Димка шел по улице своего поселка и вдруг увидел на старой скамейке пожилого мужчину, хорошо одетого, с большой сумкой. Мужчина сидел, сжав ладонями голову и вздрагивал. Неужели он тоже плакал? Димка даже забыл о своем горе, он остановился возле мужчины и вдруг, сам не зная зачем, дотронулся до него:
— У меня лямка от портфеля оторвалась, а у Вас? - сказал мальчик, а мужчина поднял голову и посмотрел на него красными от слез глазами.
Он наморщил лоб, явно не понимая, о чем ему говорит Димка. Но потом разглядел, что мальчик тоже мокрый от слез и грустно сказал:
— А меня дочка из дома выгнала.
— Как так выгнала? – Димка вытаращил глаза, - Вы же не уличная собака, человека нельзя взять и выгнать. Тем более дочка. Она Вас что, не любит совсем или ее ведьма заколдовала?
Мужчина пожал плечами. Ему очень понравился это мальчишка, сразу было видно, что у него доброе сердце.
— И Вам некуда идти? – Дима с серьезным видом сжал губы и махнул рукой: - А пойдемте к нам. Я с мамой живу, а комнат у нас целых четыре. Мамка у меня хорошая, только пьет иногда. Но это только после того, как папка опять придет и поругается с ней. Он с нами уже давно не живет, но часто приходит, сначала напоит ее, а потом требует, чтобы мама наш дом продала и ему денег дала. А дом этот всегда мамин был, она в нем выросла, вот мама и не соглашается. Только потом она еще неделю плачет и пьет, даже на работу не ходит. Пойдемте, я с ней поговорю, я ж уже не маленький.
Мужчина колебался, видно было, что он хотел пойти с мальчиком, но боялся оказаться в нелепом положении. Хотя, в более нелепом, чем он оказался сегодня, уже точно не окажется.
Мужчину звали Павел Андреевич, ему было 52 года. В прошлом он был военным, теперь уже на пенсии. Первый раз женился Павел Андреевич рано, еще перед службой в Армии. Дочка родилась через полгода после того, как его призвали. Павел счастлив был, мечтал скорее на малышку посмотреть. Но жена его не дождалась, уехала в город с любовником и сразу подала на развод. Когда Павел узнал об этом, то остался на сверхсрочную. Поступил в военное училище, потом в Академию. Так и прослужил почти до пятидесяти лет. Был женат еще раз, но недолго. Думал, вторая жена отогреет его сердце, но она оказалась не лучше первой. Развелся он, узнав про первую же ее измену, и больше не женился. Выйдя на пенсию, купил квартиру в Подмосковье и зажил было скучной холостяцкой жизнью. Но два месяца назад ему неожиданно позвонила его дочь, Таня. Сказала, что долго его искала и только случайно узнала его номер телефона. Павел Андреевич был очень рад услышать голос дочки, ведь он так ее никогда и не видел. Узнал, что она замужем, живет в большом хорошем поселке под Владимиром, что у него есть внук и внучка. Дочка стала уговаривать его переехать к ним в поселок.
Говорила, что всегда по нему скучала, мечтала жить вместе. Расхваливала поселок, говорила, что рядом с ее домом продается другой, большой, добротный, со всеми удобствами. Предложила продать квартиру и купить его. Только нужно поторопиться, пока другие покупатели не нашлись. Павел Андреевич решил ехать. Очень уж ему хотелось рядом с дочкой и внуками жить. Продал он свою квартиру, переслал дочери деньги, чтобы она дом выкупила, отправил кое-какие вещи на адрес дочери и поехал к ней, в тот самый поселок под Владимиром.
Приехал, нашел ее дом, но дочь его даже на порог не пустила. Начала кричать, что он подлец, бросил ее маленькую, променял на службу и других женщин. Павел Андреевич пытался объяснить Татьяне, что это мама увезла ее к другому мужчине, на что дочь даже завизжала от злости, мол, пусть не врет, мама ей все рассказала. Самой Анны уже не было в живых, поэтому ничего Павел Андреевич доказать дочери не смог. Когда он спросил о деньгах и новом доме, Татьяна фыркнула, что это его плата за ее бедное детство и захлопнула перед ним дверь, крикнув изнутри, что вызовет полицию, если он не уйдет.
Павел Андреевич не знал, что ему делать, он заплакал. Почему жизнь так к нему несправедлива? Он же мечтал о куче детей, о нежной, заботливой жене, о семье, дружной, большой. Где это все? Он шел куда-то, потом присел на лавочку, с силой сжал ладонями виски и застонал. Сколько он просидел так, неизвестно, но вдруг он почувствовал чье-то прикосновение, и кто-то что-то сказал про лямку от портфеля. Когда мужчина посмотрел на мальчика, стоявшего перед ним, то увидел, что тот тоже плакал. Павел Андреевич почувствовал в мальчишке родственную душу и поэтому честно ответил, что его выгнали.
И вот теперь он колебался, с одной стороны, больше ему некуда идти, а с другой, это было как-то нелепо, то что ребенок зовет его к себе жить. Но Димка решительно взял мужчину за руку и потянул за собой.
Димкин дом оказался довольно большим, но явно неухоженным. Видно было, что здесь не хватает мужской руки. Калитка перекосилась, в углу двора навалены какие-то камни. Входная деревянная дверь обита уже сильно потрепанным дерматином.
— Мама сейчас на работе, придет поздно, но Вы не бойтесь, она Вас точно не выгонит, я знаю. Она у меня хорошая. Пойдемте, я Вас покормлю, мама вчера борща наварила. Она всегда много готовит после того, как протрезвеет. А Вы мне все расскажете, ладно? Должен же я знать, что мамке говорить.
Дима открыл дверь, с грустью вздохнул, поставив свой порванный портфель в прихожей, и повел гостя на кухню. Павел Андреевич оглядел дом и как-то успокоился. Здесь было уютно и хорошо. Просто хорошо. Будто он вернулся домой из очень дальней и долгой поездки. Он даже представил маму Димы, худенькой, с короткой стрижкой и большими синими глазами. Он не знал, почему именно такой, может, ему так хотелось?
Через полчаса, поев вкусного борща, и коротко рассказав о своей беде, Павел Андреевич спросил у Димки какой-нибудь инструмент и пошел чинить калитку. А мальчик с важным видом давал советы и придерживал доски.
— Димка, ты где работника нашел? – вдруг услышали они звонкий смешливый голос.
Павел Андреевич резко обернулся и замер. Перед ним стояла женщина лет тридцати, именно такая, как он себе и представлял. Невысокая, примерно ему по плечо, худенькая, может, даже слишком, со светлыми короткими волосами, а главное, она смотрела на него большими синими глазами. Смотрела немного грустно и в тоже время с улыбкой.
— Мам, это Павел Андреевич, - затараторил Дима, - Представляешь, он квартиру продал и своей дочке деньги выслал, чтобы она ему здесь дом купила. Приехал, а она его выгнала. И деньги назад не отдала. Можно он у нас поживет, у нас же есть свободные комнаты?
— Как выгнала? Дочка? – ужаснулась женщина, всплеснув руками, - Конечно, можно, пойдемте, я Вас борщом накормлю.
— Да я уже накормил, - с довольной улыбкой до ушей сказал Димка и повернулся к Павлу Андреевичу: - Я же говорил, что у меня самая лучшая мама!
Марина, мама Димы, выделила гостю дальнюю комнату, чтобы ему никто не мешал. Павел Андреевич пообещал хорошо платить за постой, но Марина отмахнулась, мол, живите, сколько хотите, а поможете по дому и на том спасибо. Он с радостью согласился. И на следующий же день взялся за ремонт. Деньги у него кое-какие еще остались, да и пенсия была неплохая, так что на материалы он не поскупился. Отремонтировал забор, подлатал крышу, взялся за сарай. Марина сказала, что кур бы нужно завести, а посадить их некуда. Бывший муж умел обращаться только с ложкой да рюмкой.
Димка гордый ходил, конечно, это же он такого постояльца нашел! И портфель Павел Андреевич ему починил, и как помощника его все время нахваливает. Мама, вон, веселая стала, готовит все время что-то вкусное, про пирожки вспомнила, с капустой, она их уже года два не делала. Даже глаза подкрашивать начала, непонятно только зачем, она же в теплице у фермера местного работает.
А Марина, и правда, похорошела. Закинула подальше рваные потертые халаты, достала новый, отложенный на какой-нибудь праздник. Сходила в парикмахерскую, даже тушь с помадой купила. А причина-то в постояльце. Мужчина он хоть и старше на двадцать лет, но подтянутый, сильный, такого в поселке и среди молодых не сыскать. А главное, человек хороший, сразу же видно. И с Димкой друзья стали, не разлей вода. Марина даже завидовала сыну, ей тоже хотелось вот так, вместе с Павлом Андреевичем что-то делать. Но стеснялась очень, сама его сторонилась.
Пока не явился Сергей, бывший муж. Он пришел поздно вечером, когда Павел Андреевич уже прилег в своей комнате. Без стука зашел в дом, поставил на стол бутылку и крикнул:
— Тащи закуску, пить будем, женушка! Соскучился я!
— Я тебе не жена, - дрожащим голосом, сказала ему Марина, - И пить больше не буду. Уходи.
— Чего?! – удивился Сергей, и криво усмехнулся: - Уж не старик ли, нахлебник, тебя научил? Где он, я сейчас ему морду-то набью!
Он вскочил и побежал по дому, заглядывая во все комнаты. Последней забежал в дальнюю, и пропал. Марина обняла испуганного сына и замерла в ожидании. Она боялась заглянуть в комнату постояльца. Но через минуту громко расхохоталась: Павел Андреевич вывел оттуда ее бывшего мужа за ухо, как нашкодившего мальчишку. Сергей тихо стонал, а Павел Андреевич приговаривал:
— Скажи спасибо, что я сегодня добрый. Придешь еще раз с бутылкой, обидишь Марину, сниму штаны и ремнем отхожу. А потом всем соседям расскажу. Хочешь?
Сергей морщился от боли и мотал головой. Выскочив из дома, он погрозил в дверь кулаком, но увидев грозный взгляд Павла Андреевича, быстро развернулся и ушел, хлопнув калиткой. Марина отсмеялась, подошла к постояльцу и поцеловала его в щеку:
— Спасибо, всегда мечтала, чтобы за меня кто-то заступился. Думала, уж не встречу такого мужчину.
— Да и я уж не надеялся встретить такую милую красивую женщину, всю жизнь ждал, а встретил, наверно, уж поздно.
— Поздно? – испуганно охнула Марина, - Почему?
— Так, вроде, старик уже, - пожал плечами Павел Андреевич, - А ты такая молодая. Нужен ли я тебе такой?
— Нужен, очень нужен! – прошептала Марина и прижалась к его груди.
Павел Андреевич счастливо улыбнулся и мягко обнял ее, а Димка почесал затылок и сам себя спросил:
— Это я что, сам себе нового папку нашел? Здорово! Завтра Юрке расскажу, пусть по улицам поищет, может, и себе найдет.
Автор: Мария Скиба
____________________________________
Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться
Мама же внезапно сменила тактику – у нее было три сына, а так хотелось бантиков, платьев и голубоглазых кукол...
- Ты тряпка или мужик? – вещала она. – Забери Танечку к себе, да и все дела! Она гулящая, Любка твоя, я всегда это говорила! А Генка тоже хорош – сколько мы для него сделали, а он...
Генка был лучшим другом младшего брата Олега, и, вообще, он был практически своим, даже жил полгода у них, пока родители Генки в Израиль летали, маму его лечить. Маму не спасли, и Генка сложно это переживал, подался в буддизм, уехал на несколько лет в Индию, а потом внезапно вернулся: поджарый, загорелый, пропахший благовониями и свободой.
Люба ведь не хотела тогда идти на день рождения к деверю – ее мучил ужасный токсикоз, но Олег ее потащил, и сам за это поплатился.
Он сразу все понял, в тот самый момент, когда Люба сказала, что у нее спина болит на мягком диване сидеть и поменялась местами с младшим братом Олега, усевшись рядом с Геной. Он, конечно, мог бы вызвать его на дуэль, запереть жену в квартире или устроить шекспировские разборки, но когда через два месяца Люба сказал, что полюбила другого, он отпустил ее чуть ли не с благословением, хотя любил ее так, что в первую же ночь, когда она ушла, сбил костяшки пальцев о бетонную стену.
Генка в кусты не прятался – позвонил ему, предложил встретиться, поговорить. Раньше они с Генкой дружили, Олег всегда немного ему завидовал – Генка был храбрым, на гитаре умел играть, его все любили. При этом он никогда этим не пользовался, был честным и ради друзей был готов на все.
- Прости, брат, я не хотел. Правда, не хотел, я же сначала и не понял, что это твоя жена, я же пропустил свадьбу. Она сама села со мной, заговорила, и кольца у нее не было.
Кольцо Люба сняла, потому что пальцы у нее отекали, всю беременность она с отеками промучилась. Давление, так врачи говорили, хотя дело тут было не только в этом.
То, что Люба скрывала от Генки свое семейное и беременное положение Олег уже знал, Люба повинилась. Дескать, с первого взгляда все поняла, бес попутал и все такое. Поэтому морду бить он Генке не стал, но и прощать его не собирался.
- Я тебе не брат, – ответил он, развернулся и пошел прочь.
Конечно, за дочкой он присматривал – фотографии в соцсетях смотрел, иногда приходил к садику на время прогулки и любовался ею сквозь прутья ограды. Если внешностью она пошла в него, но характером в Любу – такая же боевая, всегда добивается того, чего хочет. Олега это умиляло.
Люба умерла во вторую волну. К тому времени она ходила с тугим животом, опять вся отекшая. Как выяснилось потом, почки совсем отказали, но почему-то вовремя все это не выявили, и когда она попала в инфекционку, было уже поздно. На прощание пошла даже мать – она хоть и ненавидела Любу, но все же смерти никому не желала, тем более матери внучки.
- Олег, ты должен ее забрать! – сказал мать ему сразу, как только узнала об этой трагедии.
А дело-то было в том, что Танечка была записана на него – этого они не посмели у него отнять. Он и алименты платил, все как надо. Мать ему про это и сказала: дочь твоя по закону, тут и думать нечего.
В опеке тоже так сказали. Это уже Генка подсуетился, побежал узнавать, как ему Танечку себе оставить.
- Что значит себе? – строго спросила женщина в квадратных очках и с малиновой шевелюрой. – У ребенка отец есть.
Олег знал, что это случится – Генка пришел к нему, на себя непохожий, еще более худой, чем обычно, небритый и с грязными патлами, он так и носил длинные волосы, хотя давно отошел от всей этой эзотерики и прочего.
- Водка есть? – спросил он.
Олег пропустил его внутрь. Водка у него имелась.
Выпили молча.
- Отдай мне Танечку, – тихо проговорил Генка. – Без нее я совсем сдохну. Я все понимаю, но она меня папкой считает, а у меня только она одна и осталась, ты же знаешь.
Олег знал. Отец Генки прожил без супруги три года, не смог без нее. Может, и Генка так? Он испугался своих мыслей, потряс головой.
- По закону нельзя, – объяснил он. – Ты же сам знаешь.
- Да кто это проверять будет, – отмахнулся Генка. – Мы в опеке скажем, что ребенок у тебя, и все дела.
- Ага, а то в садике не узнают, какой из отцов ее забирает?
- Да придумаем что-нибудь!
Понятно было, что договорится и придумать можно, не в этом соль разговора была. Олегу нужно было решить согласен ли он на это принципиально.
- Я подумаю, – произнес он. – Ничего не обещаю.
На него давили со всем сторон: мама звонила и требовала забрать ребенка, или она сама это сделает, из садика звонила растерянная заведующая, потому что ей, в свою очередь, названивали из опеки, братья поделились на два лагеря – старший был на маминой стороне, младший на Генкиной.
- Ты о ребенке подумай, – говорил младший. – Она и так матери лишилась, а теперь еще и отца потеряет?
В голове стучало, грохотало, дергалось. Олег до сих пор не верил, что Любы больше нет, потому что не видел ее мертвой – тело кремировали, была только прощальная церемония. Когда он думал об этом, сердце сжималось до размера пятирублевой монетки, а потом расширялось, и ему казалось, что сейчас оно взорвется как бомба. Пусть бы она жила с тысячами Генок, но лишь бы жила...
Решение он принял такое, какое бы приняла его Люба. Он ее хорошо знал, хотя и прожили они недолго. Как-то она рассказала, что отец ее ушел из семьи, когда ей было семь, и больше она его не видела. Мать ее вышла замуж повторно, отчим был неплохим человеком, но все равно – не отец.
- Мне кажется, что я поэтому всю жизнь скачу от одного мужчины к другому, – призналась она. – Словно ищу в каждом отца и не нахожу.
Он позвонил Генке, назначил встречу. А тот уже по голосу все понял.
- Можно я сам все ей объясню? – попросил он.
Олег был только рад этому. Генка всегда был храбрым, не то что он.
Когда Генка привез девочку с ворохом коробок и чемоданов с ее одеждой и игрушками, в сборе была вся семья – все собрались встречать девочку, хотя Олег и отговаривал их от этого.
Глаза у Танечки были заплаканные и испуганные.
- Привет, – пропела мама Олега. – Я твоя бабушка, можешь звать меня баба Лена.
Она взяла Таню за руку и повела показывать ее комнату. Девочка растерянно оглядывалась на Гену, а он виновато улыбался ей, кивал – все хорошо, иди. Смотреть на это было невыносимо.
- Гена, – громко проговорил Олег. – Ты тоже иди, посмотри комнату, как тебе.
Мама шикнула на сына – по ее мнению, Гене самое время было убираться из их жизни и из их квартиры. И Олег сам этого хотел, смотреть на него было неприятно, но... Но была Люба. И была Танечка. А чего приятно или неприятно ему и его маме – это не так важно.
Папой она стала его звать только тогда, когда через два года он привел в квартиру Олесю, познакомил ее с дочерью и спросил потом у дочери, не будет ли она против, если Олеся будет жить с ними.
- У вас свадьба будет? – спросила она.
- Будет, – ответил Олег.
- Я хочу розовое платье со стразами.
- Будет тебе платье.
- А папу Гену позовем?
- Позовем.
- Ну ладно, папа, – вздохнула она. – Пусть живет тогда.
Олег не мог понять, отчего он счастлив больше – оттого, что у него скоро свадьба с его прекрасной Олесей, или от этого простого слова, которое он так долго ждал...
Автор: Здравствуй, грусть!
____________________________________
Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛
Хлеб он взял быстро. А сметану... Какую тут выбрать, глаза разбежались. Он достал телефон, и пока звонил жене, глаза упали на старушку в темно-синем пальто. Она озиралась вокруг. Щуплая, с маленьким, как печеное яблоко, лицом.
Возможно, плохо видит, хочет узнать цену – подумал Матвей и было шагнул в ее сторону, но тут старушка быстро взяла с полки шоколадку и, отвернувшись, сунула ее меж полок пальто, куда-то, вероятно, в дальний внутренний карман. На лице смятение, страх, огляделась ещё раз. Матвей, прижав телефон к уху, уже выбирал сметану.
Эх, бабушка-бабушка! Воровать-то зачем? И как быть? Потихоньку попросить ее положить шоколад на место? Предложить оплатить ей эту несчастную шоколадку? Но как же ей неловко будет.
Ну и пусть! Ведь виновата!
Но тут откуда-то выплыли истоки жалости... Вспомнил свою бабулю Веру. Как экономила, как не позволяла ему взять в магазине лишнюю карамелину. И как однажды протянула ему кассирша маленькую шоколадку "Аленка", сказала, что угощает. А бабушка сначала велела вернуть, но потом все же отдала продавщице деньги.
– Деньги у нас есть. Просто, чтоб не баловать...
И как потом накопила она, и купила ему двухколёсный велосипед. Как гордилась тогда накопленным! А он только тогда и понял, почему перестали они покупать вкусности.
Сейчас бы помочь бабушке Вере, но ее уже нет в живых. Мама есть, но она далеко, живёт с сестрой, он отправляет деньги иногда, оплатил ей путевку в Пятигорск недавно. Мама ни в чем особо не нуждается.
Да и не похожа эта бабуля на воровку!
Матвей решительно подошёл к полке с шоколадками, старушки там уже не было. Какую из шоколадок брала бабушка? Вроде эту. Он взял разных десять штук.
Краем глаза следил за бабулей. Она подошла к колбасам, но лишь посмотрела, перешла к лоткам хлеба, взяла булку, положила ее в корзинку, прошлась ещё по магазину, всматриваясь в товар на полках.
Матвей следил. Ему уже стало интересно. Неужели бабуля промышляет тем, что вот так приворовывает? Но нет, кроме булки и маленькой бутылки растительного масла в корзину, ничего она больше не брала.
А Матвей быстро взял ещё колбасы и сыра, творога и сметану, яблок и мандаринов. На кассе он оказался через человека за старушкой.
Старушка заметно волновалась. Украденная шоколадка осталась где-то там, во внутреннем кармане, она кивала продавщице чуть излишне заискивающе. Пальцы ее, открывая кошелек, мелко дрожали. Шоколад она не пробила.
Дорожка у магазина была посыпана песком, но все равно старушка двигалась аккуратно, глядя себе под ноги. Матвей догнал ее.
– Бабушка! Постойте. У нас тут акция к женскому дню – поздравляем женщин. Вот, это вам, – Матвей протянул пакет с продуктами, сверху – десять шоколадок.
– Мне? – старушка не брала пакет, сомневалась.
– Вам, Вам, – Матвей сунул пакет ей в руку.
– Донесете? Не тяжело?
Она заглянула в пакет и побелела лицом.
– Донесу... Шоколад-то – хорошо. Давление у меня низкое, надо мне. А как же...как же деньги?
– Это подарок, – Матвей уже удалялся, махал ей рукой, – До свидания! С наступающим! И будьте здоровы!
Он дошел до своего автомобиля, юркнул на мягкое сиденье машины. Старушка уже не видела его. Ряд машин отгородил его от бабули.
А вот он ее видел хорошо, завел мотор.
Бабушка так и стояла на месте. Она достала из кармана белый платок, утерла слезы.
Потом опять заглянула в пакет, забралась туда рукою, немного пошарила внутри и... Направилась совсем не домой, а обратно в магазин.
И зачем?
Да что ж это! Матвею стало любопытно. Он заглушил автомобиль и направился вслед за старушкой.
Сквозь стеклянные двери он видел, как бабуля убрала его пакет и свою холщовую сумку в шкаф для личных вещей и направилась внутрь. Он потихоньку пошел следом.
Старушка опять встала перед шоколадками, озиралась, ждала, пока семейная пара отойдет подальше. А потом засунула руку себе за пазуху, пошарила там в волнении, достала шоколадку и водрузила ее обратно на полку. Огляделась и потихоньку перекрестилась.
Уже из машины Матвей наблюдал, как старушка вышла с продуктами – лицо с тихой улыбкой. Кивает головой прохожим, здоровается.
Матвей тоже поймал свою улыбку в зеркале. И улыбка эта относилась не только к бабушке. Он улыбался всему вокруг.
И проходящим людям, и работникам магазина, и мыслям о доме, где ждут его жена и дочки, и предстоящему празднику.
И всей этой морозной ещё весне – улыбался.
***
Когда человеку плохо, ему просто надо помочь, а не учить, как надо жить. Тем более, он и без вас, все прекрасно понимает. А кто не ошибается?...
Автор: Наталья Павлинова, «Рассеянный хореограф»
____________________________________
Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться
Знала бы она, как оно обернется, может, и не ввязалась бы. Да только как тут не ввязаться, когда кровиночка родная слезами умывается?А началось все не с Варьки, а с дочки ее, Маришки.
Маришка – это была не девка, а картинка. Копия отца покойного, Семёна. Тот тоже был красавец, первый парень на деревне. Белокурый, синеглазый. Вот и Маринка такая ж уродилась. Вся деревня на нее заглядывалась. А младшая, Катька, – та вся в Варьку пошла. Чернявая, глаза карие, серьезная, незаметная.
Варька в девках своих души не чаяла. Обеих любила, тянула одна, как проклятая. На двух работах: днем – почтальонка, вечером – ферму мыть. Все для них, для кровиночек.
– Вы, девки, учиться должны! – говорила она им. – Не хочу, чтоб вы, как я, всю жизнь в грязи да с тяжелой сумкой. В город надо, в люди!
Маришка в город и уехала. Легко, как выпорхнула. Поступила в торговый институт. И сразу ее там заметили. Фотографии присылала: то она в ресторане, то в платье модном. И жених у нее объявился. Не абы кто, а сын какого-то начальника. «Мама, он мне шубу обещал!» – писала она.Варька радовалась. А Катька хмурилась. Она после школы осталась в селе, пошла в больницу санитаркой. Хотела на медсестру, да денег не хватало. Вся материнская пенсия по потере кормильца да Варькина зарплата уходили на Маринку, на ее «городскую» жизнь.
***
А тем летом Маришка приехала. Не как обычно – шумная, нарядная, с гостинцами. А тихая, зеленая какая-то. Два дня из комнаты не выходила, а на третий Варька зашла к ней, а та – в подушку ревет.
– Мама... мама... пропала я...
И рассказала. Жених ее, «золотой» этот, поматросил да и бросил. А она – на четвертом месяце.
– Аборт поздно, мама! – выла Маринка. – Че делать-то? Он меня знать не хочет! Сказал, если рожу – ни копейки не даст! А меня из института выгонят! Жизнь моя... кончена!
Варька сидела, как громом пришибленная.
– Ты... ты что ж, дочка... не убереглась?
– Да какая разница! – взвизгнула Маринка. – Что теперь?! В детдом его? Или в капусту подкинуть?!
У Варьки сердце оборвалось. Как это – в детдом? Внука?
В ту ночь Варька не спала. Ходила по избе, как тень. А под утро села на кровать к Маринке.
– Ничего, – сказала твердо. – Выносим.
– Мама! Да как?! – Маринка вскочила. – Все ж узнают! Позор!– Никто не узнает, – отрезала Варька. – Скажем... мой.
Маринка глазам не поверила.
– Твой? Мам, ты в своем уме? Тебе сорок два!
– Мой, – повторила Варька. – Уеду к тетке в район, якобы помогать. Там и ро... там и поживу. А ты в город свой возвращайся. Учись.
Катька, спавшая за тонкой перегородкой, слышала все. Она лежала, закусив подушку, и слезы градом катились по щекам. Ей было жалко мать. И противно от сестры.
***
Через месяц Варька уехала. Село посудачило и забыло. А через полгода она вернулась. Не одна. С конвертом синим.
– Вот, Катюша, – сказала она бледной дочке, – знакомься. Брат твой... Митенька.
Село ахнуло. Вот тебе и «тихая» Варька! Вот тебе и вдова!
– От кого? – снова зашипели бабы. – Уж не от председателя ли?
– Да не, тот больно старый. От агронома! Он мужик видный, одинокий!
Варька молчала, снося все пересуды. Началась жизнь – не позавидуешь. Митька рос беспокойным, крикливым. Варька валилась с ног. Сумка почтальона, ферма, а теперь еще и ночи бессонные. Катька помогала, как могла. Молча мыла пеленки, молча качала «брата». А в душе у нее все кипело.Маришка писала из города. «Мамочка, как вы? Я так скучаю! Денег пока нет, сама еле тяну. Но я вам скоро пришлю!»
Деньги пришли через год. Сто рублей. И джинсы для Катьки, которые той были малы размера на два.
Варька крутилась. Катька рядом с ней. Жизнь ее, Катькина, тоже под откос пошла. Парни на нее поглядывали, да и бросали. Кому нужна невеста с таким «приданым»? Мать гулящая, «брат»-байстрюк...
– Мам, – сказала как-то Катька, когда ей уже стукнуло двадцать пять, – может, расскажем?
– Ты что, дочка! – испугалась Варька. – Нельзя! Мы ж Маринке жизнь сломаем! Она там... замуж вышла. За хорошего человека.
Маринка и вправду «устроилась». Окончила институт, вышла замуж за какого-то коммерсанта. В Москву уехала. Присылала фотографии: вот она в Египте, вот она в Турции. На фотографиях – фифа столичная. Про «брата» и не спрашивала. Варька ей сама писала: «Митя пошел в первый класс. Пятерки носит».
Маринка в ответ присылала дорогую, но совершенно ненужную в селе игрушку.
Все типично-ЗАГС, роспись, шампанское , поездка по достопримечательностям, потом ресторан, выпивка, закусь...ну начинают дарить подарки, родители по ранжиру первые. Выходят сначала родители жениха, все такие важные, с чувством какого то превосходства, и отец толкает тост мол вот мы какую свадьбу для сына организовали, шикарный ресторан, вкусная еда, элитные напитки, живая музыка, ну просто огонь, любите нас и завидуйте (хотя как оказалось расходы были между семьями 50/50), и для молодых мы приготовили шикарный подарок-спальный набор: двухспальная кровать, шкаф, тумбы, комод (достает фотки и паспорт этого набора и показывает всему залу). Гости аплодируют, кричат -Молодцы! Батя расплывается в довольной улыбке, молодые наперебой говорят -Спасибо!
Настает очередь матери невесты дарить свой подарок. Ну что она может такое подарить живя одна на скромную зарплату молодым? Выходит такая тихо к микрофону, глаза робко прячет, и тихим голосом:" -А я хочу подарить молодоженам...хочу подарить...вот...трехкомнатную квартиру чтоб было куда поставить эту ГРЕБАНУЮ КРОВАТЬ! " Достает ключи и кладет молодым на стол. Гости мало сказать удивлены-в шоке, хлопают неистово в ладошки. Но лицо бати фотограф спецом заснял в тот момент-тоже для семейного архива, мужик просто сидел и обтекал на своем стуле).
P.S. мать невесты забрала престарелую свою бабушку к себе жить, а бабулину квартиру переписали на дочь/внучку-вот и придумали ей такой подарок который ни кто не мог ожидать.
Мораль сей истории проста-будьте проще).
Авторские Рассказы
____________________________________
Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛
- Чего, сороки? Кудахчете всё! – прервал сплетниц дед Прокопий.
- Кудахчут куры! А у нас светские беседы! – поправила деда Екатерина Тимофеевна.
- Пока ты беседы ведёшь, обсуждая чужую личную жизнь, твоя наседка по огороду шлындает! – ткнул пальцем Прокопий в сторону Тимофеевны.
- Ах, она сатана такая! Растудыть её в коромысло! Я вот щас ей задам! – Катерина рванула домой.
Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то верил, что все у нее наладится.
- Доченька, тебе тридцать лет. Мужа нет, да и вряд ли появится. Рожай, хоть ребёночек будет, - благословил Наталью отец.
- Вырастим. Чай не война сейчас, - поддержала мать.
Родился Колька с клеймом позора. Незаконнорожденный, безотцовщина. Наталья же свое материнство несла с гордо поднятой головой.
Мальчику дали отчество деда. В графе «отец» свидетельства о рождении – прочерк, словно шрам от ампутации одного из начал человека.
Кольке было одиннадцать лет, когда померла его бабушка. Дед не смог пережить такой утраты и ровно через год ушел вслед за супругой.
Коля с малолетства был неласковым, немногословным, а теперь и вовсе замкнулся.
Мать, глядя, как сын тоскует по любимому деду, готова была всю его боль принять: «Господи, лучше мне испытания пошли, только дитя от страданий освободи», - молилась она. Андрей Иванович Кольке не только отца заменил, но и самым лучшим другом был для него.
Мать не находила внешнего сходства мальчика с отрёкшимся от него отцом, только талант его и передался сыну. Соседским девчонкам из старых ящиков домики для кукол мастерил, деду строить помогал и сарай и баню.
- Из него первоклассный зодчий выйдет! Дар у него от Бога! – говорил дед, вознося кверху палец.
Мать порой чувство вины охватывало, что без отца Колька растёт, думала, поэтому он её и не любит.
- Сыночек мой, - пыталась Наталья обнять сына.
- Мать, ну ты чего? Ну не надо, – сопротивлялся тот.
Учился Колька плохо, еле до троек дотягивал по всем предметам, кроме физкультуры и рисования.
- Не знаю, Наталья Андреевна, что с него вырастет, - жаловалась классная руководительница, - совсем учиться не желает. Какой институт его примет с такими-то отметками? Сочинение писали на тему «Моя любимая книга», а он несколько анекдотов написал! Полюбуйтесь! – учительница протянула тетрадку.
- В армии отслужит, а там видно будет. В деревне рабочие руки всегда нужны, - защищала мать сына.
За провинности Колю никогда не ругала, одно твердила: «Всегда, сынок, человеком оставайся, в любой жизненной ситуации». Любила она его вопреки всему, а не за что-то, да и разве могла она иначе?
Когда Николая в армию призвали, провожали всей деревней, два дня гуляли.
- Служи, так, чтоб героем вернулся! – орал пьяный дед Прокопий, тряся кулаком перед Колькиным носом.
Возле военкомата, перед самой отправкой призывников на службу, мать расплакалась:
- Сыночек, родненький, ты прости меня.
- Береги себя, мамочка, пиши мне, хоть ерунду всякую: про корову нашу, про сплетни деревенские, только пиши, - и с такой нежностью обнял мать, будто навсегда прощались.
Мать исправно высылала письма, чуть ли не каждый день, как сын просил, про корову, про сплетни деревенские, про то, как пусто в доме без него, что скучает она, как обнять его скорей желает. И всё наставляла неизменно: «Сыночек, милый, оставайся человеком в любой жизненной ситуации».
Из Колькиных писем мать узнавала про его военную службу, про новых товарищей. Радовалась, что у сына появился замечательный друг Вячеслав: «Мам, он мне как брат!»
В одном письме Коля вспоминал, как мать погладила его, пятилетнего, по щеке, а он, сморщившись, фыркнул: «Руки у тебя шершавые!»
«Ты прости меня, мать! Я знаю, ты не обиделась тогда, только рассмеялась: «Да с чего, сынок, им шелковистыми-то быть? И огород, и хозяйство, все этими руками делаю.» Мамочка, милая, если бы ты знала, как скучаю по рукам твоим! Добрым, ласковым. Пусть хоть в кровь моё лицо твои ладошки натруженные исцарапают, только прижаться бы к ним щекой. Как хочу обнять тебя, родная. Береги себя».
Это письмо было последним. Известие о героической гибели сына чёрной птицей залетело в Натальин дом.
«..раненый Николай Андреевич Елков, обвязавшись гранатами, бросился в самую гущу нападавших бандитов и подорвался вместе с ними», - мать прижалась губами к фотографии в черной рамочке, напечатанной в районной газете, - «За мужество и героизм представлен к званию Героя России (посмертно)», - так заканчивалось описание подвига ее сына.
- Ох, Натальюшка, горе-то какое, - соболезновали жители деревни.
А она принимала сострадания, как материнство своё, опозоренное незаконнорожденностью сына, как смерть родителей, как всё в этой жизни, с благодарностью. Никогда ни на что не жаловавшаяся она и сейчас не сетовала. При людях не кричала, не истерила, только слёзы с опухших глаз платком вытирала. Постарела в одночасье.
Гроб не открывали. Мать и не видела сына мертвым, не обняла на прощание, поэтому думалось ей иногда, может, ошибка вышла, а вдруг живой. Ведь бывало же, что после похоронок возвращались солдаты домой. Вот и теперь, смотрит она в окно, а её сын во двор заходит.
- Коленька, сынок! – вскрикнула Наталья, даже птицы с ветки вспорхнули.
- Вы Наталья Андреевна? Вы простите, что так поздно. Я не Коля, я друг его, Вячеслав. Мы служили вместе, он писал Вам про меня, - парень мял в руках кепку.
- Это Вы меня извините. Господи, аж сердце зашлось, смотрю, солдатик - ростом как сынок мой, да и темно уже, не разглядишь, - бормотала, оправдываясь, мать, - Ой, да что же я Вас на пороге держу! Проходите, я как раз ужинать собиралась.
Наталья засуетилась; «Я гостей-то не ждала. У меня только борщ. Любите борщ?»
- Наталья Андреевна, Вы ко мне на «ты», пожалуйста, обращайтесь. Я ведь такой как Ваш сын.
Мать несказанно рада была приезду Славы. Проговорили они до утра. И плакали, и смеялись, вспоминая Николая.
- Колян придремал однажды, да так сладко, что пес наш Полкан подошел и давай лицо ему облизывать. А Колька заулыбался во сне: «Мама, мамочка, родная», шепчет. Мы чуть со смеху не сдохли! Потом он признался, что по ночам Вы приходили поцеловать его, спящего. Вот и привиделось ему.
- Ой, не могу! Он же как ежик был - не то что поцеловать, обнять не позволял! Дождусь, когда уснёт, чтоб не сопротивлялся, и целую, целую ручки, глазки. Я свято верила - спит, пушкой не разбудишь! – хохотала Наталья.
- Он гордился Вами и очень сильно Вас любил.
Мать раскрыла альбом с детскими фотографиями Коли:
- Это первое купание, на паучка похож – ручки-ножки тоненькие! Это первые шаги, - Наталья бережно перелистывает страницы, - С бабушкой на празднике в школе. Ох и баловала она его! Это он с дедом Андреем, дрова пилит. Смотри, как он тут щурится! Смешной такой, - погладила рукой снимок, - теперь вместе они. Он деда любил сильно. Так тосковал, бедненький, после его смерти.
Из воспоминаний Вячеслава Наталья убедилась, что сынок ее был смелым, справедливым, честным.
- Нас комбат постоянно подбадривал. Выстоим, говорил, подмога скоро будет. Нам бы пару часов продержаться. Но потом, когда почти никого не осталось, мы перестали надеяться. Меня ранило осколком, ногу перебило. Шансов выжить почти не оставалось. Боевики всех добивали. Целились прямо в лицо. Поэтому сложно было потом некоторых ребят опознать. Когда боеприпасы кончались, шли в рукопашный бой и подрывали себя гранатами в толпе боевиков. Как Колька…», - солдат закрыл лицо руками и заплакал, вспоминая тот бой, гибель товарищей.
- А он мне писал, что учения у вас, - прошептала мать, - тревожить, значит, не хотел, - закивала понимающе.
Несколько дней гостил Колин друг у Натальи. И забор поправил, и крышу починил. Но пришло время расставаться.
- Можно Вам писать?
- Пиши, сынок, я только рада буду, - улыбнулась мать. Не хотелось ей отпускать парня, но ведь его тоже ждут.
- Вы знаете, у меня ведь нет никого. Детдомовский я. Сирота, короче. Ну, стыдно мне было Вам признаться. Про нас как думают, что воры мы ну и всё такое. Вы простите меня, Наталья Андреевна, - голос предательски дрожал.
- Вот дурачок! – воскликнула мать, - А ехать-то куда собрался?
- Ну, вот что, оставайся у меня. Я одна, как видишь, и ты один. Тебе головы приклонить негде. Захочешь уехать, держать не стану, но запомни: двери моего дома всегда для тебя открыты, душой к тебе прикипела, как к сыну отношусь.
И опять сплетницы языки чесали, что недолго Наталья горевала, быстро замену нашла, что проходимца у себя приютила, обманет он ее, как пить дать обманет.
Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то по-прежнему верил – всё у нее наладится.
Работа для Вячеслава в деревне нашлась. Взял его в ученики кузнец, да не прогадал – славный кузнечных дел мастер получился из парня.
Вскоре Слава привёл в дом молодую жену, веселую и добродушную. Полюбилась Светлана Наталье, как дочь ей стала. Любила она их как мать, а разве могла иначе? Просила только, если мальчик родится, пусть Николаем назовут. Но через год аист принёс в Натальин дом девочку, а через полтора – вторую.
- Счастливая Андреевна ходит. Сын молодец, руки не из бедер растут. И дом новый справили, и машину приобрели. Да и сноха как по заказу!
И только Слава слышал, как часто по ночам плачет мать.
Прожила Наталья до глубокой старости. Незадолго до кончины слегла.
- Не каждая дочь за матерью так ухаживать будет, как Слава со Светланой за бабкой Натальей, - удивлялись в деревне.
Названый сын не брезговал, судна из под матери выносил, простыни испачканные стирал.
Перед смертью мать подняла ссохшиеся руки, вроде как обнять кого-то хотела: «Коленька», - еле слышно прошептала, и померла. Оплакивали её и внучки и сноха. А у Славы радость на душе, вперемешку с горем.
- Ты чего лыбишься-то? Мать померла, а он! Не рехнулся часом? – всерьез обеспокоилась супруга.
- Вот она с сыном и встретилась. Больше не будет страдать, теперь вместе они, обнялись наконец-то. Все время лечит, но вот боль утраты дитя своего никакими лекарствами не исцелить, - вздохнул Вячеслав.
Любить вопреки всему, до последнего вздоха – на такое способна только мать...
Автор: Татьяна Танага
____________________________________
Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛
не хотела брать на постой жиличку с дитём, но та оказалась врачихой, а Трифониха до жути не любила больницы, вот и сдалась, чтоб на дому, по случаю лечиться. Председатель сам заявился к ней месяц назад, попросил приютить Алёну Анатольевну с пятилетней дочуркой, пока дом врачихин достраиваться будет, посулил дров в зиму и дом подлатать обещался. Трифониха слыла бабкой нелюдимой и вредной, но деваться Семёну Владимировичу было некуда, только расселил агронома, ветврача и нескольких механизаторов с семьями, а тут – такая удача, даже не фельдшер, а целый врач к ним в село пожаловала, да насовсем. И бабушке будет веселее, да с приглядом. Помнил ещё председатель Трифониху шебутной, весёлой, работящей, да запевалой первой, да плясуньей такой, что равных ей не было. Правда сам он тогда пока на отчество не отзывался, мальцом был.
Дом Трифоновы отстроили, чуть ли не самый приметный в селе, добротный, с резными наличниками, да карнизами, словно сказочный. Варвара Стрельцова только в свой дом хотела замуж пойти, хоть свёкров будущих чтила и уважала, но жениху своему, Петру Трифонову так напрямки и поставила условие. Вот Пётр с отцом да братьями и расстарались. Свадьбу здесь же, в просторном дворе играли, три дня, как положено. Да и зажили счастливо. Детки пошли, в отца с мамой, красивые, крепкие, работящие с измальства. Глебушка с Бориской. Что-то не так пошло с третьей Варвариной беременностью, вот её на обследование в больницу и отправили. Тут и беда подоспела. Ночью Трифоновский дом, как спичка вспыхнул. Пока суть, да дело, Пётр с мальчишками и угорели. Варя, как узнала о том, дочку и скинула. Была семья и не стало. Как Варвара горе то пережила, как умом не тронулась, одному Богу и было известно. Только именно Бога она во всём и винила. Кому чужое счастье глаза застило, так и не нашли, хоть и определили, что поджог то был. Вернулась Варвара в отчий дом и жила, что доживала. Вроде и есть она, а вроде как и нет, тень от прежней её только и осталась. Те двенадцать лет, что счастлива была с Петенькой своим, жизнь в ней и теплили. Постепенно, из Варвары Алексеевны превратилась она в людской молве в Трифониху, а ей то что, она почти ни с кем и не зналась.
- Бабулечка, а ты пирожки печь умеешь? - Ниночка, не пристроенная в детский сад, по причине частых простуд, оставалась на бабкином попечении, пока её мама работала. Трифониха уж и не рада была, что повелась на уговоры о присмотре, девчонка ходила за ней хвостом и постоянно донимала.
- Умею и что с того? – она отмахнулась от девчушки, как от мухи.
- А меня научи! – глазёнки Ниночки радостно заблестели, - Бабулечка, ну что тебе стоит?!
- Вот зуда! – бабка хлопотала по хозяйству, попутно отбирая у девочки то веник, то полотенце, то вымытые тарелки, - Поди вон, в куклы свои поиграй, не досуг мне с тобой лясы точить.
- А ты не точи, бабулечка, ты покажи, а я повторять стану, - Ниночка ухватила Трифониху за руку и легонько погладила, - Ну, пожалуйста!
Бабка отдёрнула руку резко, словно обжегшись. Из самых глубин памяти вдруг возникло какое-то тепло, что ли, эта непосредственная детская ласка взбудоражила и на минуточку окунула в нежные объятия её маленьких сыновей. Наваждение. Трифониха даже увидала их улыбающиеся личики. Видение тут же исчезло. А по её щекам вдруг покатились крупные, горячие и горючие слёзы. Ухватившись за стол, она шлёпнулась на табуретку и заскулила, закрыв лицо руками. Тридцать лет. Она не плакала тридцать лет. А может и больше. Она давно привыкла к ноющей боли, выжигающей всё нутро. Девчонка. Как она это сделала? На какой нерв смогла нажать, чтобы так внезапно выбить её из кокона, который Варвара усердно плела многие годы?
Ниночка испугалась не на шутку. Она всегда чувствовала, что бабулечка никакая не злюка, как говорили все в селе, что, наверное, её заколдовал какой-то злой волшебник. А, может, лучше надо было её поцеловать, ну, как спящую красавицу?! Но бабулечка переменилась так внезапно, что девчушка тоже стала плакать, от страха за неё и подвывать в ответ. И подошла, в каком-то внезапном порыве, и стала гладить по голове, как маленькую, так, как гладила её мама, когда папа выгнал их из дома.
Алёна вернулась в свой временный дом после тяжёлого рабочего дня. Односельчане встретили её по доброму и вдохновенно стали болеть, словно терпели-терпели и больше терпеть стало не в мочь. Ниночка её не встречала, как обычно, странно. Услыхав сдавленные стоны и тихий вой, Алёна вбежала в горницу и застыла. Всегда угрюмая и неразговорчивая Варвара Алексеевна, усадив Ниночку на колени, рассказывала той о своих мальчиках, о муже, о счастье, рассказывала, срываясь на стоны, словно исповедуясь, а Ниночка подвывала сочувственно, обнимая бабулечку и, как мантру, твердя: - Не плачь. Можно сказать, что бабушек у её дочери никогда и не было. Алёнина мама умерла, когда ей было 16, папа заменил ей маму. А мать Игоря… Свекровь ненавидела Алёну по каким-то своим причинам, поэтому внушала сыну, что Ниночка нагулянная (мерзость то какая!). Долго внушала. Вода камень точит. Он выгнал их в одночасье. Так они оказались здесь.
- Эй, егоза, пирогов просила, а сама спишь, - баба Варя колготилась на кухне, встав с первыми петухами.
- Бабулечка, что ж ты меня раньше не разбудила, я бы помогла, - Ниночка потёрла заспанные глазки и отхлебнула из кружки душистый чай.
- У Бога дней много, внученька, научу, раз обещала, - улыбнувшись, баба Варя чмокнула малышку в макушку, - Мамка то куда с утра пораньше унеслась, вроде выходной у неё?
- Так к дяде Семёну, наверное, помощи просить с переездом, - уплетая пирожок проговорила Ниночка.
Варвара Алексеевна враз сникла, съёжилась, будто даже став ниже ростом. А она то себе надумала, намечтала… Трифониха потянулась к столу, стряхивая с клеёнки несуществующие крошки. Сердце засаднило. Ну и ладно, и пусть, глотнула воздуха, и будет.
Алёна вернулась быстро. И велела собирать вещи.
- Я вам помогу, - сдержанно проговорила Трифониха.
- Варвара Алексеевна, Вы что-то из мебели брать планируете, или новую купим? – запихивая стопку вещей в чемодан спросила Алёна.
- Я? – сглатывая комок, внезапно подступивший к горлу, спросила баба Варя, - Так я же…
- Так Вы же едете с нами, - Алёна улыбнулась, - Что берём?
- Там, в комоде, в нижнем ящике… иконы, забери, дочка. И у тёти Любы котёнка возьми, первым впустим в новый дом. И пирожки. Много напекла, как знала, людей угостим. Не забудь.
Автор: Житие не святых
____________________________________
Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛
Они на нем будут читать стихи, а их учительница Татьяна Михайловна раздаст им гостинцы. Деньги за них уже давно собраны…
– А блинов-то есть? – вдогонку крикнула бабка.
Но Женька был уже на улице. Утро выдалось пасмурным. С полей дул ветер. И там же, далеко в полях, в их мутном сумраке белыми столбами ходили снежные вихри. Они как бы приплясывали, обегая заметённые стога летней соломы, застывшие в холодной задумчивости. И по улице тянула легкая поземка.
Их деревня была всего в десять дворов. Она и называлась Малые Выселки. И школа у них была совсем крохотной. Их и было-то здесь шесть учеников: четвероклассник Генка, еще трое из второго класса, и они с Вовкой – первоклашки. Занимались, однако, все вместе.
Когда-то в Малых Выселках находилась контора отделения совхоза. Здесь откармливали большое стадо бычков. Но с прошлой осени от стада ничего не осталось, и отделение ликвидировали. Управляющий, специалисты и вообще все местное руководство переехало на центральную усадьбу в Ракитское. В Малых Выселках остались лишь те, кому незачем да и некуда было ехать: бывший вет-фельдшер Анатолий Матвеевич, вышедший на пенсию, да еще его жена Татьяна Михайловна, которая всегда была у них учительницей начальных классов.
Прежде в деревне работал телефон. Но с весны и он молчит. Совхоз не уплатил деньги за связь, и телефон обрезали.
Зимой обчно всю улицу забивало снегом, и никаких дорог не было. Лишь вдоль дворов натаптывалась узенькая, плотная тропинка.
По ней и бежали ребята в школу. Женька едва поспевал за дружками. Ему становилось все труднее дышать, и ноги подламывались в коленях.
До школы, однако, он все-таки дотянул. Но здесь силы оставили его. Он упал на ступени крыльца, уперся руками в обледенелые доски и попытался встать. Это ему не удалось. И тогда, не стесняясь ребят, он тихо и сдавленно заплакал.
Генка схватил его за руку и, почувствовав, как пылает Женькина ладонь, догадался, что он заболел. Побежал за Татьяной Михайловной. Потом они все вместе и довели Женьку до дома.
Перепуганная мать уложила его в постель. Два дня Женька чувствовал себя в относительной крепости, даже ел конфеты из новогоднего пакета. Мать с бабкой поили его чаем с малиновым вареньем, чтобы быстрее выгнать хворь, как говорили они, но их лечение не помогло.
На исходе третьего дня Женьку словно бы накрыло горячей волной. Жар застилал глаза, и внутри будто бы горела раскаленная железная печка. Женька стал впадать в беспамятство. Время от времени он поднимал набрякшие веки и ничего не видел перед собой, кроме оранжевых кругов. Они то висели на кончиках его ресниц, то вдруг, словно рой нарядных бабочек, прыскали в разные стороны.
А еще его донимали видения: чаще всего мерещились бычьи головы с со-бачьими клыками. Из-под печки же временами выпрыгивал домовой, про которого как-то рассказывала бабушка Анна.
Он был похож на их кошку Мурку: с такой же гладкой шерстью, только крупнее и без усов, зато с черной челкой на лбу. Глаза домового были круглые и красные, как пуговки на его праздничном костюмчике.
Домовой мягко садился к Женьке на постель, трогал его своей кошачьей лапой и говорил что-то ласковое и приятное. Его голос удивительным образом сливался с голосом матери:
– Женя, сынок, открой глаза. Да проснись же!.. Выпей кипяченого молочка.
Затем кто-то поднимал его голову, подносил бокал с теплым молоком. Женька делал глоток и опять валился на подушку.
Родители метались, не зная, что предпринять. Отец сбегал за ветфельдшером Анатолием Матвеевичем. Тот пришел со своими инструментами и даже с градусником. Он смерил Женьке температуру и сам испугался ее.
– Надо немедля в больницу, – сказал родителям Анатолий Матвеевич и сделал Женьке укол.
Иголка у него была толстой, ветеринарской, только для скотины, но Женька даже не почувствовал ее. Он лежал, раскинувшись на постели, разомлевший от жара и безвольный, как тряпка.
Отец засобирался было в Ракитское, намереваясь пригнать оттуда трактор и на нем отвезти сына в больницу. Но все, кто был в избе, отсоветовали это делать.
– Куда в такую непогодь? – наперебой говорили они. – Посмотри, что на улице... И себя угробишь, и сыну не поможешь. Надо переждать. Не век же ей бушевать. Мож, уляжется...
Метель поднялась со вчерашнего вечера. Нынче она крутила еще сильнее. И в ночь не улеглась. Наутро совсем стало черно от непогоды. За окнами, словно в котле, все кипело от снега. Бурей где-то повредило электролинию, и теперь деревня сидела без света. На улицу и носа было не высунуть, но Анатолий Матвеевич все равно приходил со своей ветеринарской сумкой. Добирался он с шестом - весь в снегу. Ставил свой шест на крыльце, вместе с морозными клубами вва-ливался в избу, отогревался возле натопленной голландки и только потом под-ступался к больному.
Только его лечение, кажется, мало помогало.
Отец, видя это, беспрерывно расхаживал по избе, заглядывал в мутные окна и тяжело вздыхал. Мать потихоньку плакала, а бабка Анна молилась.
Однажды отец не выдержал и все-таки собрался в Ракитское.
– Пропадет, – сказала на это бабка Анна, как только он вышел. – Шуточное ли дело, двадцать верст по голой степи в такую погоду! Помнишь, небось, как Афонька Колмыков сгинул? И ведь рядом был в поле, к тому же на лошади, а пропал!.. А тут с голыми руками через всю степь!.. Смерти захотелось? Придет она, не задержится...
Женькина мать, спохватившись, выскочила на улицу в чем была, догнала мужа, повисла на нем и визгливо закричала:
– Не пущу! Вы что, одну меня хотите оставить? Никуда не пущу!..
Он, кажется, и сам понял, что далеко ему не уйти, однако выпалил с отчаянной резкостью:
– Погибнет же!..
– Тут уж как Бог велит, – обреченно выдохнула мать, повторив слова свекрови.
И опять заплакала.
Бабка молча встретила их, взяла спички, зажгла лампаду перед божницей, встала на колени и принялась истово молиться.
День прошел в тревоге, и незаметно надвинулась ночь. Буря, кажется, еще яростней завыла за стеной. Железная кровля избы сухо грохотала наверху, а из трубы беспрерывно доносились протяжные, завывающие звуки. Словно волчья стая собралась где-то за дворами и горько жалобилась на свою звериную судьбу.
Эти звуки и разбудили под утро Женьку.
– Мам, я боюсь! – слабо прохрипел он, не открывая глаз и не поднимая головы.
Мать, услышав его, обрадовалась и подскочила к постели.
– Чего боишься, сынок?
– Волки...
– Это не волки! Это ветер в трубе!..
Он молча полежал, потихоньку пошевелился, открыл глаза и ничего не уви-дел в колеблющемся, теплом полумраке избы, кроме крохотного золотого огонька где-то в углу. Ему показалось, что это утренняя звезда заглядывает в окно. Только она отчего-то не такая яркая, как прежде, но все равно по-прежнему высокая и радостная.
– Мам, звезда, – тихо произнес Женька и улыбнулся сам себе.
Она подумала, что он снова начал опять бредить, однако поспешно согласилась:
– Да, звезда, звезда, сынок!.. Рождественская звездочка!..
И, наклонившись, прильнула к нему. Женька обнял ее, притих и уснул.
Очнулся он, когда в избе было совсем светло и за окнами блестело солнце. В избе отчего-то собралось много народу. Анатолий Матвеевич стоял возле его кровати и щупал пульс. Увидев, что Женька проснулся, он весело подмигнул ему и произнес:
– Ну, друг, считай, с того света вернулся! Температуру сбили, сердце, как звоночек... Дело на поправку...
И все, кто был в избе, сразу же радостно зашевелились, заулыбались, весело загалдели.
А бабка Анна посмотрела на образ, широко перекрестилась и произнесла с истовой силой:
– Слава тебе, Господи! Дошла молитва...
В углу перед божницей все так же горела лампада. Свет ее не был таким ярким, как это показалось Женьке ночью. Но все равно он был похож на маленькую звездочку и горел золотистым, теплым огнем. И блики от этого таинственного огня падали на лик Спасителя, отражаясь в его открытых глубоких очах небесным, неистребимым светом...
Автор: Иван Никульшин
____________________________________
Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛
- Мам, ну куда?! - голос у Лены звонкий, резкий, как стекло бьется. - Я же просила! У меня прошлые стоят, плесенью покрылись! Я не ем это! Не ем!
Нина замерла с банкой помидоров в руках. Стоит, прижала её к груди, как ребенка малого. Глаза растерянные, виноватые.
- Леночка, доча, так ведь свои же, домашние... С чесночком, как ты любишь...
- Мама! - Лена аж ногой топнула, и сапог её дорогой в грязи нашей зареченской увяз. - Мне некогда с банками возиться! Мне в спортзал надо, у меня диета, а ты всё со своим салом да соленьями! Забери!
Выхватила она у матери эту банку, да так резко, что рассол внутри вспенился, и сунула ей обратно в руки. Потом села в машину, дверью хлопнула - будто выстрелила. И уехала, только брызги полетели.
А Нина Петровна так и осталась стоять у калитки. Плечи опустились, платок сбился. Смотрит вслед машине, а в глазах - такая тоска немая, что у меня аж сердце защемило. Подошла я к ней, говорю:
- Ниночка, пойдем в дом, холодно же.
А она на меня посмотрела, улыбнулась жалко так, одними губами:
- Ничего, Семёновна. Это она просто устала. Работа у неё важная. А помидоры... помидоры я в погреб спущу. Пригодятся еще.
Ох, милые мои, если бы мы знали, сколько времени нам отмерено, разве ж мы бы так жили?
После того отъезда Лены Нина Петровна совсем сдала. Я к ней часто заглядывала. Вижу - бледная ходит, за сердце держится, одышка мучает. Говорю ей:
- Нина, собирайся, в районную больницу повезу. Нельзя шутить со здоровьем.
А она только отмахивается:
- Некогда мне, Семёновна. Огурцы пошли, потом лечо крутить надо, потом грибы пойдут. Не могу я лежать.
- Да для кого ты крутишь-то? - не выдержала я однажды. - Лена твоя носа не кажет, банки не берет! Себя пожалей!
Нина посмотрела на меня строго, вытерла руки о передник и говорит тихо, но твердо:
- Мать, Семёновна, на то и мать, чтобы ждать и готовить. Авось, придет время - распробует.
И ведь как заведенная работала. Ночами свет на кухне горел. Идешь мимо - а там пар валит, крышки звенят, запах маринада на всю улицу. Она как будто торопилась куда-то. Как будто боялась не успеть.
Зайдешь к ней - а она над банками колдует. И не просто закатывает, а что-то пишет на бумажках, клеит. Я спрашиваю:
- Сорта, что ли, подписываешь?
- Сорта, Семёновна, сорта... - отвечает, а сама прячет глаза.
Ох, бабья доля... Чуяло её сердце, видимо. Не зря говорят, что перед уходом человек старается все дела земные завершить.
Случилось это в начале декабря. Тихо было в селе, только дым из труб столбами стоял.
Позвонила мне соседка, баба Шура, кричит в трубку:
- Семёновна, беги! Нина упала, не встает!
Я накинула тулуп, схватила чемоданчик - и бегом, насколько ноги мои старые позволяют. Прибежала, а там…
Лежит Нина Петровна на кухне, прямо у плиты. В духовке пирог догорает, гарью пахнет. А она уже всё... Ушла. Лицо спокойное, светлое, будто прилегла отдохнуть после смены тяжелой. Инсульт обширный. Мгновенно всё случилось.
Пришлось мне Лене звонить. Руки трясутся, номер набираю, а в горле ком стоит.
- Алло? - голос недовольный, деловой.
- Лена... - говорю. - Нет больше мамы.
Тишина в трубке повисла. Страшная тишина, ватная. Только слышно, как у неё там, в городе, кто-то смеется на фоне, музыка играет. А потом - короткие гудки.
Приехала она быстро. Сама черная вся, лица нет, губы в нитку сжаты. Не плакала. Всё распоряжалась: гроб заказать, поминки организовать, машину на кладбище. Чётко, сухо, как на совещании своем. Люди шептались: «Ишь, каменная какая, слезинки не проронила». А я видела - её трясет изнутри, как струну натянутую. Того и гляди - лопнет.
Похоронили Нину Петровну достойно. Снег падал хлопьями, мягкий такой, пушистый. Укрыл холмик, будто одеялом. Лена стояла у могилы, смотрела в яму и всё теребила перчатку кожаную, пока та по шву не лопнула.
После поминок дом опустел. Гости разошлись, соседки посуду помыли и тоже по домам разбрелись. Осталась Лена одна в пустой избе.
Я зашла к ней вечером, проведать. Дверь не заперта. В доме холодно - печку-то никто не топил с утра. Запах ладана, воска и сырости. Нежилой дух, тяжелый.
Лена сидела за кухонным столом, в шубе своей, не раздеваясь. Перед ней - пустая тарелка.
- Семёновна, - говорит, и голос глухой, как из подпола. - А поесть что-нибудь есть? Я с утра маковой росинки во рту не держала. На поминках кусок в горло не лез, а сейчас... так есть хочется, аж желудок сводит. Стыдно-то как... Мама умерла, а я есть хочу.
- Чего ж стыдного, милая, - вздохнула я. - Жизнь - она свое берет. Живым - живое. Посмотри в холодильнике.
- Пусто там, - махнула она рукой. - Соседки всё раздали, чтоб не испортилось. Думали, я сразу уеду.
Она встала, прошлась по кухне. Открыла один шкафчик - пустые крупы. Открыла другой - только соль да спички.
И тут взгляд её упал на люк в полу. Тяжелый такой, с кольцом кованым. Погреб.
- Там должно быть, - сказала она тихо. - Мама же... она же всегда туда всё носила.
Потянула она кольцо. Скрипнули петли ржавые, пахнуло оттуда холодом, землей и... чем-то родным, пряным. Укропом, смородиновым листом, летом ушедшим.
- Я спущусь, - сказала Лена. - Ты посиди, Семёновна, я сейчас.
Я осталась наверху, слышала только, как скрипят ступеньки под её ногами. Потом щелкнул выключатель, зажегся свет внизу.
Тишина стояла минуту, может, две. А потом я услышала звук... Странный такой. Будто зверь заскулил. Или ребенок заплакал, который потерялся.
- Мама... Мамочка... - донеслось из подпола.
Я, забыв про больные колени, кинулась к люку, спустилась вниз.
Батюшки мои…
Стоит Лена посреди погреба. А вокруг - стеллажи. От пола до потолка. И на них - банки, банки, банки. Сотни банок! Огурцы, помидоры, компоты, варенья, салаты. Словно сокровищница Али-Бабы, только вместо золота - мамин труд.
Но не это Лену подкосило.
Она стояла у дальней полки, держала в руках баночку с малиновым вареньем и рыдала в голос, размазывая тушь по лицу.
Я подошла ближе, пригляделась. На банке был наклеен кусочек белого лейкопластыря. А на нем маминым почерком, корявым, дрожащим, выведено:
«Леночке, когда простудится. С чаем пить обязательно!»
Я глянула на другие банки. У меня аж очки запотели.
На банке с хрустящими огурчиками: «На юбилей, 35 лет. Закуска мировая!».
На трехлитровой банке с компотом из вишни: «Внукам моим (когда будут). Без косточек, я проверяла».
На салате из перца: «Зятю, чтоб любил крепче».
А на той самой банке с помидорами, которую Лена тогда отвергла, надпись свежая, совсем недавняя: «Когда будет грустно и одиноко. Мама рядом».
Лена читала эти надписи, переходила от полки к полке, гладила холодное стекло.
- Она знала, Семёновна... - шептала Лена, захлебываясь слезами. - Она знала, что уйдет. Она мне на пять лет вперед еды наготовила. Я орала на неё, банки швыряла, а она ночами стояла, ноги больные топтала, подписывала... Чтобы я поела. Чтобы я, дура городская, поела нормальной еды...
В углу, на старой этажерке, лежала тетрадка в клеточку. Лена открыла её. Там - рецепты и даты. И последняя запись:
«Сердце совсем жмет. Боюсь не успеть грибочки доделать. Леночка их страсть как любит со сметаной. Господи, дай мне сил еще на недельку, а там и помирать можно».
Лена осела на земляной пол, прижала к себе банку с помидорами, уткнулась в неё лицом и завыла как маленькая девочка, у которой отобрали самое дорогое.
Долго мы там сидели. Я не лезла, давала ей выплакаться. Горе - оно ведь как гной, должно выйти, иначе отравит.
Потом Лена затихла. Вытерла лицо рукавом шубы. Посмотрела на банку в своих руках.
- Открыть надо, - сказала хрипло. - Мама велела, когда грустно.
Мы поднялись на кухню. Лена, не снимая шубы, нашла открывашку. Руки у неё дрожали, но она справилась. Щелкнула крышка, и по кухне поплыл запах - чеснок, укроп, листья хрена. Запах детства, запах дома, запах маминой любви.
Тот самый, который ни с чем не спутаешь...
Лена взяла вилку, достала помидор - красный, тугой, кожица аж лопнула. Положила в рот. Зажмурилась. И по подбородку её потек розовый сок, капая прямо на дорогую норковую шубу. А она даже не заметила.
Она ела жадно, торопливо, словно голодала неделю. Хватала помидоры один за другим, заедала их черным хлебом, который я нашла. Хрустела чесноком, вылавливала укропные зонтики.
- Вкусно, Семёновна... - шептала она с набитым ртом, и слезы снова катились, смешиваясь с рассолом на губах. - Господи, как же вкусно. Я же забыла совсем...
Она подняла банку и, запрокинув голову, выпила рассол через край. До последней капли.
Взгляд у неё прояснился. Щеки порозовели - то ли от еды, то ли от тепла, что разлилось внутри. Та «начальница» исчезла. Передо мной сидела просто дочь. Уставшая, осиротевшая, но... живая. И сытая.
Лена подняла глаза к потолку, туда, где темнели старые иконы в красном углу, и сказала тихо, но так, что, казалось, весь дом услышал:
- Мам, спасибо. Я поела.
И знаете, мои дорогие... В этот момент половица в сенях скрипнула. Тихонько так, ласково. Будто кто-то невидимый вздохнул с облегчением и пошел спать, убедившись, что дитя накормлено и больше не плачет.
…..
Весна в том году выдалась ранняя, бурная. Снег сошел, ручьи зазвенели, скворцы прилетели - шум, гам, жизнь кипит! Иду я как-то мимо дома Нины Петровны. Думаю: надо бы проверить, не протекла ли крыша, Лена ключи мне оставила на всякий случай.
Гляжу - а ворота открыты. И машина стоит знакомая. Захожу во двор - батюшки! Лена!
В старой маминой куртке, в резиновых галошах, стоит посреди огорода. Волосы в хвост собраны, лицо без косметики, живое такое, веснушчатое. А в руках - лопата.
Увидела меня, расплылась в улыбке:
- Ой, Семёновна! Заходи! А я тут это... грядку под зелень копаю.
- Ты?! - я аж руками всплеснула. - Сама?
- Сама, - смеется. - Тяжело, оказывается, с непривычки. Звонила тете Гале, спрашивала, когда редиску сажать. Говорит - пора.
Она воткнула лопату в землю, вытерла пот со лба.
- Не смогла я, Семёновна, дом продать. Риелтор приезжал, начал носом крутить: тут подкрасить, там забор покосился... А мне вдруг так обидно стало. Думаю: тут мама каждый гвоздик знала, тут мои помидоры в подвале живут... Как я это чужим людям отдам? Они же не поймут. Они же просто выкинут, а это... это лекарство.
Она теперь каждые выходные приезжает. Дом ожил. Занавески постирала, крыльцо поправила. Грядки, конечно, у неё пока кривые выходят, но старается девка. Соседи помогают - кто советом, кто рассадой.
А в погреб она спускается как в храм. Берет одну баночку и везет с собой в город или тут ест. Говорит: «У меня сегодня день сложный был, открою мамин салат "для бодрости"». Бережет она их. Растягивает. Там ведь запасов на пять лет, а любви в них вложено - на целую вечность.
Недавно иду вечером, смотрю - свет у нее в окнах горит теплый, желтый. Дым из трубы идет ровненько. И так на душе спокойно стало, так хорошо.
Лена теперь тоже учится соленья крутить, по маминым рецептам из тетрадки в клеточку . Говорит: «Хочу научиться. Чтоб, когда у меня дети будут, они тоже знали, какова на вкус мамина любовь. А то магазинные - они ведь пустые, без души».
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, комментарий и подписку.
Автор: Валентина Семёновна
блог «Записки сельского фельдшера»
– С радостью, – племянница бросила злой взгляд в сторону тети и ушла.
Вера устало потерла глаза и посмотрела на сестру. Оля развела руками.
– Не знаю, что с ней делать. Совсем от рук отбилась. Как четырнадцать лет исполнилось, словно ополоумела. Может проклял кто? Я уж подумываю к батюшке сходить. – Рассмеялась сестра, пряча испуг.
Вера постаралась скрыть усмешку. Она услышала сегодня от племянницы достаточно, чтобы сделать выводы.
– Ты не подумай, что она к тебе какую-то неприязнь испытывает. Просто дурной характер. В родню отца видать пошла. Гены пальцем не раздавишь, вот и выходят из нее бесы. Она и со мной так же разговаривает. А я ей мать. Что делать не знаю, - Оля присела рядом с сестрой на скамейку, взяла сложенный плед и накинула на плечи. – Ты уж е не злись на глупости, которые она наговорила.
- Я и не злюсь, - Вера посмотрела на часы. – Я ненадолго заехала. Только поговорить.
Оля всполошилась.
- Ну вот... Ты ведь только приехала, а уже уезжаешь. Обиделась все-таки. Что с Ариной делать совсем не знаю... Сейчас я ее приведу, пусть извиняется. Право, Вера, не обижайся на подростка. Возраст такой у нее. Еще не взрослая, а уже не ребенок. Гормоны бушуют. Дурная голова, языку покоя не дает.
- Поменьше откровений при дочери, - Вера выдохнула. – И может тогда богатство и благополучие тетки ее так злить не будет.
Оля побледнела.
- Не понимаю, о чем ты. – Покачала головой. – Но вот, восприняла все серьезно. Что тебе моя Арина наговорила?
Вера не стала отвечать сестре, объясняться и пытаться поговорить. Не хотела ругаться.
- Сделаешь мне кофе? Сахара много не клади. Одну ложку.
- Конечно, конечно. – Засуетилась сестра.
Вера посмотрела вслед сестре и оглянулась. Было прохладно. Надо думать, конец октября. И все же на свежем воздухе было хорошо и по-особенному волшебно. Участок, всего шесть соток уже преобразился. Опали с деревьев листья: желтые, красные, зеленые, оранжевые. Происходили необратимые изменения в природе. И Вере подумалось, что в ее жизни тоже начали они происходить. Она взяла блокнот, вырвала лист и написала сумму. Свернула листок, гадая, правильно поступает или нет.
Приезжая гости к своей родной сестре, Вера попадала к себе домой. Сестра Оля жила в родительском доме всю свою жизнь вместе с дочерью. Часто сетовала на то, что устала заниматься домом и будь у нее деньги, залила бы участок бетоном, чтобы ни одной противной травинки не выросло. Огородом сестра не занималась. Не было желания, как и сил. Племянница Арина же орала, как ей все дорого. Что он тут не живет, а пребывает. Свой дом называла огромным деревянным нужником.
Вера сестру и племянницу не понимала, жалела. Велась на провокации. Вот пожаловалась Оля на траву, что растет, как на дрожжах. Косить нечем и некогда. Вера на следующий день ей триммер привезла. Сама все покосила, сама везде убралась. Заодно деревья побелила. Грядки вскопала. Рассаду привезла для посадки. Две недели у сестры жила, в порядок все пыталась привести. Работа всегда находилась. Мужа подключила к работам. К счастью, на свежем воздухе, на природе ему нравилось находиться. И труд ему был в облеченье, нежели в тягость.
- Мы тут и то и это делаем, - как-то сказал он. – Может выкупим? Будем приезжать. Как дача нам будет твой родительский дом. И сестру твою в город отправим. Жалуется ведь...
Вера тогда рассмеялась, словно муж не дело, а глупость предложил.
- Сестра моя ни за что не уедет. И я ее понимаю.
- Побежит твоя сестра отсюда, вместе с дочерью. Пятки сверкать будут, вот увидишь. Они уже изнылись, как им тяжело тут и тягостно. Мне вот в удовольствие, что-то руками поделать. От офиса устал. От умственной деятельности на земле отдыхаю, руками работаю. А им...
- Так тяжело то потому, что денег нет. Были бы деньги, Ольга не жаловалась. Физического труда ей на заводе хватает.
- Да брось. Чтобы дом в чистоте держать деньги не нужны.
Вера отмахнулась только. Что муж понимал... Оле и в правду было тяжело. Родителей давно не стало. Они умерли от старости. Утром их Олька нашла. В обнимку лежали. Вере досадно было, что родителей после своего замужества мало навещала. Ну как мало, старалась каждый месяц приезжать с ночевкой. Муж в это время у своей матери оставался. Так договорились. Родителей своих очень любили.
Потом Вера забеременела. Дорога до поселка стала тяжелее даваться, укачивало в машине жутко. Родителей стала еще реже видеть, появились другие заботы.
Вера после похорон долго себя корила, что Оля мать и отца досматривала, а она даже попрощаться не успела. Скучала неимоверно. Благо рядом муж был, поддерживал, успокаивал. Оля же один на один с горем осталась. За это Вера тоже чувствовала свою вину. И компенсировала ее так как умела – деньгами. В деньгах Вера со Славиком не нуждались. Муж управлял сетью гостиниц, Вера трудилась бухгалтером. Работа Веры позволяла ей трудиться на удаленке. Оля же каждый день ездила на завод. Там встретила мужчину, от которого позже забеременела и родила дочь Арину. Мужчина оказался женат и отказался бросать жену. Оля не стала лезть в его семью, ничего не рассказала его жене, не подала в суд и гордо заявила, что справится со всем сама. Вера считала это глупостью.
- Семью ему разрушать не хочешь, а сама как жить планируешь и главное на что?
- Как-нибудь справлюсь. Не велика задача ребенка вырастить. А он пусть живет и мучается от мыслей, что где-то растет его малыш.
Вера, у которой сын уже пошел в школу, даже растерялась.
- Ребенка воспитать это труд. Ты даже не представляешь какой. Это пока он маленький и денег на него особо не требуется. А когда расти начнет... А с работой как? А с больничными?
- Не уговоришь на аборт пойти. А ребенок мой жить будет так, что другие завидовать будут.
Воспитывала Оля девочку одна, Веру не послушала. Более того не общалась с ней долго. Оскорбили ее предложения об аборте. Вера сама потом пожалела, что такое предлагала. Как только девочку увидела, совестно стало, чудовищем себя ощутила. В тот день она на ссору плюнула, с подарками приехали. Для племянницы хорошую коляску купила, игрушки всякие, присыпки, масла, крема, пенки, детскую ванну, одежду, подгузники. Оля сначала нос воротила, мол не надо подачек, а потом растаяла. Ведь по сестре соскучилась ужасно, да и общения не хватало. С тех пор Вера часто в гости приезжала и мужа с сыном с собой брала.
Нравилось ей в родительском доме время с сестрой проводить. Словно в беззаботное детство погружалась.
Любила Вера на, сколоченной еще отцом, скамейке сидеть и рассматривать деревья, кустарники, виноградник. На душе было ощущение, что все прекрасные моменты еще впереди. Жить хотелось, делать что-то хотелось, фантазировать хотелось. Муж чувствовал то же самое. Ему родительский дом жены напоминал дом бабушки, у которой в детстве он гостил все лето в деревне. Деревне той уже давно нет, вместо нее коттеджный поселок построили, а вот воспоминания, чувства еще были живы в памяти.
С тех пор стали Ольге помогать, праздники совместные отмечали. Сестра постоянно жаловалась на нехватку денег. Племянница ныла о том, что живет как отребье в большом деревянном нужнике. Нередко упрекала Веру в том, что та живет в просторной квартире и ни в чем не нуждается. Могла бы с такими доходами и о них позаботиться. Вера ее словам значения не придавала. Хотя где-то в глубине души понимала, что не спроста племянница разговоры такие заводит. И ее сестра на то же самое жалуется. Обсуждают значит. Завидуют. На то указывало и их отдаление друг от друга. Как-то Оля сказала, что родительский дом продать хочет и в город переехать. Да только средств пока никаких нет, как и времени. Вера в свое время от своей доли в пользу сестры отказалась и мысли Ольги ее ужаснули.
- Не надо продавать! Ты что?!
- А как тут жить? Окно вот вчера треснуло. Заменить не могу и жить в таких условиях отвратительно. Дом сыпется и рушится.
Вера тогда Ольге денег дала. И младшая сестра, поняв, что нашла ахиллесову пяту у Веры, стала таким образом деньги клянчить. Аппетиты росли.
Родительский дом Вере был очень дорог. Здесь она отдыхала и набиралась сил.
Муж шутил про то, что им надо бы у Ольги дом выкупить. Сколько всего она уже сделали и вложили. И правда сейчас дом здорово преобразился. Вера этот разговор с сестрой откладывала, сама не зная почему. Если бы не случай, то, наверное, долго бы еще молчала.
Ольга страдала из-за отсутствия любви, на что не раз жаловалась сестре. Вера ее не понимала. У нее то все в порядке было. Квартира, муж, сын, хорошая работа, жизнь без нужды и страха. Не замечала и взглядом сестры в сторону Славика. Даже не то, не замечала. На гостеприимство списывала. Крутится Оля возле Славы, угодить хочет. Что в этом такого.
В тот день отмечали день рождения Ольги. Детям было скучно со взрослыми и им быстро надоело слушать неинтересные разговоры. Арина ушла с подружками гулять, сын Веры спать лег. А взрослые остались. Сидели до самой ночи. Первой Вера сдалась. Устала за день, напилась и почувствовала, что в сон начало клонить. Вот-вот и заснет сидя за столом. Ольга ее в комнату отправила, заверив, что все со Славиком уберет.
Утром, когда Вера проснулась, заметила, что муж вещи собирает.
- Раньше лег, раньше встал. Спал ли ты, мой милый? – Вера села на кровать, радуясь, что проснулась без головной боли. Чувствовала она себя на редкость хорошо. Выспалась.
Слава не ответил. И было в его движениях что-то не то. Словно провинился как-то, да только Вера на это внимания никакого не обратила. Вышла из комнаты.
Ольга сидела за столом мрачнее тучи, а рядом с ней сидел Верин сын. Егор выглядел не лучше Ольги и своего отца.
- Что-то произошло? – Растерялась Вера. – Выглядите так, словно хоронить кого собрались.
- Случилось, - сын злился и не сводил глаз с Ольги.
Из комнаты показался Славик. С угрозой посмотрел на сына. Мол, молчи.
Егор сделал вид, что не заметил и продолжил.
- Захочет тетя Оля рассказать, расскажет. Мне, судя по всему, говорить ничего нельзя. Не хочу, чтобы мой отец потом год дулся. Но если ни он, ни тетя Оля не наберутся смелости, то я скажу. Все расскажу. С подробностями.
Вера совсем ничего не понимала. Что за тайну хранят эти трое?
У младшей сестры задрожала губа. И вообще она вся затряслась, словно боялась чего.
– Вы втроем ночью приведение увидели? – Решила пошутить Вера.
- Егорка вчера не так все понял. Мы со Славиком посидели какое-то время, а потом убираться начали. Твой сын придумал невесть что... Померещилось ему будто мы обнимаемся. Такого не было. Да и не посмела бы я с мужем сестры... – Затараторила Оля.
- Если и обнимались, то что с того? Обнялись и обнялись, - Вера пожала плечами. – Кофе где? Настроение сегодня такое хорошее. Егор, не порти праздник.
- На второй полке. Турка на плите. – Оля встала и засуетилась. – Ты садись, в гостях же... Я сама все сделаю.
Вера села за стол и посмотрела на Ольгу. Заметила, что у той синяки на запястье. Кровоподтек на ноге. Точно дралась с кем.
- Больше ноги моей в этом доме не будет, - вдруг ни с того, ни с сего вспылил Егор и резко встал. – Заврались, что мой отец, что тетя Оля! Ты, мам, ей подарки... Триммеры, культиваторы, всякую технику несешь, забор новый сделала, дом сайдингом обшила, полы заменила, а она тебе такую благодарность. Лезла тетя Оля вчера к отцу! Ночью проснулся, на улицу вышел, все своими глазами увидел... Теперь она, конечно все отрицает. А отцу настроение не хочется тебе портить, чтобы врагами с сестрой не осталась. Благородный он наш. На действие алкоголя все списывает.
Вера аж рот открыла от удивления. Егор выбежал из дома, оставив троих взрослых разбираться.
- Выпившие были, расчувствовались, обнялись, - оправдывалась сестра. - Егор невесть что придумал. Ты сама сказала, что обниматься ничего страшного. Не чужой мне человек Слава. Зять. Я его за помощь поблагодарила и только.
- Ничего не было, - через силу подтвердил Слава. Чувствовалось, что слова даются ему тяжело.
Вера задумалась. Вспомнилась, как сестра раньше на ее Славика посматривала и обхаживала. Дурные мысли стала прочь гнать. Кто-кто, а Оля и муж не предатели.
Правду Вера узнала только через месяц. Собиралась, как всегда, сестру навестить. Подарки приготовила. Муж наотрез отказывался вместе с ней ехать. Вера прямо сказала:
- Рассказывай, что тогда произошло. Чувствую, что случилось что-то! Не без причины Егор при упоминании тетки злится и раздражается.
Слава долго думал, говорить ему или нет. Затем все же решил быть честным. Вера слушая его очень внимательно, переживая и фантазируя в своей голове самое страшное.
- Ты спать пошла. Мы еще с Олей посидели немного. Выпили. Вижу, что она совсем уже пьяна. Говорю, спать пора. Уберу все сам. Она раздеваться начала. Жарко, мол. Лето теплыми вечерами порадовало. Я встал, собирался отнести посуду в дом. Олька твоя начала меня обнимать. Я ее за руку поймал. К себе развернул. Прекрати, говорю. Твоя сестра рассмеялась и целоваться полезла. Это Егор и увидел. То, как я за руку ее держу, и как целует меня. От неожиданности оттолкнул ее. Она упала, ударилась ногой, извиняться начала. Мол, пьяная, не соображает. На этом все.
Вера припомнила, как увидела синяки на запястье сестры. Синяк на голени.
– А почему не говорил? – Тихо спросила она.
– Потому что пьяная твоя сестра была. Думаю, сто раз пожалела о том, что полезла ко мне. Ты бы с ней врагами разошлась. Потом долго бы страдала. Я знаю, как важно тебе бывать у нее в гостях. Как важен родительский дом. Но уволь меня к ней ехать. Я в тот день впервые физическую силу к женщине применил.
Вера видела, что муж честен. К сестре ехать передумала, позвонила, сказала, что приболела. Надо было переварить информацию...
Собралась к сестре только в конце сентября. Подарки не взяла. Племянница, привыкшая получать от тетки разные дорогие вещи, разоралась. Ждала, что тетка новый телефон подарит, как и обещала в последний раз.
– Кто с пустыми руками приходит? Живешь себе в удовольствие. Черную икру из банки ешь ложками благодаря мужику, а нам привезти что-либо невмоготу.
Вера хамку осадила. Осадила в грубой форме. Назвала пигалицей малолетней и посоветовала той помыть рот с мылом. Та в ответ ее бабкой обозвала от которой скоро муж уйдет. Тут-то Ольга не вытерпела, вышла и прогнала дочь. Постаралась извиниться. Пошла кофе варить. Вере надо было много обдумать.
Оля вернулась с двумя чашками кофе.
– Сладкого ничего нет, – пожаловалась сестра. – Сама знаешь, как живем. Еле концы с концами сводим. Конфеты последний раз в августе ела, на день рождения.
Вера, которая раньше жалела сестру, слабо улыбнулась.
– Я приехала к тебе не как гость. Как покупатель. Хочу дом у тебя выкупить. – Она протянула бумажку сестре. – Решай, или деньгами или бартер. Я тебе квартиру в городе, ты мне дом.
Ольга покраснела.
– Я не собираюсь дом продавать... Зачем бартер.
– Значит деньгами, - решила Вера.
– Я тут жить останусь. Ты главное деньгами иногда помогай. Все-таки и в твоих интересах родительский дом сохранить. – Оля заморгала. – А почему Слава не приехал? Надо помочь виноград обрезать и старую яблоню спилить. Пень выкорчевать.
– Помощи больше не будет, – Вера сделала глоток кофе. – И Слава больше сюда не приедет. Сама знаешь почему.
Ольга тяжело выдохнула и откинулась на спинку скамейки.
– Значит помощи не будет? Потому ты дулась и не приезжала...
– Были причины. Для меня дико об этом говорить. Давай не будем. Постараемся сохранить все так, как есть. – Вера почувствовала ком в горле.
– Ой, не строй из себя обиженку, - Ольга переменилась в лице. Твой Славик сам мне внимание оказывал. Намеки делал. Работал тут. Как муж мне был. А сколько всего он нам купил? М? Стал бы мужик так стараться ради кого попало?
Вера не хотела ее перебивать. Но все что было сделано у сестры, делала в большей степени за свой счет.
– Сам не понимает, от чего отказался. Я не предлагала от тебя уйти. Я предлагала ему отдохнуть со мной. Немного и лишь иногда. Для здоровья. – Продолжила заводиться сестра. – Он руки распустил. Так словно я не сестра твоя, а падаль какая. Так словно не любит меня и не хочет. Обиделся. Ну Бог вам судья. Я сначала боялась признаться, потом поняла, что стыдится нечего. Дом не продам!
Вера и знать не знала, что говорила ее сестра мужу. Откровение было неприятным.
- И это нормально? У тебя все в порядке?
- С мужем сестры негрешно, - Ольга улыбнулась. – Всем мужчинам иногда надо отдыхать. Лучше со мной, чем с кем-то еще. Потом бы спасибо сказала.
Вера встала из-за стола. Сестра несла какую-то чушь. И слушать ее было больно. А еще появилось чувство отвращения.
- Помощи не будет. Большую цену тебе никто не предложит. – Бросила Вера бумажку на стол.
Ольга демонстративно смяла лист.
– Слава любит меня, любит! – Кричала она вслед Вере. - Вот ты и бесишься.
Вера ее не слушала. В своем муже была уверенна, как в самой себе. Сестру даже немного жаль стало. Женщина доброе отношение и помощь за нечто большее приняла. Внушила себе что-то. Обезумела от одиночества. Вера долго еще плакала, что с сестрой так вышло. Ждала извинений или объяснений. Уговаривала себя в том, что у нее все прекрасно и замечательно. Дома муж, сын. Все живы, счастливы и здоровы. Надо радоваться тому, что есть... А сестра... Что поделать. Есть ситуации, на которые не повлиять, только смириться. Однако Ольга через месяц позвонила. Вера сразу на звонок ответила, думала сестра решила поговорить. Привести логические объяснения своим словам. Но Олю волновал совсем другой вопрос.
– Я согласна продать этот сарай. Но деньги день в день. Если бы не дочь в жизни бы с тобой не связалась. Назначай даты.
Вера вдохнула и выдохнула. По крайней мере, если не отношения с сестрой, то родительский дом она сохранит. Уже неплохо.
Автор: Adler
Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛
Фильтр
загрузка
Показать ещё