху, под солнцем, словно целая вечность прошла. Звенели синицы, и на тополиных ветках светились капли. И под синью февральского неба ощутимее шахтная глубина. Саня на секунду затаил дыхание: в эту глубину уже тянуло… Мужики закурили. Саня тоже достал сигареты. А здесь, под солнцем, счастье. У счастья – самое красивое, самое нежное имя: Полюшка, Полинка. Бесстрашно – на виду у всех!.. Бесстрашно – потому что была в светлой куртке, а Санька – в почерневшей от угля спецовке… – Полинка прижалась к его груди. Подняла глаз

Сане казалось, что всем вокруг слышен стук его сердца. В ожидании того, что свершится уже через минуту, он по-мальчишески затаил дыхание. Горный мастер Панкратов подмигнул мужикам, слегка толкнул Саню плечом: - Что, студент?.. Сердце-то – небось, пойманной птицей бьётся? Похоже… как с девчонкой – в первый раз? От бесстыдно-откровенного вопроса горного мастера практикант Климентьев жарко вспыхнул. Хорошо, – в неярком свете не заметно. Про то, что похоже – как в первый раз… – Юрий Григорьевич точно сказал. А шахтная клеть мягко качнулась и двинулась вниз. В глубину тысяча сто метров. Панкратов понимающе усмехнулся: - Поджилки затряслись? Саня заносчиво вскинул голову: -Вот ещё! А то я не знаю… – что в шахту спускаемся! - Угу, – насмешливо кивнул Панкратов. – А то – знаешь! Мужики заулыбались: сами такими были, – когда впервые в забой спускались… - А я так до сих пор помню, как поджилки-то тряслись, когда в первый раз – в забой, – заметил Петро Михайлович, бригадир проходчиков. Всколыхнул

Танюшка прижалась к отцу: - Я не хочу с ней… не хочу к бабушке Зине. Давай к бабушке Тане и дедушке Васе уедем? Тонины вещи разбросаны повсюду – на спинке кресла, на диване, на подоконнике, на полу… Платья, брючки, трусики – вперемешку с флаконами лака для ногтей, изящными упаковками для туши и теней, пудреницами. Под ногами хрустнул тюбик губной помады. Андрей поднял кофточку, аккуратно положил в дорожную сумку – поверх скомканных юбок и лифчиков: - Ты всё сказала, Тонь? Теперь меня послушай: убери весь этот базар. Если хочешь, – я отвезу тебя к матери. Дочка будет жить со мной. Об этом говорить не будем. - Ещё и как будем! Я не разрешу тебе встречаться с Таней! - Мы с Танюшей сейчас уезжаем в Новосёловку – я только на шахту заеду. У тебя, смотрю, сумок много получается. На автобусе неудобно. Тебя подбросить до Калиновки? Вежливые и сухие слова Андрея выводили Тоню из себя: - Ты… ты, Луговой… Это ты во всём виноват! -Что ж, если виноват, – прости. -Это ты!!! С девчонкой этой связался

На детсадовской площадке – деревянный домик. Настоящий: крылечко, ступеньки. И окошки – со ставенками. Над крышей, на шесте, – весёлый, ярко раскрашенный деревянный петушок. Пока воспитательница с ребятами поливали в цветнике астры и бархатцы, Мишка и Толик успели подраться. Из-за их потасовки шест с петушком покосился. Мишка и Толик переглянулись. Про драку тут же забыли. Пригорюнились: достанется от Виктории Максимовны! А дома, понятно, батя добавит… Алёшка Кондрашов осмотрел крышу домика и покосившийся шест с разноцветным деревянным петушком. Дел-то тут – на десять минут. Был бы молоток и гвозди. Правильно держать молоток и забивать гвозди Алёшка давно умеет: дядя Валерий научил. А дома, в гараже, и гвозди есть подходящие, и в ящике с инструментами – крепкий и лёгкий молоток. Толик и Мишка помирились. Сосредоточенно пыхтели – старались камушком прибить на место шест с петушком. Алёшка остановил их: - Тут, мужики, гвозди нужны и молоток. Камнем вы только хуже сделаете. Я сейчас быстр

Анюта опустила глаза – спрятала насмешку. Деланно вздохнула: - Я подумаю, Катерина Григорьевна. - Вот-вот! – обрадовалась Катерина. – А я о чём! Пора и подумать! Я ж тебя, Аня, по-матерински вразумляю. Чтоб – как лучше. Оно и думать долго нечего: вы ж с Димкой не школьники. Сходитесь и живите – как люди. О чём тут думать! – Уже у калитки Катерина Григорьевна спохватилась: – Да мать свою и брата-умника не слушай! А то они тебе наговорят! Жизнь испортят своими советами! Валерка ваш вон себе-то не мог путёвую бабу найти: на Таньке Нестеровой женился, с дитём взял! А сестру горазд учить – как ей жить да за кого замуж идти! Чему б хорошему научил! И мать твоя не лучше: небось, только и мечтает, чтоб зять начальником был! Не слушай их, Анютка! Своим умом живи. Да долго не думай, – чтоб счастье своё не упустить. Анюта смотрела вслед Катерине. Не вчера было… А плечики вздрогнули, – будто снова больно хлестнули Катеринины слова: -Адрес? Ещё чего! Если бы ты была ему нужна, он бы давно тебе напи

Аня не удивилась. Равнодушно пожала плечами. И голос – бесцветный какой-то: - Говори. А слов нужных Димка не находил. Взъерошил волосы: - Я, Ань… Я сказать хотел. - Скажи. - Я, в общем, вот… Вернулся в Вербовку. Анюта не ответила. Мальчишка держал её за руку, смотрел на Димку. Димка не заметил, что сжал рукой колючий стебель придорожного осота. Неловко улыбнулся: - Сын, значит… Анютка молчала. Алёшка серьёзно подтвердил: - Сын. Димка решился: - Ань!.. Мой… сын? - Нет. Мой, – просто ответила Анюта. Напомнила: – Ты что-то сказать собирался? А то нам некогда, – домой пора. - Ань!.. Ты же писала мне… Помнишь?.. Ты в Севастополь писала мне… – писала, что беременная. - Писала. Хоть и адреса твоей воинской части не знала – ты же мне не писал. А моё письмо, вижу, получил и прочитал. Значит, я правильно адрес написала. А чего тогда спрашиваешь, – раз письмо получил? - Значит, – мой мальчишка… Мой сын, значит. Анюта безразлично оборвала Димку: - Ничего это не значит. -Ты же, Ань… Ты же от меня

Наверное, удивляться было нечему… А Димка бестолково спросил: - Это… как, Юль? - Я полюбила другого, – повторила Юля. – Проникновенно добавила: – Мы с тобой очень разные… Надеюсь, ты понимаешь: мы больше не можем быть вместе. -И… что теперь? -Нуу… я не знаю, Дим. Может, тебе лучше вернуться в Вербовку? У тебя же скоро заканчивается срок службы, – напомнила Юля. Душевно пообещала: – А вещи собрать я тебе помогу. Димка всё ж поинтересовался, – когда уже уходил: - Юль, ты за меня замуж вышла… – почему? Юля скривила губы: - Ой, ну так и знала!.. Давай без этой философии! Всё прошло… и вернуть ничего нельзя. А дело – обычное. У Юли был роман с капитаном третьего ранга Денисовым. У Павла Михайловича – жена. И дочка, Маринка, – чуть младше Юли. Жена – курица. А Маринка – отъявленная хамка и хулиганка. Подговорила своих дружков – они ночью испачкали дверь квартиры мичмана Федосеева… в общем, – сильно испачкали. И разбили стёкла в окнах: умудрились, хоть квартира – на третьем этаже. Так совпало

Вспомнил Анюту – такой, какой была она в ту весну, ещё десятиклассницей… Димка уходил в армию. А Мишка Лычаный, двоюродный брат, как раз дембельнулся – отслужил в мотострелковом подразделении. Покровительственно положил руку Димке на плечо, с видом бывалого солдата посоветовал: - Перед службой, братан, надо так: чтоб во всём – безудержно. Понял? Чтоб в войсках грели впечатления… и воспоминания. Димка и сам об этом догадывался. Так и было: безудержно. Батя хмурился: - С таким разгильдяйством трудно будет привыкнуть к армейскому порядку. Но чего-то самого безудержного – вот такого, о чём Мишка говорил: чтоб грели впечатления и воспоминания, – не было… Ирка, Ольга, Валюха, Ритка… Через пару дней и не помнил о встречах. С Валюхой случайно увиделись в райцентре, вообще – Танюхой назвал её. А Анютка Кондрашова… Ещё ранней весной, на танцах в поселковом клубе, оглянулся Димка на робкую синь в девчоночьих глазах. Гришка Овсянников толкнул его плечом, ухмыльнулся: -Ты, Перелыгин, хоть бы танцев