Коллекция романов

Утро субботы начиналось не с кофе, а с тревожного дребезжания дверного звонка. Захар был на дежурстве, Вика ещё спала, наслаждаясь законными каникулами, а Таня, замирая сердцем, уже знала: это «нашествие». На пороге стояла Зина. В расстёгнутом пуховике, с огромной сумкой наперевес, она напоминала ледокол, готовый крушить всё на своём пути. Рядом, уткнувшись в телефон и лениво жуя жвачку, переминалась двенадцатилетняя Соня. — Ну, чего застыла? Встречай гостей! — гаркнула Зина, отпихивая Таню плечом и вваливаясь в прихожую. — Мам! Мы приехали! Из кухни, шаркая тапочками, уже семенила Тамара Игоревна. Её лицо, обычно скорбное и недовольное в присутствии невестки, мгновенно озарилось приторным светом. — Зиночка! Сонечка! Радость-то какая! — Свекровь кинулась обнимать дочь, игнорируя тот факт, что Таня едва удержалась на ногах после толчка. — А я как чувствовала, пирогов напекла. Не то что эта... — она кивнула в сторону Тани, — вечно на диетах семью морит. Таня молча закрыла дверь. Вдыхать

— Квартира теперь общая, — сказала свекровь, улыбаясь слишком уверенно. Она аккуратно поставила чашку с недопитым чаем на полированную поверхность стола, даже не воспользовавшись блюдцем. — Мы с Валерием Петровичем посоветовались и решили: дачу продаём, перебираемся к вам в большую комнату, а вы с Серёжей прекрасно уместитесь в спальне. Всё-таки, семья должна держаться вместе. Люба замерла. В её руках застыл нож, которым она нарезала лимон. Едкий цитрусовый запах ударил в нос, смешиваясь с душным ароматом духов Тамары Ильиничны — «Climat», той самой “дорогой” классикой из прошлой жизни, от которой у Любы всегда начиналась мигрень. — Мам, ну ты чего... — вяло протянул Сергей, не отрываясь от экрана телефона. — Мы же не обсуждали это. — А что тут обсуждать, сынок? — Тамара Ильинична поправила идеально уложенные седые локоны. — В этой квартире есть и доля наших стараний. Или ты забыл, кто вам на свадьбу сто тысяч подарил? Да и вообще, юридически всё, что нажито в браке — общее. А значит,

Звонок раздался в семь утра, прорезав тишину выходного дня, как пожарная сирена. Лена вздрогнула и потянулась к тумбочке, но мужская рука её опередила. Виктор, не открывая глаз, сбросил вызов. — Это мама, — обреченно выдохнул он, переворачиваясь на спину. — Она не остановится. Через секунду телефон зазвонил снова. На этот раз мелодия была настойчивее, требовательнее. Лена села в кровати, понимая: спокойное утро, как и спокойное Рождество, отменяется. Валентина Петровна, свекровь с замашками императрицы в изгнании, не терпела, когда её игнорировали. — Алло, Валентина Петровна? — Лена старалась, чтобы голос звучал ровно. — Спите? В таком возрасте и столько спать — это непозволительная роскошь! — голос свекрови был бодр и полон яда. — Мы тут со Светочкой посоветовались и решили: в этом году Рождество встречаем у вас. У Светы дети, у них ремонт встал, пыль везде, а у вас просторно. И Витенька, небось, соскучился по сестре. Лена сжала трубку. «Посоветовались» в словаре Валентины Петровны о

На кухне пахло мантами — горячими, сочными, с паром, который щекотал нос. Рядом стояла миска с приправой: зира, перец, соль, лук с уксусом и капля раскалённого масла — запах такой, что слюнки текли сами. Поверх всего тянуло сладковатым шлейфом «Красной Москвы» от Галины Петровны. Воздух был тяжёлым, как перед грозой. За столом, накрытым клеёнкой в цветочек, собрался «семейный совет». Свекровь, женщина грузная, с лицом, на котором застыло выражение вечного недовольства, вытерла жирные руки о передник и положила на центр стола пухлый белый конверт. Её глаза, маленькие и колючие, впились в лицо невестки. — Это семейный бюджет, — отчеканила она, прихлопнув ладонью по бумаге. — С сегодняшнего дня ты сдаёшь сюда зарплату. Лена замерла. Вилка в её руке дрогнула, звякнув о край тарелки. Она перевела взгляд на мужа. Максим сидел, опустив голову, и с остервенением ковырял вилкой тесто, словно пытаясь найти в нём ответы на вопросы мироздания. — Она открыла, —не дождавшись реакции, — там уже лежа

— Это наш маленький секрет, Любочка, — мягко, словно обволакивая липкой патокой, произнесла Тамара Ильинична. — Сереже знать не обязательно. Мужчины, они же как дети, расстроятся по пустякам. А мы с тобой женщины мудрые. Люба стояла посреди кухни, сжимая в руке конверт. В нем лежали сорок тысяч рублей. Отпускные. Те самые, на которые она планировала купить дочери путевку в санаторий, чтобы подлечить её вечные бронхиты. — Тамара Ильинична, это деньги Маши. На лечение, — тихо, но твердо сказала Люба. Она привыкла стоять на ногах по двенадцать часов в «Авоське», выслушивать хамство покупателей и сводить кассу до копейки. Её терпение было профессиональным навыком, но сейчас внутри что-то предательски дрогнуло. — Ой, не начинай, — свекровь махнула рукой, сверкнув массивным золотым перстнем. — Нике сейчас нужнее. У девочки кредит горит, коллекторы звонят. Ты же не хочешь, чтобы твою золовку по судам затаскали? А Машенька… ну, поедет на дачу. Воздух там свежий, огурчики свои. Я же не навсегд

— Не выноси сор из избы, Лерочка, — процедила сквозь зубы Надежда Павловна, поправляя идеально уложенную седую прядку. — У нас приличная семья. Зачем Светлане Геннадьевне знать наши… шероховатости? Лера стояла посреди гостиной, сжимая в руках хрустальную салатницу так, что побелели костяшки пальцев. Воздух в комнате был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом оливье, дорогих духов золовки и застарелым лицемерием. — Это не сор, Надежда Павловна, — тихо, но отчетливо произнесла Лера. — Это токсичные отходы. А их утилизируют, а не прячут под ковёр. Всё началось три часа назад. Традиционное после новогоднее застолье в квартире Леры и Дениса. Семья в сборе. Во главе стола, естественно, Надежда Павловна — бывший завуч школы, которая так и не вышла из образа вершителя судеб. Рядом — Владимир Сергеевич, молча поглощающий холодец, и Денис, с приклеенной улыбкой миротворца. И, конечно, Марина. Золовка. «Девочка-праздник», которой тридцать три года, а она всё ещё ищет себя, периодически находя тол

Тяжелый запах вчерашнего веселья — смесь мандаринов, заветренного оливье и дешевого алкоголя — висел в квартире плотным облаком, от которого у Тани начинала болеть голова. Второе января. Самый тоскливый день в году, когда праздник уже кончился, а гора грязной посуды в раковине напоминала Эверест, который ей предстояло покорить в одиночку. Таня, женщина сорока пяти лет, с мягким лицом и вечно виноватым взглядом, сидела за кухонным столом, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Перед ней лежал калькулятор и стопка чеков. Цифры не сходились. Точнее, они сходились, но результат был настолько плачевным, что хотелось выть. — Двенадцать тысяч на мясо и деликатесы, пять — на алкоголь, овощи, фрукты... Итого почти тридцать, — прошептала она, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком обиды. — А договаривались по пять с семьи. Договор был «железный». Свекровь, Лариса Ивановна, еще в середине декабря заявила: «Танечка, в этом году собираемся у вас. Квартира большая, ты готовишь божественно. Ски

— Оленька, мы тут с семейным советом посовещались… — голос свекрови, Веры Павловны, в телефонной трубке звучал елейно, но с теми самыми металлическими нотками, от которых у Ольги обычно начинала ныть переносица. — И решили, что вышла, мягко говоря, несправедливость. Ольга замерла с губкой в руке. На кухне всё еще пахло хвоей и мандаринами, хотя праздники закончились два дня назад. Гора посуды была перемыта, хрусталь убран в сервант, но ощущение грязи — липкой, душевной — не отпускало. — Какая несправедливость, Вера Павловна? — спокойно спросила Ольга, глядя на свое отражение в темном окне. — Финансовая, милая. Финансовая. Мы скидывались по три тысячи. Нас было пятеро гостей. А стол, прямо скажем, был… ну, не на пятнадцать тысяч. Мы же люди опытные, цены знаем. В общем, Оля, родня считает, что ты должна вернуть разницу. Справедливость — она ведь точность любит. Ольга медленно положила губку в раковину. В груди, там, где годами копилось терпение, что-то гулко щелкнуло. Как переключатель

— А ты дверь-то открой, Паш. Мама звонит, — голос Натальи звучал пугающе ровно, но внутри у неё уже натянулась та самая струна, которая обычно лопается с оглушительным звоном. Павел, поперхнувшись чаем, виновато зыркнул на жену и поспешил в прихожую. Третье января. Традиционный день «доедания салатов». День, когда личные границы семьи стирались подошвами сапог Тамары Григорьевны и лакированными ботфортами золовки Оксаны. Наталья стояла у окна, глядя на серый, припорошенный снегом двор. Ей тридцать шесть. Она ведущий операционист в крупном банке, через её руки проходят миллионы, она умеет успокаивать скандальных клиентов одной фразой. Но дома, перед этой лавиной «родственной любви», она превращалась в безмолвную прислугу. — Наташка! Ну что, живы после праздников? — голос Оксаны заполнил собой всю «двушку». — Мы ненадолго, чисто символически! В коридор ввалилась толпа. Оксана, благоухающая тяжёлыми сладкими духами, Николай Фёдорович с неизменным пакетом, в котором звякало, и Тамара Григ

Третье января выдалось серым и морозным. Новогодняя мишура, еще три дня назад казавшаяся волшебной, теперь выглядела как пестрая насмешка над пустым кошельком. Катерина сидела на кухне свекрови, Ирины Васильевны, и нервно крутила в руках чек из супермаркета. Бумага была длинной, как зимняя ночь. — Нет, ну ты посмотри, какая наглость! — голос золовки Тани звенел, как битая посуда. — Мы, значит, должны скидываться поровну, хотя мой Коля к гусю даже не притронулся? Он только огурчик соленый взял! Таня сидела напротив, раздувая ноздри. Рядом с ней, навалившись грудью на стол, восседала тетка Люба — дальняя родственница, которую Таня притащила «для моральной поддержки». Тетка Люба была женщиной габаритной, с глазами-рентгенами, сканирующими стол на предмет, чем бы поживиться. — Ирочка, — обратилась тетка Люба к свекрови, игнорируя Катерину. — Ты посмотри на молодых. У одних денег куры не клюют, столы ломятся, а у Танюши с Колей каждая копейка на счету. Разве это по-семейному — драть с сест