Женские романы о любви

После разговора с генералом Боровиковым следователь Яровая села в машину и поехала в дачный массив, из которого несколько дней назад и было вызвано такси, чтобы отвезти домой Светлану Березку и ее сына. Дорога заняла около часа. Начало апреля в Ленинградской области выдалось сырым и промозглым. Снег уже сошел, обнажив прошлогоднюю жухлую траву и серые проплешины земли, но деревья стояли еще голые, и от этого дачный массив производил гнетущее впечатление запустения. Редкие домики жались к разбитой грунтовой дороге, кое-где на участках темнели лужи талой воды. Яровая припарковалась у покосившегося забора соседнего участка, заглушила двигатель и несколько минут сидела неподвижно, вглядываясь в нужный дом через лобовое стекло. Она без труда нашла жилище Онежской. Это было добротное строение из потемневшего от времени бруса, с высокой двускатной крышей. В отличие от соседских участков, здесь чувствовалась хозяйская рука: забор был крепким, без прорех, калитка и ворота надёжными, пространст

Они углубились в редколесье, которое на карте выглядело как безобидный зеленый массив, а в реальности оказалось лабиринтом из оврагов, заросших колючим кустарником. Склон одного из них группа преодолевала особенно долго. Кедр несколько раз останавливался, поднимая сжатый кулак вверх, и вся цепочка замирала, превращаясь в неподвижные изваяния. В эти минуты тишина давила на уши сильнее, чем рокот тяжёлой бронетехники. Бушмарин в такие минуты слышал только стук собственного сердца – тяжелый, гулкий, отдающийся в висках, – и собственное дыхание, которое казалось оглушительно громким. Он старался дышать через нос, медленно, как учили когда-то на сборах по выживанию, но воздуха все равно не хватало, и хотелось сделать судорожный вдох ртом. В очередной такой остановке, когда группа присела на корточки, вжимаясь в склон оврага, сзади почти беззвучно возник Дрозд. Бушмарин почувствовал его присутствие не слухом, а какой-то древней, атавистической тревогой затылка. Дрозд тронул его за плечо дву

– Он перед смертью вольную тебе подписал, – сказала ключница. Анна сильно побледнела. – Что?! – спросила она сдавленным голосом, будто кто-то на горло наступил. – Вольную, говорю, подписал. На гербовой бумаге, всё как полагается, свою личную печать поставил, при нотариусе и свидетелях. Варвара Алексеевна там была, а ещё я и стряпчий из самого Нижнего Новгорода. Всё честь по чести. – А где же бумага? – спросила Анна, когда снова смогла говорить. – Лев Константинович перехватил, – Марья Игнатьевна заплакала. – Как старый князь умер, он сразу в кабинет ворвался, бумаги все забрал. И вольную твою – тоже. Говорит: «Не бывать этому. Она моя и такой останется. Никто её не освободит, даже покойный батюшка». Анна сидела, изумлённо глядя на ключницу. Губы у неё дрожали, но она не плакала. – Помер, значит, – сказала она. – И вольную подписал. А молодой барин спрятал… – Всё так, девонька, – повторила Марья Игнатьевна. – Я сама слышала, как он сказал: «Никогда Анна не будет свободной». И ключ от ящ

Бонапарт встал рано, в тот самый предрассветный час, когда небо над лагерем едва начинало сереть, отторгая чернильную густоту ночи. Он прошел к генератору, нажал на кнопку стартера, и тишину пустыни прорезало ровное, утробное урчание. Потом Зизи и Жаклин начали священнодействовать над походной кухней, и вскоре по всей школе поплыли густые, дурманящие запахи ароматного, настоянного на диких травах мяса; все это действо сопровождалось тихим, приглушенным шумом переставляемой утвари, который не будил резким звоном, а лишь убаюкивал остатки сна у тех, кто еще пребывал в дреме. Потом встала Надя, и к травяному духу мяса примешался терпкий, бодрящий, властный запах свежесваренного кофе. Тут уж проснулись все без исключения. Заворочались Лыков и Пивовар, Хадиджа уже не лежала, а сидела на скрипучей раскладушке, поджав ноги, и смотрела по сторонам заспанными глазами, словно стараясь поймать ускользающие образы сновидений. Рафаэль давно проснулся, слышал каждый звук лагеря, но не торопился пок

Двор был длинный и узкий, как очередь за водкой во времена «сухого закона» в СССР. Дом стоял буквой «Г», и в этом, если приглядеться, было что-то глубоко философское. Архитектор, проектировавший его в эпоху, когда слово «эргономика» ещё не вошло в обиход, явно руководствовался принципом «людям и так сойдёт». Десять этажей, шесть подъездов, примерно четыреста квартир, из которых в трёхстах постоянно что-то происходило: скандалили, ремонтировали, рожали, хоронили, разводились, мирились и снова скандалили – короче, жили. В оставшихся ста было тихо, что само по себе подозрительно. Двор при этом существовал как отдельная административная единица со своей конституцией, собственными традициями и, разумеется, чем-то вроде кабинета министров в лице управляющей компании. Но это формально, поскольку имелся и надзирательный орган, заседавший безо всякого графика аккурат у четвёртого подъезда. Скамейка там была особенная – не казённая, пластиковая, а самодельная, из досок, выкрашенных зелёной краск

– Какая фаза луны? – спросил Шорох. – Убывающая. Восход в два тридцать. К моменту выхода будет темно. Приборы ночного видения у всех, кроме Гусара. Ему выдали монокуляр, пусть привыкает. – Погода? – Облачно, без осадков. Ветер северо-западный, три метра в секунду. Запах и звук разносить будет в нашу сторону, это плюс. Но шум шагов по сухой прошлогодней листве – минус. Идем медленно. Расчетное время до точки – четыре часа. – Что с минной обстановкой? – спросил Гек, не переставая трогать языком внутреннюю сторону щеки. – По данным разведки, квадрат чистый. Но данные трехдневной давности. Так что идем след в след. Первым – Шорох, у него чуйка. За ним – я. Потом Гусар. Замыкающие – Баржа и Дрозд. Гек – в середине, прикрываешь врача. Линза остается на базе, он корректировщик, будет за нами с дрона наблюдать. Бушмарин слушал молча, стараясь запомнить каждую деталь. Карта была достаточно подробная, чтобы видеть изгибы горизонталей, обозначающих овраги и высоты. Он мысленно отмечал ориентиры,

Прежде чем отправиться спасать генерал-майора Рукавишникова, военврача Бушмарина привезли в населенный пункт, где располагалась база армейского спецподразделения. Ни его номер, ни название Лавру Анатольевичу из соображений секретности никто не сообщил. Колонна, в которой ехал генерал-лейтенант Воробьёв, просто остановилась там. Бушмарину было велено выбираться из машины. Он вышел и остался стоять у небольшого частного дома. После этого колонна уехала, обдав его выхлопными газами. Военврач недовольно поморщился, даже помахал перед носом рукой, чтобы разогнать сизый вонючий туман. В этот момент из дома вышел боец довольно крупного телосложения под метр девяносто, показавшийся Бушмарину настоящим русским богатырем. Мощи ему придавали бронежилет и разгрузка с автоматными магазинами. – Вы Бушмарин? – спросил он безо всякой почтительности к званию капитана. Поскольку никаких знаков различия на его камуфляже Лавр Анатольевич не заметил, поэтому не мог понять, кто перед ним. – Так точно, я Бу

Пахом проснулся от того, что за окном было ещё темно, а с улицы донёсся стук копыт. Несколько всадников. Кто-то ехал со стороны леса, и притом не крадучись, а так, как ездят только господа – быстро, с шумом, не заботясь о том, что будят людей. Пахом приподнял голову, прислушался. Стук затих у самых ворот. Потом раздались мужские голоса. Обоих мельник узнал сразу: первый был сам молодой барин Лев Константинович, а другой принадлежал управляющему. Пахом тихо слез с печи, стал споро одеваться. Раз уж прибыли гости ни свет, ни заря, – нужно встречать. А для чего пожаловали, только им известно. Он облачился, посмотрел на спящую Анну и поспешил в сени. Только к двери руку протянул, чтобы засов отодвинуть, как снаружи раздалось властное: – Пахом! Открывай! Барин приехал! Мельник перекрестился, отворил. Дверь распахнулась. На пороге стоял Терентий Степаныч, за его спиной маячили двое слуг из Покровского с факелами. А за ними, на бричке, сидел Лев Константинович. Он не слез, даже не пошевелилс

Надя сняла гарнитуру, выключила рацию, проверила уровень заряда аккумулятора и убедилась, что необходимости в подзарядке пока нет, аппарат уверенно протянет ещё суток двое, если не выходить на связь каждые полчаса. Вернулась к Рафаэлю и Лере, опустилась на раскладушку, на этот раз не вытягиваясь, а сидя прямо. – Ну всё, сообщила. Ждут. Если что, Стас в готовности номер один. Прилетит по первому требованию. Надеюсь, делать этого не придется. Запасы топлива на базе ограничены. Повисла короткая пауза. Тишина в Тиметрине была особенной – не мёртвой, а живой, наполненной далёкими звуками: где-то лаяла собака, где-то скрипнула дверь в соседнем дворе, ветер прошелестел по крыше. Надя потянулась, хрустнув суставами, широко зевнула. – Лера, что надумала с этим крестом, тенехельдом? Носить будешь? – спросила она. Девушка задумалась. Крест лежал у неё в кармане камуфляжных штанов, – она машинально коснулась его через ткань. – Если честно, то не знаю. Пока держу в кармане. А потом придумаю что-н

Всё началось в пятницу вечером, как и положено всем настоящим неприятностям. Людмила Аркадьевна Пряникова, сорока трёх лет от роду, бухгалтер по призванию и оптимист по недоразумению, сидела на диване, смотрела сериал про турецкого врача и ужинала рыбными котлетками. Жизнь была прекрасна ровно до того момента, когда левая сторона челюсти вдруг тихо, почти деликатно, намекнула: «Эй, хозяйка, а помнишь меня?» Людмила Аркадьевна помнила, и ещё как! Год назад она уже чувствовала что-то похожее, но тогда боль прошла сама – видимо, устыдилась и ретировалась. Теперь же она явилась с вещами и, судя по всему, намеревалась остаться надолго. Женщина отложила вилку, потрогала щёку языком изнутри, поморщилась и решила, что котлетки следует докушать. Они, исполненные из чудеснейшего сазана, впрочем, были совсем не против, потому как уже сыграли в этой истории свою маленькую роковую роль, хотя никто этого ещё не знал. «Само пройдёт», – сказала себе Людмила Аркадьевна и аккуратно, с большой осторожнос