Коллекция романов

Светка смотрела на родительскую дачу не с любовью блудной дочери, вернувшейся в родные пенаты, а с хищным прищуром кадастрового инженера, который вдруг обнаружил, что забор можно безнаказанно сдвинуть на три метра в сторону соседа. В её сумочке, я знала наверняка, уже лежала пухлая папка с документами, а в голове крутился план, надежный, как швейцарские часы, купленные в переходе. Она не учла только одного: у меня были дубликаты ключей от ворот и один очень неожиданный гость, который сейчас сидел в тонированном джипе моего мужа и ждал сигнала. Февраль за окном выл, как брошенная любовница, швыряя горсти снега в стекло веранды. Внутри пахло сушеной мятой, старым деревом и маминой тревогой. Мама, Мария Юрьевна, суетилась у стола, переставляя чашки с места на место — верный признак того, что Светлана уже начала свою обработку. — Танюша, ну проходите, чего вы в дверях? — мама виновато улыбнулась. — Светочка вот приехала, говорит, сердце шалит, воздух нужен… Света сидела во главе стола. На

Это было похоже на попытку обложить налогом воздух. «Катя, ты у нас ешь за троих, а бюджет не резиновый», — заявила мне золовка три года назад, выгребая из моего пакета мраморную говядину, которую я же и привезла. Тогда я промолчала, списав это на магнитные бури или её врожденное отсутствие такта. Но сегодня ситуация изменилась. Елена Андреевна, моя свекровь, напоминала начальника паспортного стола в неприёмный день: взгляд поверх очков, поджатые губы и вечное недовольство посетителями. Её дочь Кира, моя золовка, исполняла обязанности отдела по борьбе с излишествами. У этих двух женщин была удивительная суперспособность: они могли пересчитать деньги в чужом кармане сквозь зимнее пальто. — Илья, помни, — сказала я, застегивая сапоги. — Я на шестом месяце. Мой организм требует белков, жиров и углеводов, а не лекций об экономии. — Если на столе будет только петрушка, мы уедем, — спокойно ответил муж, проверяя ключи. — Я больше не позволю им кормиться за твой счет, попрекая тебя же куском

— Открой, мы же свои! — этот вопль, полный непоколебимой уверенности в собственном праве на чужую жилплощадь, прорезал тишину субботнего утра, как бензопила — утренний туман. Я замерла с чашкой кофе в руках. В дверь барабанили так, словно за ней стоял отряд спецназа, а не, как я подозревала, любимая родня мужа. Валеры дома не было — у него ночная смена, так что оборону крепости предстояло держать мне. — Ира! Мы знаем, что ты там! Не притворяйся мебелью! — голос свекрови, Инги Денисовны, обладал уникальной способностью проникать сквозь бетон и вызывать мигрень даже у соседей с первого этажа. Я вздохнула, поставила чашку и пошла открывать. На пороге стояла "святая троица": свекровь в шляпке, напоминающей гнездо встревоженной цапли, золовка Юля с выражением лица, будто она только что проглотила лимон целиком, и её муж Иван, чье пузо уверенно нависало над ремнем. Вокруг них, как грибы после дождя, громоздились чемоданы. — Ну наконец-то! — Инга Денисовна, не дожидаясь приглашения, двинулась

Сообщение от банка было коротким и безжалостным, как выстрел в спину. «Перевод: 150 000 рублей. Получатель: Юлия Г.». Я моргнула, надеясь, что ноль в конце мне померещился, но цифры стояли намертво, как часовые у мавзолея. Сто пятьдесят тысяч. С моего «ремонтного» счета, на который я откладывала с каждой зарплаты. Эдик вошел в кухню, почесывая живот через растянутую футболку с надписью «Boss». Вид у него был такой, словно он только что лично спас мир от пришельцев, а теперь снисходит до простых смертных ради ужина. — Викуля, что у нас пожрать? — осведомился он, открывая холодильник и сканируя полки взглядом таможенника. — Пожрать у нас сегодня выписка со счета, — я положила телефон на стол экраном вверх. — Эдуард, скажи мне, как художник художнику: зачем твоей маме столько денег? Она решила эмигрировать на Бали? Эдик даже не моргнул. Он медленно закрыл холодильник, повернулся ко мне и сделал лицо оскорбленного дворянина, которого холопка упрекнула в растрате казны. — Ты, Вика, иногда т

Эдик не просил. Эдик ставил перед фактом, словно зачитывал приговор в зале суда, где он одновременно и судья, и прокурор, и тот самый парень, который кричит «Всем встать!». Он положил передо мной список продуктов, отпечатанный на плотной бумаге, и постучал по нему ухоженным ногтем. — В пятницу у нас ужин. Придут инвесторы. Рестораны — это бездушно, Зина. Им нужен, — он сделал паузу, подбирая слово, достойное его статуса, — аутентичный семейный уют. Ты обеспечиваешь тыл. Я пробежалась глазами по списку. Перепела в брусничном соусе, тарталетки с икрой (черной, разумеется, ведь красная — это для плебеев), домашний наполеон. — Эдик, — спокойно заметила я, не отрываясь от ноутбука. — Ты перепутал меня с кейтеринговой службой. Бывает. Но у кейтеринга есть прайс, а у меня — планы на пятницу. Муж поправил запонки. Этот жест у него означал: «Я включаю режим топ-менеджера, трепещите, холопы». — Зинаида, давай без саботажа. Это стратегическая встреча. Мой дом — это моя визитная карточка. Ты же хо

Когда моя золовка Зина звонит в дверь, у меня возникает стойкое ощущение, что началась эвакуация. Сначала в квартиру влетает звуковая волна, затем запах приторных духов, от которого дохнут даже моли в шкафу, а потом появляется сама Зинаида — женщина, чьё самомнение занимает больше места, чем её внедорожник на тротуаре. Следом, как свита за шальной императрицей, вваливаются её дочери — Оля и Кира. — Даша, принимай гостей! — провозгласила Зина, сбрасывая норковую шубу мне на руки, будто я вешалка с функцией подогрева. — Мы проездом, всего на пару часиков, Людмила Романовна сказала, что у вас к чаю есть тот самый пирог. Людмила Романовна, моя свекровь, вошла последней. Она несла себя как драгоценную вазу династии Мин, хотя по факту была обычной керамикой с трещиной на месте совести. — Боренька дома? — первым делом спросила она, игнорируя моё приветствие. — Борис проверяет контрольные конспекты у старшеклассников, — спокойно ответила я, вешая шубу золовки. — У него правило: пока красная па

Ольга достала из кухонного ящика белый конверт с жирной надписью маркером: «КОММУНАЛКА». Она любила наличку за простоту: положила — значит, есть. Взяла — значит, нет. Без «сбоев системы», «технических работ банка» и «ой, я случайно не с той карты оплатил». В конверте было пусто. Не «меньше», не «чуть-чуть не хватает». А аккуратно так, стерильно пусто, будто деньги испарились, решив начать новую жизнь в более престижном кошельке. Февраль за окном давил серостью, батареи грели вполсилы, а завтра наступало пятнадцатое число. Крайний срок. Иначе пеня, звонки роботов и позорный лист должников на подъезде, который соседка баба Нюра читает внимательнее, чем Библию. Самое неприятное было не в факте кражи. А в том, что Ольга уже знала это чувство. Липкое, как пролитый сироп. Оно приходило строго по расписанию — раз в месяц, по воскресеньям, когда их трехкомнатная квартира превращалась в филиал «семейного совета». — Виталь… — Ольга не повысила голос. Она вообще считала, что крик — это аргумент д

— Рыба суховата, Оленька. В следующий раз бери форель, а не кету. Кета — она для котов, — Анна Геннадьевна аккуратно отложила вилку, промокнула губы салфеткой и посмотрела на меня так, будто только что поставила «тройку» в четверти особо одаренному ученику. Бывшая завуч школы номер восемь умела есть на халяву с таким видом, словно делала одолжение повару. — В следующий раз, Анна Геннадьевна, вы принесете форель, а я её пожарю. И мы сравним сочность, — я улыбнулась той самой улыбкой, которой обычно сообщаю клиентам банка, что в кредите им отказано из-за плохой кредитной истории. За столом повисла пауза. Вячеслав, мой законный супруг и по совместительству главный инструктор автошколы «Вираж», замер с куском хлеба у рта. Его отец, Александр Петрович, отвлекся от созерцания собственной важности — он как раз рассказывал, как вчера вез «того самого» ведущего ток-шоу и тот пожал ему руку. — Ты это к чему, Оль? — Слава нахмурился, придавая лицу выражение суровой мужской озабоченности. Ему каза

— Наташа, ты мыслишь категориями кассира, а я — категориями стратега! — Степан поднял указательный палец вверх, словно проверял направление ветра в нашей кухне. На пальце блестело кольцо «под золото», купленное в переходе, что придавало его жесту особый, почти императорский трагизм. Я молча размешивала сахар в чашке. Мой муж, Степан, тридцати девяти лет от роду, «свободный художник» в мире ремонта квартир, снова пребывал в состоянии величия. Это случалось с ним каждый раз, когда у него заканчивались деньги и начинались идеи. — Стёп, — я постучала ложечкой о край фарфора. — Стратег в этом доме я. Потому что я знаю, чем отличается дебет от кредита, и почему нельзя класть плитку на клей ПВА. А ты у нас — тактик. Твоя тактика — вовремя перехватить тысячу до зарплаты и забыть отдать. Степан надулся. Его лицо, обрамлённое модной, но редеющей бородкой, приобрело выражение оскорблённого патриция. — Ты черствая женщина, Наташ. Ты работаешь в своём ЦУМе среди тряпок и потеряла связь с духовность

Бывший муж Кирилл обладал уникальным талантом: он умел врываться в чужую жизнь с грацией бульдозера, который почему-то считает себя балетным станком. Он возник на пороге моей квартиры в семь вечера февральского вторника, отряхивая снег с пальто, которое стоило как крыло от «Боинга», и с порога заявил, что мы с сыном должны немедленно освободить дачу. Тот факт, что дача уже год как принадлежала нашему двенадцатилетнему сыну, Кирилла, похоже, не смущал. — Нина, это вопрос принципа и мужской чести! — провозгласил он, не разуваясь и проходя на кухню. Я вздохнула. Всякий раз, когда Кирилл говорил о чести, мне хотелось проверить, на месте ли столовое серебро. Рома, мой двенадцатилетний сын, сидел за столом и меланхолично макал оладушек в сметану. Увидев отца, он даже не изменился в лице, лишь чуть приподнял левую бровь — жест, который он скопировал у моей мамы, когда та видела цены на ЖКХ. — Привет, пап, — буркнул Рома. — Ты по делу или снова будешь рассказывать, как космические корабли боро