Женские романы о любви

– Именно этого они и добиваются, – сказал Золотов. – Чего? Игорь сидел напротив меня, спокойно объясняя то, что сама никак не хотела принимать. На столе давно остывал кофе, который машинально налила ещё час назад, а рядом лежал телефон с открытой страницей очередной статьи. Ничего нового там, по сравнению с первой, не появилось. Просто каждый последующий блогер (или журналист, между ними теперь не заметишь разницы) старательно пережёвывал предыдущий текст, пытаясь выглядеть оригинальнее. Потому мне с прочтением новых публикаций становилось всё очевиднее, что всё это – тщательно спланированная акция в медиапространстве. Кто-то хорошо заплатил блогерам, чтобы они распространяли всю ту грязь, которая содержалась в первом материале. – Они хотят, чтобы ты начала оправдываться публично, – продолжил Игорь. – Чтобы ты сама рассказала людям о Феде, о его прошлом, о том, где он жил, как оказался у нас, какие у него были проблемы со здоровьем. Им нужны документы, фотографии, медицинские сведения

Никольский достал из папки копию документа и положил её рядом с остальными. – Этот документ я подписал примерно четыре месяца назад. Я нахмурилась. Пальцы сами собой сжались в замок. Поймала себя на том, что задержала дыхание – глупая, детская привычка, которая появлялась у меня в моменты, когда хотелось притвориться, что ничего не слышу. Потому что мало ли какие новости за этим последуют? – Что это? – спросила, стараясь не выдать волнения. – Изменение порядка управления активом, о котором я вам только что рассказал. – Да, но вы же сказали, что не меняли этот документ. – Нет. – Тогда я ничего не понимаю, простите. Можно посмотреть? – Конечно. Я взяла бумагу, внимательно изучила, увидела внизу автограф Алексея Сергеевича и вопросительно посмотрела на собеседника. – Ничего не понимаю. Вот же ваша подпись. – Похоже, что да. Я посмотрела на него внимательнее. Он сидел напротив – прямой, собранный, руки сложены на столе. В глазах, чуть глубже обычной сдержанности, пряталось что-то новое, че

Полковник Ковалёв посмотрел на Мариам и приказал отвести её в отдельную комнату. Пивовар стоял рядом, глядя на её худые плечи, на руки, которые дрожали, несмотря на то, что она старалась держать их спокойно. Он смотрел на её бритую голову, которая делала её похожей на мальчика, и думал о том, что люди, которые вырастили её, сделали из неё оружие. Что она, возможно, не знает другой жизни – только страх, ложь и постоянное выживание. Что, возможно, все её отвратительные поступки были продиктованы не злом, а страхом, который въелся в неё так глубоко, что уже не отделялся от её личности. Но это не оправдывало её. Не для него или бойцов отряда. Он повернулся и ушёл, оставив её в руках тех, кто будет искать ответы на вопросы, которых у него самого не было. Пивовар знал, что военные действия оставляют глубокие шрамы на всех, и что, возможно, страдания этой девушки были глубже, чем у многих. Однако спецназовцу было также прекрасно известно: нельзя позволить себе забывать тех, кто стреляет в тво

Анна отложила телефон в сторону и посмотрела на Бушмарина внимательнее, с лёгким прищуром карих глаз. – Кто вам уже успел рассказать? – Слухи, сударыня. У нас в госпитале с этим быстро, быстрее любой инфекции, передающейся воздушно-капельным путём. – Ясно, – она помолчала пару секунд. – Да, вы совершенно правы, Лав Анатольевич. Олег предлагает мне уехать вместе в Москву, причём буквально завтра. Говорит, что здесь неподходящее место для выздоровления, слишком много всего вокруг. – Простите, не понимаю, много чего? – Вероятно, он имел в виду опасностей, – дипломатично сказала журналистка, ощутив, как напрягся её собеседник. – И что вы ему ответили? – Что пока не решила. Бушмарин кивнул, будто именно такого ответа и ожидал. Потом поднялся со стула. – Ну что ж, Анна. Отдыхайте, набирайтесь сил. Судя по карточке, вы поправляетесь очень быстро, так что ваш коллега прав: ещё немного, и можно будет выписывать без последствий для здоровья, – он произнёс это довольно сухо, как медик, которому,

Он появился в госпитале в четверг, около полудня. Бушмарин как раз вышел в коридор, вымотанный после четырёхчасовой операции, и направлялся в ординаторскую – наконец выпить обещанный Петраковой чай, остывший, наверное, уже трижды за это время и столько же раз подогретый (Галина Николаевна последнее время отчего-то всё больше благоволила Гусару). В холле приёмного покоя Лавр Анатольевич заметил незнакомого мужчину. Тот стоял у поста дежурной медсестры, непринуждённо с ней разговаривая, и по его жестикуляции было понятно: этот человек не робеет и привык чувствовать себя уверенно где угодно, а о его принадлежности к профессии журналиста говорили две вещи: висящий на боку фотоаппарат и блокнот с ручкой, – во время общения незнакомец, очаровательно улыбаясь медработнику, попутно делал какие-то пометки. Мужчина был высок, около 180 см, широкоплеч, одет в дорогой тактический костюм – из тех, что носят не военные, а гражданские специалисты из числа, желающая выглядеть «своими» среди тех, кто н

Я очень надеялась, что после нашего последнего разговора Алёна Губанова действительно ограничится тем, что какое-то время будет переживать случившееся, возможно, поплачет, обвинит меня во всех бедах своей несчастной судьбы, а потом постепенно поймёт: в одну реку, как бы отчаянно порой не мечталось, нельзя войти дважды. Мне хотелось верить именно в такой сценарий, потому что любой другой вариант означал, что в нашу жизнь, которая наконец-то обрела устойчивость и спокойствие, ради которых мы с Игорем столько лет старались, снова войдёт человек, способный одним своим появлением поднять на поверхность всё то, что мы с таким трудом оставили далеко позади, в другой, почти забытой жизни. После той встречи в кафе прошло два дня, и за это время, к моему облегчению, ничего не произошло. Никто не звонил, не писал, не приезжал без предупреждения; никаких новых сообщений от Алёны не поступало, и постепенно во мне стало появляться почти нелепое, но такое желанное ощущение, будто я, возможно, сама се

Самолёт приземлился в Москве поздно вечером, когда дождь уже несколько часов подряд без перерыва поливал город, превращая стеклянные стены аэропорта в мутные, дрожащие зеркала, за которыми расплывались огни стоянки, красные полосы габаритных фонарей и торопливые силуэты людей под зонтами. Я ещё некоторое время сидела в кресле, не спеша подниматься вместе с остальными пассажирами, и смотрела в иллюминатор, хотя за ним почти невозможно было что-либо разглядеть – только сплошную водяную взвесь, размывающую городские огни в акварельные пятна. В голове всё ещё звучал голос Вежновца, потом Вершинина, и чем дольше я прокручивала подслушанный разговор, тем отчётливее понимала: поездка в Петербург закончилась совсем не так, как я предполагала. Я летела в северную столицу, чтобы проверить одну-единственную бумагу, которую Марина предъявила Алексею Сергеевичу как доказательство своей неизлечимой болезни. Возвращалась же с полным пониманием того, что за этим липовым документом стоят двое: один гот

Полковник Ковалёв поднял поисковую группу по тревоге через двадцать минут после того, как Кротов доложил о случившемся. Вертолёт Стаса уже прогревал двигатели, когда Митрофан Петрович лично прибыл в аэропорт, вошёл в ангар и сказал: – Взлетаешь через десять минут. Маршрут – на северо-восток, по следам колонны. Дроны уже в воздухе, передают картинку в реальном времени. Твоя задача – найти их и зафиксировать точку. Не подходи близко, не спугни. Нам нужно знать, где они держат пленных, и сколько там людей. Докладывай мне всё подробно. – Есть, товарищ полковник! – Стас понял по голосу Ковалёва, что времени на объяснения нет. Экипаж поднялся в воздух через семь минут. Пилот держал машину низко, почти над самой землёй, прячась за барханами, чтобы не выдать себя шумом раньше времени. Оператор БПЛА, сидевший в кабине рядом, всматривался в экран, где мерцала картинка с камеры дрона, идущего впереди на высоте пятисот метров. На экране, сквозь лёгкую дымку утреннего марева, проступали очертания с

– Чтоб тебя! – выругалась она наконец, сдаваясь, и голос её прозвучал уже устало, почти обречённо. – Пропади ты пропадом! Отрыжка серебряковская! Всю жизнь мне сломал, гадёныш! Ненавижу! Она развернулась и пошла обратно к машине, тяжело ступая по пыли, будто силы вдруг оставили её всю разом. Хлопнула дверца. Мотор взревел, и «жигулёнок», развернувшись прямо посреди дороги, снова поехал – теперь уже в сторону райцентра, оставляя за собой густой пыльный шлейф, который медленно оседал на придорожную траву. Никита лежал в кустах ещё несколько минут, не решаясь пошевелиться, не веря до конца, что это действительно конец погони. Он слушал, как затихает вдалеке звук мотора, как снова воцаряется тишина, нарушаемая только пением птиц, вернувшихся на свои ветки, и всё тем же беспечным стрекотом кузнечиков в траве. И только когда разъярённая Агата окончательно скрылась из виду, а звук мотора растаял совсем, слился с общим шумом ветра и травы, мальчик позволил себе приподняться на локтях, а потом

Агата гнала «жигулёнок» по просёлочной дороге, не сбавляя скорости, хотя машину то и дело подбрасывало на ухабах так, что зубы лязгали. Старенькая подвеска скрипела и постанывала на каждой колдобине, мотор натужно выл, будто жаловался на такую гонку, а в открытые окна лез горячий, пахнущий пылью и сухой полынью ветер, от которого слезились глаза и хотелось зажмуриться. Женщина то и дело косилась в зеркало заднего вида, будто ждала, что вот-вот увидит там чужую машину, милицейский «УАЗик» или, того хуже, Николая на его «Ниве», – но позади, насколько хватало глаз, никого не было. Только длинный шлейф серой пыли, поднимавшийся из-под колёс и медленно оседавший на придорожную траву, тонким слоем ложась на листья репейника и лебеды. Никита сидел рядом, на переднем сиденье, вжавшись спиной в дверцу так плотно, будто хотел слиться с ней и исчезнуть. Он молчал уже давно – с того самого момента, как понял, что происходит что-то страшное, неправильное, чего быть не должно. Левой рукой мальчик кр