Женские романы о любви

Через три дня после похорон Марьи Игнатьевны в Покровское приехал Пётр Алексеевич. Он узнал о смерти старого князя из письма сестры и выехал в тот же день, как получил весточку. Торопился, как мог: менял лошадей на станциях, ночевал прямо в бричке, укрывшись тулупом. Варвара Алексеевна встретила его на крыльце: бледная, с красными веками, в глухом чёрном платье – траур по свёкру был объявлен во всём поместье, и чёрный цвет придавал ей сходство с тенью самой себя. Она смотрела на брата, и в глазах её было что-то похожее на облегчение: приехал, не бросил, есть хоть один человек в этом мире, с кем можно разделить тяжесть утраты. – Где Лев? – спросил Пётр Алексеевич после того, как они с сестрой тепло приветствовали друг друга. Он был в дорожном сюртуке – запылённом, с поднятым воротником, с дорожной грязью на сапогах. Лицо усталое, в глазах – нервный блеск и сосредоточенность, выдающая желание чего-то непременно добиться. – В кабинете, – ответила Варвара Алексеевна, понизив голос. – Пьёт.

Рафаэль немедленно взял на себя роль строгого, но справедливого рефери. – Так, господа спортсмены, кто будет выступать первым? Предлагаю разыграть право старта. – Угадать, в какой руке спичка, – кивнул Пивовар. Рафаэль вытянул вперед два сжатых, совершенно одинаковых с виду кулака. Бонапарт, вечно торопящийся и не терпящий проволочек, первым, не раздумывая, хлопнул по правой руке и, как тут же выяснилось, угадал. – Ну что ж, смотрите, дамы и господа, что умеет настоящий африканский воин, – самодовольно, с чувством собственного превосходства произнес охранник, берясь за автомат. – Сейчас вы увидите, как папа с «Калашниковым» играет. – Дружище! В работу бери пустой магазин, – предусмотрительно и строго вмешался Пивовар. – Не рискуй по глупости. У нас тут есть хирург, конечно, только проблемы никому не нужны. Бонапарт послушно, но с некоторой долей пренебрежения к предостережению, выщелкнул патроны в миску, которую ему любезно подала Зизи. Посудину тут же убрали в другое место, чтобы не о

Всё началось с того, что я допустила одну из тех ошибок, которые кажутся мелочью ровно до первого неудобного часа в дороге: поехала без книги. Нет, речь не о том, что мне чужды привычки читателя или что вдруг решила «отдохнуть от текста» (ха-ха-ха, учитывая, чем я зарабатываю себе на хлеб насущный). Скорее сошлось сразу несколько бытовых причин, и каждая по отдельности выглядела невинно. Сумка оказалась забита так плотно, что любая лишняя вещь превращалась в борьбу за пространство. Телефон сел ещё на перроне, как будто заранее предупреждая: рассчитывать на экран не стоит. Плейлист я не скачала – и это добавило тишины, которая в поезде звучит особенно громко и я бы даже сказала уныло. Так что к моменту, когда состав тронулся, и за окном потянулись серые пригороды, я уже была готова читать что угодно: инструкции, меню, объявления, предупреждения – лишь бы зацепиться глазами за строки и не раствориться в скуке. Напротив меня сидел сосед по купе – мужчина примерно лет тридцати пяти, с лёгк

После разговора с генералом Боровиковым следователь Яровая села в машину и поехала в дачный массив, из которого несколько дней назад и было вызвано такси, чтобы отвезти домой Светлану Березку и ее сына. Дорога заняла около часа. Начало апреля в Ленинградской области выдалось сырым и промозглым. Снег уже сошел, обнажив прошлогоднюю жухлую траву и серые проплешины земли, но деревья стояли еще голые, и от этого дачный массив производил гнетущее впечатление запустения. Редкие домики жались к разбитой грунтовой дороге, кое-где на участках темнели лужи талой воды. Яровая припарковалась у покосившегося забора соседнего участка, заглушила двигатель и несколько минут сидела неподвижно, вглядываясь в нужный дом через лобовое стекло. Она без труда нашла жилище Онежской. Это было добротное строение из потемневшего от времени бруса, с высокой двускатной крышей. В отличие от соседских участков, здесь чувствовалась хозяйская рука: забор был крепким, без прорех, калитка и ворота надёжными, пространст

Они углубились в редколесье, которое на карте выглядело как безобидный зеленый массив, а в реальности оказалось лабиринтом из оврагов, заросших колючим кустарником. Склон одного из них группа преодолевала особенно долго. Кедр несколько раз останавливался, поднимая сжатый кулак вверх, и вся цепочка замирала, превращаясь в неподвижные изваяния. В эти минуты тишина давила на уши сильнее, чем рокот тяжёлой бронетехники. Бушмарин в такие минуты слышал только стук собственного сердца – тяжелый, гулкий, отдающийся в висках, – и собственное дыхание, которое казалось оглушительно громким. Он старался дышать через нос, медленно, как учили когда-то на сборах по выживанию, но воздуха все равно не хватало, и хотелось сделать судорожный вдох ртом. В очередной такой остановке, когда группа присела на корточки, вжимаясь в склон оврага, сзади почти беззвучно возник Дрозд. Бушмарин почувствовал его присутствие не слухом, а какой-то древней, атавистической тревогой затылка. Дрозд тронул его за плечо дву

– Он перед смертью вольную тебе подписал, – сказала ключница. Анна сильно побледнела. – Что?! – спросила она сдавленным голосом, будто кто-то на горло наступил. – Вольную, говорю, подписал. На гербовой бумаге, всё как полагается, свою личную печать поставил, при нотариусе и свидетелях. Варвара Алексеевна там была, а ещё я и стряпчий из самого Нижнего Новгорода. Всё честь по чести. – А где же бумага? – спросила Анна, когда снова смогла говорить. – Лев Константинович перехватил, – Марья Игнатьевна заплакала. – Как старый князь умер, он сразу в кабинет ворвался, бумаги все забрал. И вольную твою – тоже. Говорит: «Не бывать этому. Она моя и такой останется. Никто её не освободит, даже покойный батюшка». Анна сидела, изумлённо глядя на ключницу. Губы у неё дрожали, но она не плакала. – Помер, значит, – сказала она. – И вольную подписал. А молодой барин спрятал… – Всё так, девонька, – повторила Марья Игнатьевна. – Я сама слышала, как он сказал: «Никогда Анна не будет свободной». И ключ от ящ

Бонапарт встал рано, в тот самый предрассветный час, когда небо над лагерем едва начинало сереть, отторгая чернильную густоту ночи. Он прошел к генератору, нажал на кнопку стартера, и тишину пустыни прорезало ровное, утробное урчание. Потом Зизи и Жаклин начали священнодействовать над походной кухней, и вскоре по всей школе поплыли густые, дурманящие запахи ароматного, настоянного на диких травах мяса; все это действо сопровождалось тихим, приглушенным шумом переставляемой утвари, который не будил резким звоном, а лишь убаюкивал остатки сна у тех, кто еще пребывал в дреме. Потом встала Надя, и к травяному духу мяса примешался терпкий, бодрящий, властный запах свежесваренного кофе. Тут уж проснулись все без исключения. Заворочались Лыков и Пивовар, Хадиджа уже не лежала, а сидела на скрипучей раскладушке, поджав ноги, и смотрела по сторонам заспанными глазами, словно стараясь поймать ускользающие образы сновидений. Рафаэль давно проснулся, слышал каждый звук лагеря, но не торопился поки

Двор был длинный и узкий, как очередь за водкой во времена «сухого закона» в СССР. Дом стоял буквой «Г», и в этом, если приглядеться, было что-то глубоко философское. Архитектор, проектировавший его в эпоху, когда слово «эргономика» ещё не вошло в обиход, явно руководствовался принципом «людям и так сойдёт». Десять этажей, шесть подъездов, примерно четыреста квартир, из которых в трёхстах постоянно что-то происходило: скандалили, ремонтировали, рожали, хоронили, разводились, мирились и снова скандалили – короче, жили. В оставшихся ста было тихо, что само по себе подозрительно. Двор при этом существовал как отдельная административная единица со своей конституцией, собственными традициями и, разумеется, чем-то вроде кабинета министров в лице управляющей компании. Но это формально, поскольку имелся и надзирательный орган, заседавший безо всякого графика аккурат у четвёртого подъезда. Скамейка там была особенная – не казённая, пластиковая, а самодельная, из досок, выкрашенных зелёной краск

– Какая фаза луны? – спросил Шорох. – Убывающая. Восход в два тридцать. К моменту выхода будет темно. Приборы ночного видения у всех, кроме Гусара. Ему выдали монокуляр, пусть привыкает. – Погода? – Облачно, без осадков. Ветер северо-западный, три метра в секунду. Запах и звук разносить будет в нашу сторону, это плюс. Но шум шагов по сухой прошлогодней листве – минус. Идем медленно. Расчетное время до точки – четыре часа. – Что с минной обстановкой? – спросил Гек, не переставая трогать языком внутреннюю сторону щеки. – По данным разведки, квадрат чистый. Но данные трехдневной давности. Так что идем след в след. Первым – Шорох, у него чуйка. За ним – я. Потом Гусар. Замыкающие – Баржа и Дрозд. Гек – в середине, прикрываешь врача. Линза остается на базе, он корректировщик, будет за нами с дрона наблюдать. Бушмарин слушал молча, стараясь запомнить каждую деталь. Карта была достаточно подробная, чтобы видеть изгибы горизонталей, обозначающих овраги и высоты. Он мысленно отмечал ориентиры,

Прежде чем отправиться спасать генерал-майора Рукавишникова, военврача Бушмарина привезли в населенный пункт, где располагалась база армейского спецподразделения. Ни его номер, ни название Лавру Анатольевичу из соображений секретности никто не сообщил. Колонна, в которой ехал генерал-лейтенант Воробьёв, просто остановилась там. Бушмарину было велено выбираться из машины. Он вышел и остался стоять у небольшого частного дома. После этого колонна уехала, обдав его выхлопными газами. Военврач недовольно поморщился, даже помахал перед носом рукой, чтобы разогнать сизый вонючий туман. В этот момент из дома вышел боец довольно крупного телосложения под метр девяносто, показавшийся Бушмарину настоящим русским богатырем. Мощи ему придавали бронежилет и разгрузка с автоматными магазинами. – Вы Бушмарин? – спросил он безо всякой почтительности к званию капитана. Поскольку никаких знаков различия на его камуфляже Лавр Анатольевич не заметил, поэтому не мог понять, кто перед ним. – Так точно, я Бу