Женские романы о любви

На следующее утро Рощин вышел на кухню раньше обычного. Лариса, как всегда, хлопотала у плиты, пахло свежими блинчиками и кофе. Увидев его, она улыбнулась – той открытой, доброй улыбкой, которая так не вязалась с циничным миром, в котором привык находиться Аркадий Михайлович, выполняя поручения разной степени сложности, в том числе не совсем законные (а порой и откровенно идущие вразрез с правопорядком, как это случилось в коттедже неподалёку, где он убил человека). – Доброе утро, Аркадий Михайлович! Вам как обычно? – Да, спасибо, Лариса, – Рощин сел за стол, наблюдая за ловкими движениями горничной. Эта девушка с момента знакомства была ему симпатична, но… нужно отрабатывать свои деньги, притом немалые. – Ты не уделишь мне несколько минут после завтрака? Девушка на мгновение замерла, удивившись такому вопросу, но тут же взяла себя в руки. – Конечно, Аркадий Михайлович. Что-то случилось? – Ничего страшного. Просто хочу поговорить. Она принесла ему кофе – черный, без сахара, как он люби

Иван прошёл в дом и, когда увидел жену, сделал ей знак рукой: «Молчи!» Аксинья послушно кивнула, прижав руки к груди, словно хотела унять биение сердца, которое готово было выскочить наружу. Она стояла у печи, бледная, с широко раскрытыми глазами, и старалась дышать ровно, чтобы не выдать себя. – Вот, проходите, смотрите, – сказал Иван, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у него всё похолодело. – Домик у нас с женой невелик, мы тут вдвоем. Детишек пока не нажили, но, как говорится, дай-то Господь. Живём тихо, никого не трогаем, и нас никто не трогает. Ермолай и Федька прошли в сени, остановились, переглянулись. В сенях было темно и холодно, пахло квашеной капустой и дымом из печи. Старшой первым стянул валенки, чтобы не наследить на чисто вымытом полу, кивнул Федьке, и тот последовал его примеру. Поздоровались с хозяйкой, которая стояла у стола, низко поклонившись, и прошли в комнату. Внутри никого не было. Ни Анны, ни даже следов её пребывания, хотя если бы визитёров сп

Надя закончила обработку, стянула перчатки и сказала с облегчением, кивая на шов: – Доедем до места, по-человечески обработаем рану и снимем швы. Тут уже терпеть осталось чуть-чуть. Заживает очень быстро. Ветер улыбнулся и вдруг неожиданно капризным, почти детским голосом, совсем не вязавшимся с его суровым обликом командира, произнёс: – Надюш, а это больно будет, когда станешь швы снимать? Ты меня хоть пожалей, я щекотки боюсь. Шитова хмыкнула, удивлённо вскинув бровь. Она уже привыкла к глухо урчащему баритону, а тут такая перемена. Но она быстро поняла игру и включилась в неё: – Лично тебе я сниму без наркоза. И пинцет возьму самый тупой. Чтоб служба мёдом не казалась, герой ты наш пустынный. Оба рассмеялись, звонко, заразительно. Смех этот на секунду разрядил атмосферу в душном десантном отсеке. Рафаэль глянул на них и тоже улыбнулся краем губ. Жизнь продолжалась. Пока врачи, согнувшись в три погибели, чтобы добраться до своих пациентов, обрабатывали раны, не занятые в охранении бо

Первый урок – биология, вторая – история, третья – математика... Я весь извёлся и наконец решаюсь подойти к Лене на большой перемене, когда в коридорах стоит обычный гвалт. Долго и терпеливо, словно охотник в засаде, ловлю момент, когда она остаётся одна-одинёшенька за своей партой возле приоткрытого окна и с аппетитом, ни на кого не обращая внимания, уплетает бутерброд с докторской колбасой. Отхожу в дальний угол класса, делаю вид, что роюсь в портфеле, а сам дрожащими от волнения пальцами достаю заветную пробирку, с трудом вытаскиваю притёртую стеклянную пробку. А потом меня пронзает паническая мысль: «Ну, и как теперь быть? Каков регламент? Просто вылить себе на макушку, что ли, как шампунь? А, была не была, семь бед – один ответ!» – и я принимаюсь торопливо, стараясь, чтобы никто не заметил, сняв пиджак, поливать себе на рукава рубашки, на непослушные волосы. Моё сосредоточенное, почти ритуальное священнодействие прерывается самым грубым и нелепым образом. Ромка Чернов, балбесина,

Ехала я как-то с родителями к торговому центру – дело привычное, семейное, почти ритуальное. Каждую субботу мы совершали этот поход втроём: мама со списком покупок на полтора листа, исписанных мелким почерком с пометками и стрелочками, папа за рулём с важным видом, словно ему доверили государственную миссию особой важности, и я – на заднем сиденье, с наушниками в ушах и твёрдым убеждением, что всё пройдёт быстро и без приключений. Оно, конечно, меня подводило примерно каждый раз, но я продолжала в него верить с упорством, достойным лучшего применения. День был самый обыкновенный. Осенний, немного пасмурный, с лёгким запахом прелых листьев и близкого дождя. Папа вёл машину неторопливо, рассуждая вслух о том, что парковка у торгового центра становится всё хуже и хуже, и что он помнит времена, когда можно было встать прямо у входа. Мама не слушала: она сверяла список, что-то зачёркивала и тут же дописывала снова. Я смотрела в окно и думала ни о чём. Парковку нашли платную – других свобод

Дождь за окном кончился так же внезапно, как и начался. Серебряные капли еще дрожали на стеклах лоджии, но сквозь них уже пробивался робкий, какой-то по-осеннему скупой солнечный свет. Мария стояла у пеленального столика и, придерживая дочку одной рукой, другой ловко застегивала крошечные кнопки на ползунках. Анна копошилась и издавала смешные фыркающие звуки. Три недели – возраст, когда человек еще не умеет улыбаться осознанно, но Марии почему-то казалось, что дочка улыбается именно ей. Искренне, по-настоящему. – Ну что, маленькая, – прошептала Званцева, – будем тебе дворец искать? А то в этих двух комнатах твой папа уже начинает локтями стены подпирать. Она огляделась. Их однокомнатная квартира, которая когда-то казалась уютным гнездышком для двоих, с появлением коляски, кроватки, ванночки для купания, игрушек и бесконечных вещей, необходимых для малыша, превратилась в филиал склада. Данила, вернувшийся на днях в клинику Земского, каждое утро пробирался к двери зигзагами, словно прох

– Капитан, – наконец сказал Стрельников, и в голосе его прорезалась металлическая нотка, – вы ведь понимаете, что я сейчас должен вас отчитать самым суровым образом? Что ваше поведение, с формальной точки зрения, настоятельно попахивает неисполнением приказа? Что вы поставили под сомнение авторитет командира в глазах подчинённых, а это во время боевых действий, знаете ли, чревато последствиями куда более серьёзными, чем просто спор о растительности на лице? – Понимаю, товарищ генерал, – Бушмарин ответил без паузы, твердо. Свою эксклюзивную манеру говорить в духе рубежа XIX и ХХ столетий он решил пока на всякий случай не использовать. – И тем не менее вы здесь. С рапортом. Сидите передо мной и очевидно ждёте, что я приму вашу точку зрения. Притом без малейших признаков раскаяния, я наблюдаю. – Так точно. Стрельников вдруг усмехнулся – коротко, одними уголками губ. Эта усмешка была такой же сухой, как и он сам, но в ней мелькнуло что-то почти человеческое. – Знаете, Лавр Анатольевич, что

Федьке очень хотелось рассказать Ермолаю о том, что он услышал от двух баб, и даже как вроде узнал, куда подевалась беглянка и где сейчас находится. Но пришла беда, откуда не ждали. Старший напился. Уж сколько времени держался, а тут вдруг, наверное, оставшись один, позволил себе перебрать с бражкой или что там ему в трактире наливали. Обо всем этом Федька догадался, когда прибежал в их комнату. Дух там был такой, хоть топор вешай и успевай закусывать. Досадливо махнув рукой, он спустился в трактир, съел миску горячей каши, выпил сбитня и поспешил обратно, – искать тот самый дом Морозовых, о котором толковали две болтливые тётки. Отыскать его большого труда не составило: нужное место указала уличная торговка всякой снедью, которая собиралась домой: на город к этому времени опустились сумерки, и покупателей ждать смысла больше не оставалось. Федька в одиночку пробрался в глухой переулок, где стоял дом Захаровых. Он оказался небольшой, с закрытыми на ночь ставнями, крашенными синей краск

Мерный шорох шин по грунту навевал сон. Звук был глухим, убаюкивающим, словно шелест прибоя где-то далеко на севере, у чужих морей, которых никто из сидящих в кабине никогда не видел. Дорога стелилась под колеса бесконечной блёкло-оранжевой лентой, уводя колонну прочь от Кидаля – города, который они вынуждены были оставить под давлением обстоятельств. Никто не мог сказать, когда можно будет вернуться обратно. Если это когда-то вообще случится. Пивовар, который ехал в кузове грузовика, думал о том, как же всё это напоминает Сирию. Сколько десятилетий мы дружили с этой страной? Сколько помощи оказали, а всё развалилось за считанные дни, – буквально рухнуло, как колосс на глиняных ногах. Да разве только там? Подобные ситуации происходили и раньше. В Афганистане, например, только там процесс затянулся на несколько лет: сначала мы уходили, оставляя всё построенное, а после пять лет почти местные власти старались выжить. Но у них хотя бы стремление к этому было, а здесь… Мысленно спец махнул

Я держу в руках самый настоящий морской кортик – не бутафорский, не сувенирный, а самый что ни на есть подлинный, военно-морской, офицерский. Тот самый, что положен по уставу каждому командиру флота. Точно такой же, какой я видел в знаменитом фильме «Кортик», где Миша Поляков и Генка Петров целое детективное расследование развернули, когда им в руки попало загадочное оружие с погибшего линкора «Императрица Мария». До чего же я обожаю это кино! Такое захватывающее, что каждую новую серию – припоминаю, картину показывали позапрошлым летом, в самый разгар каникул, – я ждал с замиранием сердца ровно неделю, даже специальную пометку красным карандашом в отрывном календаре сделал, чтобы ни в коем случае не пропустить заветный понедельник. И каждый раз, просыпаясь в день показа, первым делом сверялся в телепрограмме из газеты: не отменили ли сеанс случайно, не передвинули ли куда-нибудь на поздний час? Но я бы никогда, даже в самых дерзких мечтах, не мог предположить, что такая же точно вещь