Женские романы о любви

Когда сирена воздушной тревоги захлебнулась своим надрывным звуком, напоминающий сплошной непрерывный вой, что означало высшую степень опасности, персонал прифронтового госпиталя среагировал мгновенно. Паники не случилось, все действовали слаженно и чётко, поскольку после прошлого налёта, который здесь называли «черным днем», учения проходили регулярно. Коридоры опустели за считанные минуты. Санитары, врачи, медсестры, а также «трёхсотые», включая самых тяжёлых, подключённых к аппаратуре, – все исчезли за дверями подземных убежищ. Никто не хотел повторения того кошмара, когда после налета дронов искали по территории «двухсотых», когда медсестру Леночку отправили домой в закрытом гробу, а несколько человек, покалеченных осколками, до сих пор проходили длительную реабилитацию. Память о том дне была слишком свежей и тяжёлой, чтобы кто-то рисковал испытывать судьбу. В этом всеобщем порыве к спасению только один человек двигался против потока. Лавр Анатольевич Бушмарин, капитан медицинской

Ну нет, господин офицер, так не пойдет! Я не собираюсь одна возвращаться в родительский дом и сидеть там, как кисейная барышня у окна, в тоскливом ожидании, гадая, жив он или нет. «Плохо ты меня знаешь!» – злюсь, и эта мощная эмоция придает сил. Хватаю пакеты, волоку их за собой и почти бегу к автостанции. Она неподалеку, заметила её, когда мы проезжали мимо. Там всегда стоят местные бомбилы – несколько машин, мужики курят, обсуждают свои дела и ждут клиентов. Прибегаю, запыхавшаяся, красная, с пакетами, которые уже вот-вот готовы разорваться. Мужиков пятеро. Сидят на лавочке в тени деревьев, кто-то курит, кто-то пьет газировку из пластиковой бутылки. Рядом – их машины: старенькие «Жигули», потрепанная «Тойота», и одна более-менее приличная BMW. – Мне срочно нужно догнать одного человека, – выпаливаю, подлетая к ним, тяжело дыша. Они поворачивают головы в мою сторону, медленно, лениво. Осматривают с головы до ног. Взгляды становятся насмешливые, маслянистые. Решили, что смазливая город

Снова мы оказываемся на тихой улочке Клиновска. Той самой, где дома прячутся в зелени палисадников, где редкие прохожие оглядываются на незнакомые машины, а птицы поют так громко, что кажется, они издеваются над нашим напряжением. Опять сидим в засаде, и я уже начинаю привыкать к тому, что Коля называет «оперативно-розыскной деятельностью» и ещё, более официально, «комплексом мероприятий по установлению всех обстоятельств произошедшего». Терминология эта мне не нравится, признаться честно. Муторная какая-то, казенная. Много пустых слов, за которыми прячутся нервы, усталость и желание просто встать и уйти отсюда. Но старлей утверждает, что зато всё максимально точно. И спорить с ним в такие моменты бесполезно – он становится жестким, собранным, чужим почти. Я сижу рядом на пассажирском сиденье, и мне хочется утащить его домой. Но вовсе не затем, чтобы наслаждаться телесными удовольствиями, которых мой офицер, как выяснилось, знает побольше, чем все мои прежние кавалеры, вместе взятые. И

Сон как рукой сняло. Рафаэль мгновенно проснулся, сердце ёкнуло и понеслось вскачь. – Сейчас! – выдохнул он и рванул обратно. Действовал быстро, на автомате: забрался в душевую кабину, наспех ополоснулся, чувствуя, как холод бодрит кожу, натянул свежую форму, пригладил непослушные мокрые волосы расчёской, пробираясь через жёсткие непослушные вихры, которые уже начали отрастать, отдавая дань испанским генам. Через минуту Креспо бегом мчался к кабинету командира базы, стараясь не думать о содержании радиограммы. – Разрешите, товарищ полковник… – выпалил он, приоткрыв дверь и заглядывая в кабинет Ковалёва. – Заходи, заходи, не пускай холодрыгу, – раздался изнутри густой голос Митрофана Петровича. Он, как и прежде, словно вообще оттуда никогда не выходил, сидел за столом, на котором была разложена карта, и крутил в пальцах авторучку. – Садись. Связывался полчаса назад с командованием в Бамако. Транспортник с твоей Лерой и врачами прилетел в шесть утра. Всё в порядке. Рафаэль выдохнул, чувс

Вызов пришёл в 16:47, и я прочитала его на планшете дважды, хотя всё было понятно с первого раза. Двенадцать лет. Пол мужской. Травма конечности с кровотечением. Вызывает сам. Дополнительная информация: напала стая собак. Сидит на крыше гаража. Вызов передан с номера сто двенадцать. Я застегнула куртку и уже шла к машине, когда фельдшер Серёга догнал меня в дверях – он всегда чуть медленнее, хотя и старается не показывать. Я люблю эту работу за то, что она иногда вот так – коротко и ясно – даёт понять, что сегодня не будет ничего обычного. Что-то внутри переключается, как тумблер, и перестаёшь думать об усталости, о том, что смена уже девять часов, о том, что ботинок натёр. Мечтаешь только об одном: успеть. Витя, наш водитель, включил сирену ещё во дворе подстанции, мы выехали на главную улицу и сразу встали. Час пик – это не метафора, а плотное и вязкое физическое явление. Перед нами, насколько хватало глаз, тянулась неподвижная колонна машин. Дамба. Два ряда в каждую сторону, никаких

В отделении неотложной помощи было довольно спокойно, насколько вообще это слово применимо к месту, куда поступают люди с самыми разными, иногда совершенно непредсказуемыми проблемами. Будь оно иначе, из его названия исчезло бы слово «неотложной». Но вычеркнуть его означало бы сменить профиль структурного подразделения. Либо вовсе его ликвидировать, как это пытался сделать некоторое время назад с подачи Клизмы главврач клиники имени Земского Вежновец. Но ни первое, ни второе, к счастью, не было заметно в ближайшей перспективе. Это не могло не радовать. Так рассуждал утром этого дня доктор Круглов. Он сидел за ординаторским столом и просматривал результаты анализов, поступившие за последний час. Ему нравилась такая работа – без лишней суеты, когда можно спокойно разобраться в каждом показателе, сопоставить симптомы и убедиться, что лечение назначено правильно. В соседней комнате медсестры негромко переговаривались о чем-то своем, изредка позвякивая инструментами, и этот привычный больн

Я думаю об этом, пока сижу в машине и жду, когда приедет Ильин, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. В голове крутятся обрывки мыслей – о сестре, о племяннице, о нас с Николаем, о том, что вообще происходит в моей жизни. Странное это чувство – сидеть в нагретом салоне, смотреть на пустую дорогу и пытаться осознать, что всего несколько дней назад я жила совершенно обычной жизнью, работала, встречалась с подругами, не думала ни о каких бандитах и перестрелках. А теперь вот сижу здесь, на автомагистрали, и жду, когда случится нечто, что может навсегда изменить судьбу моей семьи. Мысли путаются, наскакивают одна на другую, но вот на дороге, в дрожащем мареве нагретого асфальта, появляется знакомый черный силуэт, и всё мое внимание мгновенно сосредотачивается на нем. Сердце начинает биться быстрее, ладони мгновенно потеют, и я машинально вытираю их о джинсы, чтобы хоть немного унять противную липкость. Николай, стоящий неподалеку от поста, действует предусмотрительно и профессиональ

Вскоре тяжелые металлические ворота, лязгнув засовами, снова с протяжным скрипом открываются. За рулем все тот же Ильин – сидит, набычившись, смотрит прямо перед собой невидящим взглядом. Его автомобиль медленно выезжает со двора, и Николай, не мешкая ни секунды, заводит двигатель. Машина отзывается тихим урчанием, готовым в любой момент сорваться в погоню. – Едем за ним, – говорит старлей, и голос его звучит непривычно жестко. – Надо проверить кое-что. Я не спорю. Он полицейский, ему виднее, как правильно поступать в таких запутанных и опасных ситуациях. Мое дело – сидеть тихо и доверять его чутью, которое, как уже успела убедиться, еще ни разу его не подводило. Мы едем по Клиновску на значительном удалении, чтобы бандит ничего не заподозрил, минуем ставшие уже знакомыми перекрестки, обгоняем сонные утренние маршрутки. Затем иномарка с Ильиным плавно поворачивает на широкую магистраль, ведущую к Москве. Трасса пустынна в этот час, лишь редкие фуры тянутся навстречу, да ветер гоняет по

Рафаэль прошёлся по палате ещё раз, медленно ступая между узкими койками, и внимательно посмотрел на каждого пациента. Свет ночника выхватывал из темноты бледные лица, заострившиеся скулы, небритые подбородки. Двое дышали тяжело, с присвистом, и военврач заметил, как на лбу одного бойца блестят капли пота. Чуть наклонившись, пригляделся к другому – та же картина: испарина на висках. Измерил температуру: 37,7 и 37,8. Для раненых, которые несколько часов назад были под наркозом, это нормально, даже хорошо – организм борется. Креспо аккуратно поправил сползшую простыню на плече у одного из раненых и вернулся к столу. Движения его были неторопливыми, чтобы не создавать лишнего шума в пропитанной тишиной и запахом лекарств палате. Военврач подготовил шприцы и препараты, решив, что следует пациентов потихоньку будить по одному и делать уколы, чтобы ночь у них прошла спокойно, без мучений. Набрав шприц, испанец подошёл к ближнему, коснулся рукой плеча. Боец мгновенно вскинулся, словно от удар

Эту историю рассказал папин друг детства дядя Серёжа Малафеев на каком-то семейном торжестве. Кажется, на папином дне рождения, когда все наелись и напились настолько, что внутрь больше ничего не протиснется, а разговоры стали теми самыми, долгими и неспешными, которые запоминаются на всю жизнь. Дядя Серёжа, вообще-то, человек немногословный. Он из тех людей, кто молчит-молчит, а потом скажет одну фразу, и все за столом покатятся. Если бы он родился лет так на тридцать позже, то мог бы вполне стать автором выступлений для стендап-комиков. В тот же вечер он просто раздобрился и рассказал целую историю. Мы слушали, не перебивая. *** Жара в том году стояла такая, что асфальт в городе плавился, как позабывая ириска в кармане школьника. Именно поэтому приглашение погостить у дальней сельской родни – у троюродной тётки Нины Васильевны в деревушке с поэтическим названием Кукуевка – показалось Серёже Малафееву настоящим спасением. Тамошняя природа обещала тень развесистых деревьев, холодную ко