Женские романы о любви

Мальчик назвался Серёжей, фамилию произнёс твёрдо, как присягу, адрес сообщил без запинки. Остальные пацаны последовали его примеру. Горелов записал всё в блокнот, после чего задал главный вопрос: – Так, молодые люди, я хочу, чтобы вы мне честно ответили на один вопрос. По чьей наводке вы действовали? – Заметив, что мальчишки не поняли, переформулировал. – Кто вас послал воровать? – Никто, – ответил Серёжа. – Как это никто? Кто сказал вам лазить в магазин? Отец? Мать? Сосед? Давайте так, пацаны. Вы все здесь несовершеннолетние. Уголовная ответственность наступает с восемнадцати лет. В некоторых случаях, если особо тяжкое преступление, то с четырнадцати. Но вы ничего такого особенного не содеяли. Правда, штраф заплатить придется. И всех вас поставлю на учет в детской комнате милиции. Ну это в том случае, если вы мне чистосердечно обо всем расскажете. Станете упрямиться, я сам все узнаю. Но в этом случае снисхождения не ждите. Поскольку то, что вы сделали, называется организованной прест

Лариса и Рощин прошли по дорожке мимо заснеженного фонтана. Гувернантке вспомнилось, что на дне его лежат три десятирублёвые монеты: однажды, пребывая в редком для нее хорошем настроении, их туда бросила утром, прежде чем отправиться на работу, хозяйка особняка. «Наверное, празднует что-то, – подумала тогда Лариса. – Наверное, они теперь навсегда там останутся, и никто их не достанет, потому что вряд ли Краскова вернется в этот дом. Или вернется?» Они вошли через черный ход. Рощин закрыл дверь на задвижку, прошел в гостиную, задернул шторы. Лариса замерла посреди холла, ощущая, что не может двинуться с места. Ей вдруг показалось, что в любой момент распахнется входная дверь и войдут люди в форме. Или, что хуже, не в форме, а в чёрной одежде, как тот тип, который лежал теперь в соседнем коттедже, истекая кровью. Она слышала, как Рощин прошёл по дому, проверяя, не забрался ли кто. – Будем сидеть и вести себя тихо, – сказал он, возвращаясь. – Свет не включать, к окнам не подходить. Через

День и ночь обещали быть долгими, но Мария знала, что она не одна. Рядом был Данила, который, несмотря на свою дурашливость и неловкость, готов был на всё ради неё и их ребёнка. Неподалёку в отделении дежурил Гайк Арутюнович Сафарян, – тот самый, который недавно провёл уникальную операцию, избавив Элли от сложной проблемы, грозившей стать бедой. Званцева верила, что этот специалист не упустит ни малейшего изменения в её состоянии. А завтра приедет Людмила Владимировна и примет единственно верное решение – то, которое сохранит жизнь и здоровье маме и малышу. Она снова положила руку на живот и почувствовала слабое шевеление – ребёнок ворочался, устраиваясь поудобнее, и от этого привычного движения внутри всё становилось на свои места. «Потерпи, маленький, – мысленно повторила она, поглаживая округлый бок. – Потерпи ещё немного. Мы уже почти готовы встретить тебя. Но пусть это будет не сегодня. Пусть это будет потом, когда ты станешь достаточно сильным, чтобы сделать первый вдох». – Маша

– Сердцебиение ритмичное, сто сорок ударов в минуту, – комментировала Барченкова, не отрывая взгляда от монитора, где пульсирующая точка на чёрно-белом экране отсчитывала ровные, уверенные удары. – Движения активные, ребёнок чувствует себя хорошо, шевелится, значит, кислородного голодания нет. Плацента на месте, отслойки не наблюдается, что очень важно при таком сроке. Вес примерно полтора килограмма – для тридцатой недели это вполне достойный показатель, малыш набирает массу нормально. Лёгкие, конечно, ещё незрелые, это естественно, но у нас есть время, и мы можем ввести препараты, чтобы ускорить их созревание. Пока процесс не активизировался, есть окно возможностей, и я предлагаю его использовать по максимуму. – А если роды всё-таки начнутся прямо сейчас? – спросила Мария, не отрывая взгляда от экрана, где застыл силуэт её малыша. Голос её звучала ровно, профессионально, но внутри всё сжималось от одной только мысли о том, что этот крошечный человечек может появиться на свет раньше

Утром Мария проснулась от того, что резкая, совершенно внезапная боль пронзила низ живота. Сердце бешено заколотилось. «Неужели началось?», – мелькнула тревожная мысль, и она, изо всех сил стараясь не поддаваться накатывающей панике, осторожно протянула руку вниз. Пальцы нащупали предательски влажное пятно на простыне. Она поднесла руку к лицу, внимательно проверяя свои ощущения. Ей, как опытному врачу, хватило одного мгновения, чтобы понять причину: это были околоплодные воды – сомнений не оставалось. – Данила, просыпайся, нам нужно срочно ехать в клинику, – сказала она решительным голосом, слегка толкнув спящего мужа в плечо. – Зачем? Так не терпится на работу? – пробормотал он сонно, с лёгкой иронией, ещё не до конца понимая, что происходит. – Балбес, – усмехнулась Званцева, несмотря на охватившее её волнение. – Я рожаю! Данилу с постели словно ветром сдуло. Он мгновенно вскочил, в два прыжка подбежал к жене и решительно откинул одеяло. Увидев влажное пятно, он на секунду замер, а з

Рассвет пришел медленно. Сначала небо над лесом посерело, потом розовая полоса на горизонте стала шире, и наконец первые лучи солнца коснулись верхушек сосен. Снег заискрился, засверкал миллионами огней, ослепительно-белых и голубоватых в утренней дымке. День обещал быть ясным, но морозным – градусов двадцать пять, не меньше. Вера сидела на кухне у печи, привалившись спиной к теплым кирпичам. Она не ложилась – всю ночь просидела здесь, подбрасывая дрова, прислушиваясь к каждому звуку за окном. Несколько раз ей казалось, что кто-то ходит по улице, скрипит снег, но когда подходила к окну, всматриваясь и вслушиваясь, снаружи никого не было. Только ветер гнал поземку, заметая следы. В доме было тихо. Катя спала наверху, в той самой комнате, где нашли мертвым Павла Павловича. Она сама попросилась туда, сказала: «Не боюсь. Пусть». Вера сначала хотела возразить, но потом передумала. Каждая справляется с ужасом по-своему. Если для Кати это способ – спать там, где умер человек, значит, пусть.

Утро следующего дня было серым и холодным, как и все предыдущие в эту пору, когда саванна готовилась к перемене сезонов, и ветер, гулявший по бескрайним равнинам, приносил с собой не только пыль, но и ту особую, ни с чем не сравнимую прохладу, которая пробиралась под одежду, под простыни и одеяла, напоминая о том, что даже здесь, на краю света, где солнце кажется вечным, есть место смене температур и настроений. Часы на стене показывали почти шесть, но света за окном еще не было – небо только начинало светлеть на востоке, отливая свинцом и серой сталью. Лера спала так, как умела только она: перемешав все одеяло в тугой, бесформенный кокон, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Голова ее была укутана с особым искусством – так, что виднелась только макушка с торчащими в разные стороны волосами, зато ноги, на удивление, остались открытыми, выпроставшись из-под вороха ткани, и Рафаэль, глядя на них, невольно улыбнулся: тонкие щиколотки, бледные в этом утреннем свете, казались по

Винный магазин с замысловатым названием «Кооператор» находился на отшибе, в длинном панельном здании, где кроме него располагались хлебный ларёк и мастерская по ремонту обуви. Ассортимент внутри подчинялся суровым законам того времени: прилавок пустел ровно в семь вечера, даже если снаружи по-прежнему толпилась очередь из тех, кто не рассчитал время, но надеялся на чудо. Его никогда не случалось. Продавщицы, женщины с усталыми лицами и цепким взглядом, запирали витрины, пересчитывали выручку и расходились по домам, оставляя магазин на попечение замков, сургучной печати и сигнализации. Печать эта налеплялась на дверь подсобного помещения, где в картонных ящиках штабелями стояла водка. Ящики прибывали раз в неделю, их содержимое строго учитывалось, и любой неучтённый изъян грозил завмагу большими неприятностями. Поэтому по утрам, ровно в 08:00, когда первая продавщица срывала печать и толкала скрипучую дверь подсобки, она делала это с чувством человека, который заходит проведать спящего

– Если фарш жидкий, я добавляю хлеба. Но не много, а ровно столько, сколько надо. И ставлю в холодильник, чтобы хлеб впитал лишнюю воду. Потом форму и жарю. Иначе они развалятся, и никакой корочки не будет, – сказала Марина, постепенно успокаиваясь. – И сколько времени они стоят в холодильнике? – поинтересовался Холмогоров. – Ну, как минимум полчаса. А лучше час. Чтобы хлеб разбух, чтобы лишняя влага ушла, чтобы фарш взялся. – А если не дать им постоять? – спросил визитёр, и в его глазах появился какой-то лукавый огонек. – Сразу, с пылу с жару, да на сковородку? – Да что вы! – воскликнула Марина. – Развалятся же! Воды в них будет много, они станут, как лепешки, дети есть не будут, скажут – невкусно. Я поначалу, когда только пробовала котлеты жарить, то… – Ну вот, – мягко перебил её Холмогоров и улыбнулся. Морщины вокруг его глаз собрались в добрые, лучистые складки. – Мариночка, вы сами себе только что ответили на вопрос, почему у вас после плазменной резки лист не переходит на формовк

Лариса смотрела на труп и не могла понять, почему ее так колотит. Руслан Пименов был ей никем. Чужой человек, преступник, который несколько часов назад проник в особняк Красковой, схватил ее за волосы, приставил нож к горлу и заставил выполнять свои приказы. Он был агрессивным, напуганным и опасным. А теперь лежал на полу гостиной с дырой во лбу, и Лариса должна была бы чувствовать облегчение, если не радость. Но она чувствовала только холод, который полз откуда-то из живота, распространяясь по всему телу. Она попыталась представить, что чувствует человек, когда в него попадает пуля. Наверное, сначала удар, потом жжение, потом понимание, что что-то пошло не так, а потом – пустота. Или боль. Может быть, страх? Лариса не знала. Она никогда не видела мертвых. Нет, видела, конечно, в гробу – бабушку, соседку сверху, дядьку из третьего подъезда, которого хоронили всем двором. Но те были ухоженные, причесанные, в хорошей одежде, с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. Они выглядел