Женские романы о любви

Лес принял его. Принял молча, равнодушно, как принимает всё: рождение зверя, его бег и смерть. Начало марта в Ленинградской области – это еще не весна. Это глубокая, лютая зима, которая лишь делает вид, что собирается сдать позиции. Мороз стоял под двадцать, и воздух звенел от этого холода, как натянутая струна. Снег под ногами скрипел так, что, казалось, этот звук разносится на километры вокруг, выдавая каждый шаг. Сухой продирался сквозь чащу, не чувствуя веток, хлещущих по лицу. Снег, поначалу глубокий и рыхлый, набился в ботинки, холодной слизью заползал под штанины, но он не замечал и этого. Адреналин жег кровь, превращая ее в чистый эфир, который гнал тело вперед, прочь от железной хватки подвала, прочь от смерти, оставленной там, в доме Онежской. Петлял, как заяц. Это был не просто инстинкт – это была наука, вбитая годами тренировок и участия в опасных военных операциях. Пройти по замерзшему руслу ручья, где ветер сдул снег до самого льда, чтобы не оставлять следов, прыгать с к

– Что, встретились, голубки? Насмотрелись уже? – голос хриплый, прокуренный. – Короче, девки, слушай сюда. Сидите смирно, тихо, как мыши, и будете живы. Станете орать или шум поднимать – обеим заклею рот скотчем. Поняли? Пожрать скоро принесу, не баре, с голоду не подохнете. Как голова, мамаша? – усмехается он, глядя прямо на меня. Ох, как бы я тебе ответила, если бы не Катя, не её испуганные глаза! Сжимаю зубы до скрежета, молчу, только смотрю на него в упор, запоминаю каждую черту этого ненавистного лица. Мужик уходит, так же громко лязгая дверью, и мы снова одни в этом сыром, холодном склепе. Ёжусь: в подвале, конечно, есть батарея, но греет она еле-еле, а пол бетонный, от него тянет нешуточным холодом. Прошу дочь найти что-нибудь, хоть какую подстилку, иначе мы тут околеем за ночь. Катя уходит в соседнее помещение, шуршит там чем-то в темноте и приволакивает старый, пыльный ватный матрас, в некоторых местах протёртый до дыр, в пятнах. – Вот, это моя постель здесь, – говорит она вин

– Что случилось?! – кричу Оболенскому. – Почему их не арестовали?! – В машине никого посторонних нет, – отвечает офицер. – Как это? – резко останавливаюсь, мотая головой. – Как никого нет? А Лена с Катей? – Их там не оказалось. – И зачем тогда ты их отпустил?! – кричу ещё громче. – Их надо было арестовать и допросить! – Тише, Света, пойдем в машину. – Да какая еще машина! – ору, не в силах сдерживаться. – Ты почему не остановил этих бандитов! Приставил бы им пистолет к виску и заставил во всем признаться! Где мы теперь станем искать мою сестру и племянницу?! – Света, пожалуйста, – тихо и строго говорит Николай. – Не кричи, пойдем и спокойно всё обсудим. Но я не могу остановиться. Вся тревога последних нескольких суток на меня накинулась темной волной. Вместо того, чтобы послушаться своего офицера, иду к машине. Открываю дверь, вышвыриваю на асфальт его сумку, сажусь за руль и, скрипя покрышками по асфальту, вылетаю с парковки. Беру обратный курс и мчусь, лишь бы подальше от Оболенского

– Вот теперь я каждой клеточкой своего тела прочувствовала, как сильно ты по мне соскучился, – сказала Лера, вставая и начиная одеваться. Когда они подошли к столовой, коллеги были уже там. Сидели за длинным столом, пили кто чай, кто воду, ждали. Во главе стола стоял полковник Ковалёв. Увидев Креспо с Лерой, кивнул и сказал: – Проходите, рассаживайтесь, только вас ждём, – заметил он с укоризной. Когда все заняли места, командир, обращаясь ко всем сразу, быстро поставил задачу: – Товарищи, кушаем, потом я проведу для вас короткую экскурсию. Затем военврач Креспо покажет вам медицинскую составляющую нашей базы. Далее проведем оперативное совещание по вопросу организации местной система здравоохранения, которую нам, по сути, предстоит создать. Далее решим по ходу дела, кто и чем будет заниматься. Согласны? Вопросы, просьбы, пожелания? Коллеги переглянулись, ответили нестройно, но согласно: – Согласны, вопросов нет. – Принял. Тогда ешьте, встречаемся через полчаса у административного модул

– Вы думали когда-нибудь сменить работу? – спросила я. – Я имею в виду не в составе вашей организации, а на что-то совершенно другое. – После того случая думала. Серьёзно, правда. А потом поняла, что не могу. Не потому что я какой-то особенный человек или что мне это суждено судьбой, вообще не очень верю в судьбу. Просто потому что умею, а если умеешь, значит, должна. Это тоже от командира, кстати. Я у него много чего украла. В хорошем смысле слова, конечно. – Хороший командир. – Очень. Он вообще удивительный человек. Маленький, лысый, говорит тихо, а все слушают. Потому что каждое слово по делу. Таких людей мало. Вы же знаете, какие у нас люди с большими звездами на погонах: трещат, как сороки, а толку никакого. Не говоря уже о практически полном отсутствии такого понятия, как честность. Мы помолчали. Было уже часов девять вечера. Мужчина на верхней полке спал и иногда что-то бормотал во сне – кажется, что-то про огород. За окном мелькнул переезд с мигающим сигналом, машина, ждущая у

Разговор у Андрея Боровикова со своим отцом, генерал-майором СК, выдался непростым. Константин Яковлевич, как человек принципиальный, буквально ненавидел тех, кто пытался когда-либо вывести человека из-под ответственности. За долгие годы службы через его руки прошли тысячи дел, и он привык, что закон есть закон, нарушил – ответишь. Никакие личные связи, никакие мольбы и уговоры не могли поколебать его позиции. И он никогда не думал, что однажды придется выслушивать подобные вещи от собственного сына. Который к тому же так же служит Фемиде. Андрей, который решил не звонить по телефону, а поговорить лично, для чего полетел на самолёте в Санкт-Петербург, сидел напротив отца, в его кабинете, где каждая полка была заставлена книгами по юриспруденции, из-за чего напоминала библиотеку, и чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, хотя давно уже вышел из этого возраста. Он понимал, что просьба его – из разряда тех, что Константин Яковлевич всегда пресекал на корню. Но сознавал и другое: если не

Поезд Москва – Нижний Новгород отправлялся в 17:42. Я знала это наизусть, потому что смотрела на часы примерно каждые три минуты, пока стояла на перроне Курского вокзала с чемоданом на колёсах, пакетом с едой и стойким ощущением, что забыла что-то важное. Паспорт – вот он, в кармане пальто. Телефон в руке. Зарядка в боковом кармашке, когда я уже мысленно попрощалась с ней. Значит, всё в порядке. Просто это обычное дорожное беспокойство, то самое, которое накрывает тебя ровно в момент, когда ты уже не можешь ничего исправить, потому как стоишь на перроне, и тут или ехать, или возвращаться. Вокзальная суета меня всегда немного оглушала. Объявления по громкой связи, в которых чаще всего ни слова не понятно; запах кофе из ларька и почему-то хлорки; бабушки с клетчатыми баулами; деловые люди с маленькими чемоданами на колёсах, которые они тащат с видом людей, опаздывающих спасать мир. Я со своим средним была где-то посередине между этими двумя категориями. Ехала к тёте – это не деловая пое

– Иван Валерьевич, успокойтесь, пожалуйста, – сказала я устало. – Не собираюсь вас ни в чём обвинять. Просто хочу понять логику вышестоящих. Зачем они это делают? Нора Леонидовна – не тот человек, с которым я могу сработаться. Это же очевидно всем, кто хоть раз сталкивался с ней в работе. Она патологически не способна находиться в подчинении, она будет создавать проблемы на пустом месте, плести интриги, подсиживать. В комитете это прекрасно знают, у них там толстенное досье на неё. Зачем назначать человека, который заведомо будет саботировать работу клиники? Вежновец вздохнул в трубку. В его голосе было столько обреченности, что мне стало понятно. Несчастный Иван Валерьевич в очередной раз оказался в очень трудной ситуации. С одной стороны, ему и хочется, и колется подчиняться мне, поскольку прежде считал доктора Печерскую выскочкой, которая не желала ему смотреть в рот и быть покорной; теперь вроде как изменил свое мнение. С другой, он уверовал в то, что назначение Норы Леонидовны – э

К концу второго дня моего пребывания на больничном я уже начала потихоньку сходить с ума от безделья. Чувствовала себя в полном порядке, просто решила взять, по совету хирургов, пару дней для восстановления после малоинвазивной операции, но сидеть в четырех стенах оказалось выше моих сил. Перечитала все отчеты, которые брала на дом, разобрала электронную почту за последнюю неделю, даже нашла в себе силы просмотреть свежие медицинские журналы, которые были скачаны на жёсткий диск и лежали нетронутыми. Но это заняло от силы один день, а дальше оставалось только смотреть в окно на снег за окном или то, как горит огонь в камне и слушать, как ветер завывает в трубе. Больше днём делать было нечего: Роза Гавриловна хлопочет по хозяйству, дети в садике, муж на работе. Я как раз собиралась позвонить в клинику, чтобы узнать, как там обстановка без меня, но телефон зазвонил сам. Экран высветил имя: Александра Федоровна, руководитель аппарата и секретарь в одном лице. За то время, пока я в должно

Я снова смотрю в окно, но мысли крутятся вокруг одного: что же мне делать с этим открытием? Как теперь смотреть на отца? Как разговаривать с мамой? – Скажи лучше, – говорю своему офицеру, прерывая затянувшееся молчание. – Как мне к этому относиться? Вот серьезно. Ты же у нас умный, рассудительный. Посоветуй. – Для начала – не пороть горячку, – отвечает он. Голос спокойный, размеренный. – Могу себе представить, какая буря у тебя в душе творится. Сама посуди: ты только что узнала, что твой отец, которого ты уважала и любила, возможно, не так уж идеален. Это удар. Так вот, не спеши кого-то обвинять или хвалить. Сначала остынь, а потом уже, с холодной головой, решай, что тебе сказать матери и отцу. – А если я остыну, а ничего не изменится? – Значит, будешь решать на холодную голову. Это всегда лучше, чем в эмоциях. Я вздыхаю. Понимаю, что он прав, но легче не становится. – И потом: ведь это не доказательство, – продолжает Николай. – Ну, мало ли, кто на кого похож? Бывает, дети похожи на со