Женские романы о любви

…и я вижу, как на скулах заходили желваки. – Ты же мне ничего не сказала! Ни единого слова! Уволилась, исчезла с радаров! – Захотел бы, так и узнал! – восклицаю я, вскакивая со стула. Нервы сдают окончательно. – Ты не особо-то интересовался моей жизнью после того, как мы расстались! С глаз долой – из сердца вон! Удобно устроился! Поматросил и бросил, вот как это называется. Скажи, Игорь Николаевич, сколько у тебя было таких вот глупых дурочек, как я? Шеф молчит. Опускает глаза. Нечего ему ответить. Он после того, как мы перестали общаться, быстро переключил внимание на других женщин. Правда, за пределами фирмы. Второго служебного романа решил не заводить – видимо, обжегся. Мог бы, конечно, и уволить, но, во-первых, побоялся огласки, во-вторых, я никоим образом не пыталась на него давить, вела себя тихо. И он постепенно обо мне просто забыл. Потому теперь нет у него оправданий. Пусть молчит. – Если ты не скажешь, где Катя, и не вернешь ее, я напишу заявления всюду, куда только смогу! –

Тяжелая дверь в приемной всегда приоткрыта (таким нехитрым образом Аристов играет в демократию, давая понять, что к нему может войти любой сотрудник компании, хотя это далеко не так), но сейчас, когда толкаю её, она издает короткий скрип, от которого у меня мурашки бегут по коже. Делаю шаг через порог и захожу в кабинет. Здесь пахнет кожей дорогой мебели, кофе и мужским парфюмом. Этот аромат я помню слишком хорошо. Вижу шефа. Своего врага номер один. Аристов сидит за огромным столом темного дерева, уткнувшись в монитор. Свет от экрана падает на его лицо, делая черты бледно-синеватыми. Он что-то сосредоточенно изучает, изредка постукивая пальцем по столу. Не поднимая головы, раздраженно бросает в пространство: – Анна Евгеньевна! Я же просил меня не беспокоить! – Голос низкий, с металлическими нотками, от которых обычно секретарши бегут выполнять поручения. – Это не она! – мой громкий и дерзкий голос разрушает тишину. Шеф резко вскидывает голову, словно от пощечины. Его взгляд цепляется

Рафаэль все еще сидел у стойки, допивал воду. Бутылка была почти пуста, пластик смялся под пальцами, издавая тихий сухой хруст. Он смотрел на свою ладонь – пальцы не дрожали. Ни капельки. И это почему-то удивило его больше всего, сильнее, чем недавний бой или черный дым на горизонте. Хотя чего удивительного? Адреналиновый раж прошел, организм возвращался в свое обычное состояние, послушно подчиняясь командам уставшего мозга. Военврач поставил бутылку на песок, и его взгляд упал на лежащий рядом автомат. Черный, тяжелый, сильно пахнущий сгоревшим порохом. Рафаэль вдруг поймал себя на странном, почти мистическом ощущении: час назад эта штука была продолжением его тела, инструментом, единственным аргументом в споре с смертью. А сейчас это просто кусок мертвого металла и пластика. «Но почистить по возвращении на базу все-таки придется как следует», – решил врач. – Испанец, – окликнул его Александр, подходя и волоча ноги по песку. Он нес какой-то пустой ящик, видимо, чтобы не полетел и не п

Всю дорогу до ресторана я чувствовал себя так, словно еду на собственную коронацию. За окном такси мелькал унылый зимний пейзаж моего родного города, того самого, из которого я с таким трудом сбежал пятнадцать лет назад. Грязный снег, серые пятиэтажки, сосульки, похожие на зубы старой ведьмы. Черт, как же я ненавидел это место. И как жаждал сюда вернуться хотя бы на один вечер, чтобы наконец-то в полной мере ощутить сладость триумфа. Встреча выпускников. Мероприятие для тех, кому нечего больше ловить в жизни, или для тех, кому есть что предъявить. Я относил себя ко вторым. За моими плечами была Москва, Париж, Стамбул и сингапурские небоскребы. Я успешный маркетолог. Мое портфолио – это бренды, которые у всех на слуху. Мои глаза видели закаты над океаном, которые не купишь за деньги, хотя деньги, по сути, тоже были. И сегодня я ехал на встречу с единственной целью: утереть нос Ей. Алиса. Первая любовь. Самая яркая и самая ядовитая страница моей жизни. Мы расстались врагами. Хуже, чем вр

Зима в этом году выдалась злая. Не та, что красиво искрится на солнце и хрустит под ногами, а промозглая, колючая, с ветром, который пробирал до костей, даже если ты укутана в пуховый платок по самые брови. В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют какао и смотрят глупые комедии. Я же, как дурёха последняя, торчала на остановке, тщетно пытаясь поймать такси, которое развозило счастливчиков, успевших нажать кнопку в приложении раньше меня. И тут, словно материализовавшись из морозного тумана, передо мной возник ОН. Тот самый ухажёр. Саныч. Или, как он сам себя представлял, – Александр Александрович. Хотя какое там… Совсем не Македонский! Для меня он навсегда останется Санычем. Стрёмный, честное слово. Представьте себе мужчину бальзаковского возраста, который никак не мог определиться со стилем: шапка-ушанка с каким-то подозрительным мехом, короткий пуховик, из-под которого виднелся вольный край домашней пижамы (серьезно, в полоску!), и валенки. Валенки! В двадцать первом веке!

Рука Гардемарина сама собой потянулась к карману, где лежали скомканные листы с «признанием» Соболева. Денис вынул их, разгладил на колене, всмотрелся в подпись. И вдруг заметил то, что упустил раньше. Дата. Под подписью стояло число – девятое февраля. Позавчерашний день. Да, но позавчера Соболев с Катей уже были в отпуске и, как и планировали, уехали на поезде в Сочи, насколько знал Денис. Как же Дмитрий мог подписать признание в тот день, если уже находился за тысячу километров отсюда? «Разве только ошибся с датой», – мелькнула мысль, а потом холодная волна прошла по спине. Значит, либо Багрицкий подделал не только текст, но и дату, либо... Соболев никуда не улетел и по какой-то причине остался здесь, в госпитале. «Нет, – оборвал себя Денис. – Этого не может быть. Катя сияла от счастья. Димка улыбался, когда Романцов подписал им приказ. Всё было по-настоящему». Но червь, придавленный, прибитый логикой, снова поднял голову и зашептал: «А ты уверен, что они уехали? Ты видел билеты на п

– Мама, – вдруг прошептал Артур сквозь усталую дрёму, – я хочу пить. – Потерпи, малыш, – ответила Светлана. – Скоро приедем, там будет вода. – А ещё мне здесь страшно, – продолжал Артур, не открывая глаз. – Почему здесь не горит свет? – Потому что он сломался, солнышко, – солгала Берёзка и поцеловала его в макушку. – Спи, мой хороший. Скоро всё это закончится, и мы вернёмся домой. Она закрыла глаза и, прижимая к себе спящего сына, начала молиться. Медсестра не была особенно религиозной, крестилась скорее по привычке, но сейчас, в этой темной, мчащейся в неизвестность железной коробке, ей нужно было за что-то уцепиться. За что-то большее, чем ее собственные силы. – Господи, – шептала она, – спаси и сохрани. Не дай погибнуть. Помоги мне защитить моего ребенка. Помоги мне вывести его из этого ада. Я все сделаю, Господи. Только дай мне шанс. Фургон мчался сквозь ночь, унося их все дальше от привычной жизни. Впереди была неизвестность. Позади – смерть и разрушение. Но Светлана Березка больш

Пока едем в сторону Солнечного, тусклые фонари трассы выхватывают из темноты серую ленту асфальта, я лихорадочно перебираю в голове детали, пытаясь за что-то зацепиться. И вдруг меня осеняет: запись с видеорегистратора! Там же всё видно! Их лица, их движения, номер машины ГИБДД! Я смотрю в то место, где на лобовом стекле всегда висела маленькая черная коробочка, и чувствую, как сердце проваливается в ледяную пустоту. Её нет. Только оборванный провод болтается, как перерезанная пуповина, да следы от присоски на стекле. Тот бугай, прежде чем выскочить из машины и побежать к сообщнику, в одно резкое движение вырвал его с корнем. Я даже не заметила в том аду, не услышала хруста пластика. Значит, и карта памяти, главная улика, теперь у похитителей. Всё, конец, тупик. В голове вспыхивает слабая надежда: может, видеорегистратор есть в машине тех псевдо-полицейских? Наверняка там что-то должно быть! Хотя о чем я думаю вообще! Разве станут преступники записывать себя на видео? Это же лишняя ули

Выехала на магистраль, осторожно повернув, стараясь не разбудить задремавшую Катюшу, и не проехала и десяти километров, как меня остановил гаишник. Мне это показалось странным: дорога почти пустая, он же видел, что за рулём женщина. Обычно нас не тормозят. Меня так вообще за десять лет останавливали всего дважды, один раз сказали, что похожая машина в угоне, второй с 8 марта поздравили. А тут вдруг офицер заявил, что я сначала превысила скорость (но это ложь, потому что со мной ехала Лена с дочкой, и ни за что не стала бы рисковать их жизнями, потому не превышала скорость в 90 км в час), а потом не пропустила большой грузовик, выскочила прямо перед ним, подрезала, создала аварийную ситуацию. Потом он заявил, что будет оформлять протокол, взял мои документы и пошел в свою машину. Я, не имея большого опыта общения с полицией, немного растерялась и, последовав за ним, включив «дурочку», стала оправдываться, тараторя сбивчиво: мол, в детский садик опаздываю, дочка ждет, одна она там, навер

– Так, парни! – обернулся Рафаэль к Александру и Бонапарту. – Берите его под руки и осторожно ведите к вертолёту, на спальники, в тень. – Принято, – отозвался Лыков и сделал знак охраннику: помогай. Креспо посмотрел на девушек: – Хадиджа! Давай, вставай, слышишь меня? Девчата, поднимайтесь, опасность больше вам не грозит, все закончилось. Пойдемте к вертолету. Его голос звучал резко, незнакомо для него самого – чеканно, почти по-командирски, не оставляя ни малейшей паузы для возражений или раздумий. И он, не церемонясь и не дожидаясь, пока они осознают слова, практически взял под локти двух оцепеневших девушек и решительно повёл, почти потащил их, спотыкающихся и безвольных, к вертолету, к той самой спасительной, тени, куда уже поместили «трёхсотого». Там Надя усадила их на разостланный спальник, плотно, плечом к плечу, молча сунула в руки каждой по найденной в рюкзаке бутылке с водой. Они взяли их механически, как роботы, но не открывали, даже не пытались открутить крышки – просто сид