Коллекция романов

Тяжелый запах вчерашнего веселья — смесь мандаринов, заветренного оливье и дешевого алкоголя — висел в квартире плотным облаком, от которого у Тани начинала болеть голова. Второе января. Самый тоскливый день в году, когда праздник уже кончился, а гора грязной посуды в раковине напоминала Эверест, который ей предстояло покорить в одиночку. Таня, женщина сорока пяти лет, с мягким лицом и вечно виноватым взглядом, сидела за кухонным столом, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Перед ней лежал калькулятор и стопка чеков. Цифры не сходились. Точнее, они сходились, но результат был настолько плачевным, что хотелось выть. — Двенадцать тысяч на мясо и деликатесы, пять — на алкоголь, овощи, фрукты... Итого почти тридцать, — прошептала она, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком обиды. — А договаривались по пять с семьи. Договор был «железный». Свекровь, Лариса Ивановна, еще в середине декабря заявила: «Танечка, в этом году собираемся у вас. Квартира большая, ты готовишь божественно. Скид

— Оленька, мы тут с семейным советом посовещались… — голос свекрови, Веры Павловны, в телефонной трубке звучал елейно, но с теми самыми металлическими нотками, от которых у Ольги обычно начинала ныть переносица. — И решили, что вышла, мягко говоря, несправедливость. Ольга замерла с губкой в руке. На кухне всё еще пахло хвоей и мандаринами, хотя праздники закончились два дня назад. Гора посуды была перемыта, хрусталь убран в сервант, но ощущение грязи — липкой, душевной — не отпускало. — Какая несправедливость, Вера Павловна? — спокойно спросила Ольга, глядя на свое отражение в темном окне. — Финансовая, милая. Финансовая. Мы скидывались по три тысячи. Нас было пятеро гостей. А стол, прямо скажем, был… ну, не на пятнадцать тысяч. Мы же люди опытные, цены знаем. В общем, Оля, родня считает, что ты должна вернуть разницу. Справедливость — она ведь точность любит. Ольга медленно положила губку в раковину. В груди, там, где годами копилось терпение, что-то гулко щелкнуло. Как переключатель

— А ты дверь-то открой, Паш. Мама звонит, — голос Натальи звучал пугающе ровно, но внутри у неё уже натянулась та самая струна, которая обычно лопается с оглушительным звоном. Павел, поперхнувшись чаем, виновато зыркнул на жену и поспешил в прихожую. Третье января. Традиционный день «доедания салатов». День, когда личные границы семьи стирались подошвами сапог Тамары Григорьевны и лакированными ботфортами золовки Оксаны. Наталья стояла у окна, глядя на серый, припорошенный снегом двор. Ей тридцать шесть. Она ведущий операционист в крупном банке, через её руки проходят миллионы, она умеет успокаивать скандальных клиентов одной фразой. Но дома, перед этой лавиной «родственной любви», она превращалась в безмолвную прислугу. — Наташка! Ну что, живы после праздников? — голос Оксаны заполнил собой всю «двушку». — Мы ненадолго, чисто символически! В коридор ввалилась толпа. Оксана, благоухающая тяжёлыми сладкими духами, Николай Фёдорович с неизменным пакетом, в котором звякало, и Тамара Григ

Третье января выдалось серым и морозным. Новогодняя мишура, еще три дня назад казавшаяся волшебной, теперь выглядела как пестрая насмешка над пустым кошельком. Катерина сидела на кухне свекрови, Ирины Васильевны, и нервно крутила в руках чек из супермаркета. Бумага была длинной, как зимняя ночь. — Нет, ну ты посмотри, какая наглость! — голос золовки Тани звенел, как битая посуда. — Мы, значит, должны скидываться поровну, хотя мой Коля к гусю даже не притронулся? Он только огурчик соленый взял! Таня сидела напротив, раздувая ноздри. Рядом с ней, навалившись грудью на стол, восседала тетка Люба — дальняя родственница, которую Таня притащила «для моральной поддержки». Тетка Люба была женщиной габаритной, с глазами-рентгенами, сканирующими стол на предмет, чем бы поживиться. — Ирочка, — обратилась тетка Люба к свекрови, игнорируя Катерину. — Ты посмотри на молодых. У одних денег куры не клюют, столы ломятся, а у Танюши с Колей каждая копейка на счету. Разве это по-семейному — драть с сест

За окном густо валил снег, укрывая серые московские многоэтажки нарядными белыми шапками, но на кухне у Нади атмосфера накалялась быстрее, чем духовка, где томилась утка с яблоками. Надя, тридцатидвухлетняя женщина с усталыми глазами, но твердым характером, вытирала руки полотенцем, стараясь унять дрожь. — Наденька, ну кто же так режет лук? — голос Дарьи Семёновны, её свекрови, звучал как скрип пенопласта по стеклу. — Надо же мельче! И вообще, я всегда говорила Женечке: в оливье нужно добавлять тертое яблочко. Для свежести. Свекровь, полная женщина с высокой прической, щедро политой лаком, стояла посреди Надиной кухни, словно адмирал на мостике захваченного корабля. Она пришла на три часа раньше гостей — «помочь», что на языке Дарьи Семёновны означало «критиковать и переделывать». — Дарья Семёновна, — Надя глубоко вздохнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В моей семье оливье едят без яблок. И Женя любит именно мой вариант. Пожалуйста, не трогайте салатницу. Свекровь поджала губ

Третье января выдалось серым и промозглым, словно сама природа устала от бесконечного праздничного шума. В трехкомнатной квартире Елены Сергеевны, обычно сияющей чистотой, царил хаос, напоминающий последствия небольшого стихийного бедствия. Гора немытой посуды в раковине росла с каждым часом, а липкие пятна от шампанского на дорогом паркете укоризненно смотрели на хозяйку. Елена Сергеевна, маленькая женщина шестидесяти трех лет с добрыми, но бесконечно уставшими глазами, в который раз за утро выжимала тряпку. Спина ныла, напоминая о грыже, которую она «заработала», таская сумки с продуктами перед Новым годом. Она хотела угодить. Очень хотела. Ведь сын Антон с женой Мариной и десятилетним внуком Никитой приехали погостить на все праздники. — Лен, ну ты чего гремишь? — раздался недовольный голос из спальни. В дверном проеме появилась Марина. На ней был шелковый халат, который Елена подарила ей в прошлом году, сэкономив на лечении зубов. Марина зевнула, даже не прикрыв рот рукой. — Вроде

Снег в этот вечер падал густыми, тяжелыми хлопьями, словно пытаясь укрыть город от предновогодней суеты и спрятать подальше человеческие пороки. В салоне черного внедорожника пахло дорогой кожей и едва уловимым ароматом Олиных духов. Ольга нервно теребила застежку на сумочке. Ей тридцать пять, она ведущий технолог на крупном пищевом производстве, у нее в подчинении полсотни человек, но перед поездкой к свекрови она каждый раз чувствовала себя школьницей, не выучившей урок. — Оль, расслабься, — Роман, ее муж, вел машину уверенно, одной рукой придерживая руль. Его голос, всегда спокойный и чуть властный, действовал отрезвляюще. — Мы заедем, поздравим, посидим два часа и уедем. Я же обещал. — Ром, я просто хочу, чтобы все прошло по-человечески, — вздохнула Оля. — Я подарки выбирала неделю. Старалась каждому угодить. Роман криво усмехнулся, глядя на дорогу: — Моей родне угодить невозможно. Ты для них — красная тряпка. Умная, красивая, успешная. А главное — ты «отняла» у них ресурс. Меня.

Жанна смотрела на список продуктов, и цифры перед глазами плыли, превращаясь в туманные пятна. Декабрьская слякоть за окном гармонировала с тем, что творилось у неё в душе. На кухонном столе, рядом с калькулятором, остывал недопитый чай. — Толик, ты видел цены на икру? — тихо спросила она, не оборачиваясь. Анатолий, её муж, сидел в кресле и, нахмурившись, читал новости в телефоне. Он был хорошим человеком, работящим, но перед своей матерью, Викторией Романовной, и младшей сестрой Ларой пасовал, превращаясь в виноватого школьника. — Жан, ну что ты начинаешь? — он вздохнул, откладывая телефон. — Это же Новый год. Раз в году собираемся. Мама ждёт, Лариска с мужем приедут. Неужели мы не накроем стол? — Накроем, Толя. Конечно, накроем, — Жанна устало потёрла переносицу. — Только давай посчитаем. Гусь, икра, нарезка, алкоголь, фрукты, салаты. Плюс подарки твоим племянникам. У меня выходит почти тридцать тысяч. Это половина моей зарплаты. А нам ещё за отопление платить. Она развернулась к му

В квартире пахло мандаринами, дорогим парфюмом и предвкушением свободы. Тридцать первое декабря прошло на удивление тихо: они с Игорем и детьми просто поужинали, посмотрели старую комедию и легли спать. Никаких тазиков с оливье, никаких пьяных криков под окнами и, главное, — никакого страха, что сейчас раздастся звонок в дверь. Потому что на этот раз звонка не было вовсе: никто из родни мужа не приперся «на минутку», не ввалился с пакетами и претензиями, не начал командовать, как правильно встречать Новый год и что «надо обязательно». Дом остался их домом — спокойным, тёплым, закрытым от чужих привычек и чужого контроля. И Даша впервые за долгое время поймала себя на простой мысли: вот так и выглядит нормальный праздник — когда тебя не проверяют на прочность. Даша аккуратно сворачивала лыжный костюм младшего сына. Она давно вывела для себя это правило, которым делилась с подругами: вещи в чемодан нужно не складывать стопками, а скручивать в тугие валики. Так ткань меньше мнется, и в ч

Татьяна стояла перед зеркалом в своей огромной гардеробной, критически осматривая отражение: сегодня она ехала встречать Новый год к своему парню — в его семью. На вешалках позади неё томились шелка, кашемир и бархат известных итальянских брендов, но сегодня её выбор пал на простое серое трикотажное платье из масс-маркета. Оно сидело хорошо, но не кричало о деньгах. Никаких украшений, кроме тонкой серебряной цепочки: Татьяна не собиралась красоваться дорогими камнями и нарядами — ей было важно, чтобы её приняли в семью простой девочкой, а не «клюнули» родственники Володи на деньги. Волосы убраны в аккуратный, скромный пучок. — Татьяна Викторовна, машину подавать к парадному? — голос водителя Анатолия из интеркома звучал почтительно. — Нет, Толя. Подвези меня к метро «Печатники», дальше я сама, — ответила она, пряча в сумку новый айфон и доставая старенькую модель, купленную специально для таких встреч. — И, пожалуйста, не подъезжай близко к дому Володи. Тане было двадцать семь. Дочь в