Священник читал, голос гудел ровно, как провод на ветру. Гроб стоял на подставках, простой, обитый тканью.
Я знала Фёдора тридцать лет. Жил через три забора от меня. Невысокий, сутулый, голова всегда наклонена вперёд, будто шёл против ветра. Серая куртка, застёгнутая до горла в любую погоду. Я здоровалась. Он кивал. И шёл дальше.
За все эти годы мы с ним обменялись, может, сотней слов. И половина из них – мои.
Нет, он не был злым. Не ругался, не жаловался на соседей, не писал заявлений. Просто жил так, будто между ним и посёлком стояла стеклянная стена. Он видел нас, мы видели его, но ни разу никто не пробовал постучать.
А может, пробовал. Только я не помню.
Священник закончил, посмотрел на нас. Римма перекрестилась. Я тоже. Двое рабочих с лопатами ждали в стороне, курили. Всё выглядело так, будто прощаемся с пустым местом. И мне стало стыдно. Не за себя – я хотя бы пришла. За весь посёлок. За тридцать лет молчания.
Рабочие подошли, приготовились опускать. Рим посмотрела на меня, глаза влажные. Не от горя – от неловкости. Мы обе понимали, что пришли не потому, что любили Фёдора, а потому что стыдно было не прийти. Стыдно, что соседа хоронят, а двор пустой.
И тут я услышала шаги.
Не человеческие. Мягкие, быстрые, по мокрой глине. Обернулась и увидела собаку. Большую, рыжую, с густой шерстью, перепачканной по животу. Она шла прямо к гробу. Не бежала, не скулила. Шла. Как человек, который знает дорогу.
Подошла. Обнюхала край гроба. И легла.
Прямо на землю, на грязь, вытянула передние лапы и положила на них голову. Глаза открыты. Смотрит.
Римма отступила на шаг. Священник замолчал. Рабочие перестали курить.
Я стояла и не могла пошевелиться.
Собака лежала так, будто делала это всегда. Будто это было её место. Рядом с этим человеком, которого никто не провожал.
– Чья? – шёпотом спросила Римма.
Я покачала головой. Не знаю.
– Бродячая?
Я посмотрела на собаку. Не похожа. Шерсть густая, по бокам ровная, только живот в грязи от дороги. Без ошейника, но видно – к людям привыкла. Не жмётся, не рычит. Лежит спокойно, как у себя дома.
Священник кашлянул, продолжил молитву. Она не шевельнулась. Лежала, смотрела перед собой, и в её глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило горло.
Она его знала. Я это поняла сразу. Не умом, а чем-то глубже. Как в лесу понимаешь, что дерево живое, ещё до того как тронешь кору.
Я работала в лесхозе сорок лет. Пришла девчонкой после техникума, ушла специалистом. Лес научил меня одной вещи: то, что молчит, не значит мёртвое. Корни тянутся в темноте, грибницы связывают деревья на километры, и когда падает один ствол, соседние чувствуют это. Без звука. Без крика. Просто чувствуют.
Рыжая чувствовала. Это было видно.
Рабочие опустили гроб. Земля глухо ударила по крышке. Она вздрогнула, приподнялась, посмотрела на яму. Потом снова легла. И я поняла, что она не уйдёт. Не потому что глупая, не потому что не понимает. А потому что ей некуда идти. Тот, к кому она шла, теперь здесь.
***
Похороны закончились через полчаса. Могилу засыпали, Римма положила три гвоздики, я поставила еловую ветку. Ель в нашем посёлке – это как берёза в городе, всегда рядом. Я выбрала ту, что посвежее, с каплями смолы на срезе.
Рыжая встала только когда землю утоптали. Стояла поодаль, пока ровняли холм, потом отошла к забору кладбища и села. Не ушла. Просто отодвинулась и ждала.
Мы с Риммой шли по дорожке к выходу. Грязь хлюпала под ботинками. Апрель в нашем посёлке – это не весна, а длинная осень. Снег сошёл, зелени ещё нет, земля голая и мокрая. Посёлок наш называется Бережки, хотя никакого берега рядом нет. Сто двадцать дворов, один магазин, почта, школа, лесхоз. Половина домов пустые с девяностых, в остальных живут те, кому некуда ехать. Или те, кому и здесь хорошо.
Мне здесь хорошо. Мне шестьдесят пять, и я знаю каждое дерево в радиусе десяти километров. Знаю, где растут подосиновики, где гнездятся ястребы, где лось переходит просеку зимой. Но не знала, чем живёт сосед через три двора.
– Надя, – сказала Римма, – ты видела, как она легла?
– Видела.
– Прямо к гробу. Прямо. Как будто знала его.
– Может, и знала.
– Откуда? Фёдор же ни с кем не общался. Ни с людьми, ни тем более с собаками.
Я промолчала. Потому что я думала то же самое. Фёдор – это закрытая дверь. Ни разу не заходил в гости. Ни разу не приглашал. Когда в посёлке кто-то умирал, он не ходил на поминки. Когда праздновали – не приходил. Девятое мая, Новый год – всё мимо. Его жизнь была его жизнью, и никому до неё не было дела.
Нам не было дела. Вот честнее.
Я вспомнила единственный раз, когда Фёдор заговорил со мной первый. Лет пятнадцать назад, зимой. Я возвращалась из леса с обхода, было темно, скользко. Поскользнулась у его забора, упала. Он вышел. Помог встать. Сказал: «Осторожнее. Лёд.» И ушёл. Два слова. И одна протянутая рука. Больше ничего.
А теперь он лежал в земле, и единственная, кто не ушла от его могилы, была рыжая собака.
Я оглянулась. Собака всё ещё сидела у забора. Смотрела на свежий холм.
Мы дошли до развилки. Римма предложила зайти к ней – помянуть. Я согласилась. Не хотелось домой в пустой дом.
У неё на кухне было тепло. Поставила чайник, нарезала хлеб, достала банку солёных огурцов. На столе – бутылка кагора, две стопки. Помянули. Римма выпила, я пригубила. После шестидесяти не тянет, организм сам решает, что ему не надо.
– Знаешь, Надя, – она крутила стопку в пальцах, – мне как-то не по себе. Не от похорон. А от того, что мы про него ничего не знаем. Вообще ничего. Кем работал – не помню. Откуда приехал – не знаю. Был ли женат – понятия не имею.
– Электриком вроде был, – сказала я. – На подстанции. Ушёл на пенсию давно.
– Вот. И это всё. Тридцать лет рядом жил, а мы можем о нём сказать три предложения.
Я кивнула. Потому что она была права. И потому что это было больно.
Рим поправила платок на затылке. Привычка. Делала это, когда волновалась, когда задумывалась, когда стояла в очереди. Платок у неё был тёмно-синий, выцветший на складках. Три года моложе меня, а выглядела старше. Жизнь у неё была трудная – муж пил, дети уехали, осталась одна. Но она хотя бы разговаривала с людьми. Ходила к соседям, звала на чай. Фёдор не делал даже этого.
– А собака, – сказала она. – Надь, ты видела, какие у неё глаза? Она же не просто так пришла. Она его знала. Я чувствую.
Я чувствовала то же самое. Но ещё не понимала, что с этим делать.
Вечером я вернулась домой. Дом мой стоит на краю улицы, перед ним – палисадник, за ним – огород. Живу одна с тех пор, как Володя умер. Восемь лет назад. Инфаркт, скорая не успела. С тех пор – я и тишина. Мне хватает. Лес приучил к одиночеству, к нему привыкаешь, как к запаху хвои – перестаёшь замечать.
Но в этот вечер тишина давила.
Я лежала, слушала, как капает кран на кухне, и думала о ней. О собаке. О том, как она шла. Без страха, без суеты. Шла, как к себе домой.
Откуда она пришла? Кладбище наше на краю посёлка, за ним – поле, за полем – лес. Ближайшая деревня в двенадцати километрах. Бродячих у нас немного, пять или шесть на весь посёлок, и эту я раньше не видела.
Или видела?
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить. Рыжая. Крупная. Морда широкая. Нет, не припоминаю. Но что-то зацепилось. Не собака, а место. Когда я шла на кладбище утром, мимо дома Фёдора, я что-то заметила. У его гаража. Что-то на земле. Блеснуло. Я не остановилась, торопилась, но глаз зацепился.
Миска. Жестяная, с вмятиной на боку. Стояла у стены, на бетонной плите.
Зачем она там?
Мысль кольнула и не отпускала. Я ворочалась час, потом встала, налила воды, села у окна. За стеклом темнота и ни одного фонаря. Наш посёлок экономил на освещении с девяносто второго года, и до сих пор не поставил ни одного нового столба.
Я просидела у окна до рассвета. Смотрела, как темнота разжижается, как небо из чёрного становится серым, потом белым. В пять утра закричал петух у Фроловых. В шесть зашумела вода в трубах – кто-то из соседей встал. Посёлок просыпался, равнодушный к тому, что одним стало меньше.
Утром я решила. Пойду разберусь.
***
Первым делом я зашла к Зинаиде. Магазин в нашем посёлке один, и Зинаида работала в нём двадцать восемь лет. Маленькое здание из белого кирпича с вывеской «Продукты», прилавок буквой Г, три холодильника, запах подсолнечного масла и хлеба. Пол деревянный, скрипит. Зинаида стояла за кассой, перебирала накладные.
– Зин, – сказала я, – ты Фёдора Ильича хорошо знала?
Она поправила очки. Круглые, в металлической оправе, они съезжали ей на кончик носа каждые десять минут.
– Знала? Ну, как все. Приходил. Молчал. Покупал. Уходил.
– Что брал?
– Хлеб, молоко, консервы. Как все.
– А ещё?
Зин посмотрела на меня. Глаза у неё были умные, с прищуром. За прилавком столько лет, что через неё проходил весь посёлок. Знала, кто сколько пьёт, кто берёт в долг, кто берёт лекарства каждый месяц. Такая работа – хочешь или нет, а знаешь всё.
– Корм, – сказала она. – Собачий.
Я не ожидала. Или ожидала, но не готова была услышать.
– Собачий?
– Каждую субботу. Два мешка по пять кило. Я ему заказывала отдельно, потому что у нас корм не ходит, собак мало кто держит. Поставщик привозил по четвергам, Фёдор забирал по субботам. Как часы.
Я стояла и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Как плита, которая лежала ровно и вдруг пошла трещиной.
– Давно?
– С тех пор, как я тут работаю. Ну, может, чуть раньше начал. Я не считала. Но точно помню: мой первый день – он пришёл и молча положил на прилавок деньги за два мешка. Я ещё подумала: надо же, собачник. А он никогда собаку не выгуливал, я его по посёлку видела всегда одного.
– И ты не спросила?
– Один раз спросила. Говорю: «Фёдор Ильич, вы собаку завели?» Он посмотрел на меня и ничего не ответил. Положил деньги, забрал мешки, вышел. Я поняла, что спрашивать не надо.
Она замолчала. Потом добавила:
– Больше я не спрашивала. Но каждую субботу ждала его. Знала: придёт, возьмёт, уйдёт. Двадцать восемь лет подряд он не пропустил ни одной субботы. Ни одной. Ни в мороз, ни в дождь. Даже когда болел – я видела, что ему плохо, шёл тяжело, но всё равно приходил.
В горле у меня встал ком. Двадцать восемь лет – это то, что Зинаида видела. А до неё, значит, ещё. Тридцать. Может, больше.
Я вышла из магазина и остановилась на крыльце. Два мешка по пять кило. Каждую субботу. Это десять кило корма в неделю. Для одной собаки – слишком много. Для нескольких – в самый раз.
Я пошла к его дому.
Стоял крайним на улице, за ним начинался пустырь с сухой прошлогодней полынью, а за пустырём – лес. Мой лес. Тот, в котором я работала сорок лет, в котором знала каждый квартал, каждую просеку, каждый поворот тропы. Ограда у соседа невысокая, деревянная, потемневшая от дождей. Штакетины ровные, ни одна не покосилась – следил. Калитка закрыта на щеколду, но не на замок. Я открыла.
Двор. Чисто. Не запущенный, не заросший. Дорожка из бетонных плит, аккуратно уложенных, без щелей. Крыльцо с навесом, перила покрашены коричневой краской – свежей, этого года. Гараж справа, металлический, тёмно-зелёный. У стены гаража я увидела то, что заметила краем глаза вчера.
Миска. Жестяная, литра на три, с вмятиной на правом боку. Стояла на бетонной плите, как на подставке.
Она была полной. Сухие коричневые гранулы. Никто не ел. Он насыпал, а на следующий день его не стало.
Я присела на корточки и долго смотрела. Последнее, что он сделал для тех, кого любил. Не оставил записки, не попрощался с соседями, не позвонил никому. Но миску наполнил.
Рядом с ней я увидела ещё одну. Поменьше, эмалированную, белую с голубым ободком, с отколотым краем. А чуть дальше – третью. Пластиковую, жёлтую, треснувшую по середине. Три миски. Три размера. Для разных собак.
У дальнего угла стояла синяя бочка с крышкой. Я подняла крышку. Внутри – мешок с гранулами. Начатый, наполовину пустой. Рядом – совок из обрезанной бутылки. Всё аккуратно, всё на месте. Система. Не случайность, не порыв, а тридцатилетняя привычка.
Я встала, обошла гараж. За ним – тропинка. Узкая, утоптанная десятками лап. Трава по краям примята. Тропинка вела от гаража через пустырь к лесу. К моему лесу.
Я пошла по ней.
Шла и вспоминала. Однажды, лет десять назад, я делала обход квартала за посёлком. Было лето, жарко, комары. Я шла по просеке и услышала за деревьями голос. Тихий, негромкий. Не разговор – бормотание. Как будто человек читает вслух, но не книгу, а что-то своё. Я не стала подходить. Мало ли кто в лесу ходит. Теперь понимала – это был Фёдор. Разговаривал с собаками. С теми, кто слушал.
Через двести метров дорожка вышла на поляну. Небольшую, шагов двадцать в диаметре, окружённую молодыми ёлками. На краю – два деревянных ящика, перевёрнутых набок, вкопанных в землю, чтобы не сдвигались. Входы обращены на юг, от ветра. Грамотно. Внутри ящиков – тряпки, старые одеяла, набитые в три слоя. Тёплые. Сухие. Укрытия.
Рядом с ящиками – ещё посуда. Пять штук. Все разные: алюминиевая, эмалированная, две из полимера, одна керамическая, выщербленная. Все пустые. Все вычищенные. Он мыл их. Приносил чистые, забирал грязные. Каждую неделю.
Я замерла посреди этого пространства и дышала открытым ртом, потому что нос не справлялся. Не от запаха – от чувства. Вокруг было тихо. Лес стоял стеной, голые ещё ветки качались на ветру, кое-где на них набухали почки. Птица где-то кричала, одна, хрипло. Дятел стучал далеко, за вторым кварталом.
Вот что он делал. Нелюдим, которого все считали тенью. Ходил сюда. Нёс еду через пустырь. Ставил посуду. Менял тряпки. Строил укрытия. Не для себя. Для тех, кого никто не считал и кому никто не помогал. Как и ему.
– Вот ты где, – сказала я вслух.
И не очень понимала, к кому обращаюсь. К человеку, которого уже не было. К деревьям, которые слышали всё. К себе, которая столько лет жила рядом и ничего не замечала.
Я села на пенёк у края прогалины. Тот самый, наверное, на котором он ждал, пока собаки поедят. Пенёк был отполированный – от одежды. Кто-то сидел на нём часами. Годами.
Я просидела на нём минут двадцать. Ни одна не пришла. Может, без хозяина не приходят. Может, чувствуют. Только рыжая пришла – на кладбище. Остальные знают по-своему.
По дороге назад я встретила Костика. Четырнадцать лет, сын соседки Тамары, вечно на велосипеде. Рослый, нескладный, ноги длинные, крутит педали так, что коленки торчат в стороны. Он притормозил, когда увидел меня.
– Тёть Надь, вы от дяди Фёдора?
– Да. А ты откуда знаешь?
– Видел, как вы к лесу пошли. Через его двор.
– А ты знал?
Костик слез с велосипеда. Поставил ногу на педаль, качнулся.
– Про собак?
У меня внутри что-то дрогнуло.
– Про собак.
– Конечно, знал. Видел его там, у леса. Он приходил и садился на пенёк, и они приходили. Пять, шесть, иногда больше. Рыжая всегда первая прибегала. Она его любила. Ну, как собаки любят. Бежала, хвостом крутила, он её по голове гладил. А остальных не трогал. Только рыжую.
– Давно ты это видел?
– Всё лето. И осенью тоже. Потом зимой реже ходил, холодно. Но весной опять. Я в лес на велике гоняю, тропинку знаю.
– Ты маме рассказывал?
Костик пожал плечами.
– Нет. А зачем? Старик собак кормит. Что тут такого.
Я смотрела на него и думала: вот оно. «Что тут такого». Весь наш посёлок в одной фразе. Старик кормит собак – ну и кормит. Мало ли. Люди привыкают к чужим привычкам, как привыкают к шуму поезда. Перестают слышать.
Никто не знал. Или знали и не обращали внимания. Зинаида знала про корм, но не спрашивала. Костик знал про поляну, но не рассказывал. Может, ещё кто-то видел. Но всем было всё равно. Потому что Фёдор был тихим, а тихих не замечают.
***
Вечером я сидела на крыльце. Апрельский воздух пах влажной землёй и чем-то горьким, травяным, как бывает, когда первые ростки пробиваются через прелый лист.
Я думала о Фёдоре. О том, каким я его знала – и каким он оказался.
Тридцать лет он жил рядом. Тридцать лет я проходила мимо его дома, здоровалась, получала кивок и шла дальше. И считала его пустым. Не злым, нет. Просто пустым. Человеком, у которого нет ничего внутри, потому что снаружи ничего не видно.
А внутри было всё.
Только не для людей. Для тех, кто не умел судить. Для тех, кто не спрашивал, почему ты один, почему не ходишь на праздники, почему молчишь. Собакам было всё равно. Они приходили, ели, ложились рядом. И этого хватало.
Я вспомнила, как на последнем обходе участка, три года назад, нашла старую лиственницу. Она стояла на опушке, одна, далеко от других деревьев. Кривая, с обломанной вершиной, ствол в два обхвата. Я хотела отметить её на списание – сухостой, опасно, может упасть на тропу. А потом присмотрелась и увидела: в корнях жили полёвки, на нижних ветках – гнездо сойки, в дупле на высоте четырёх метров – белка. Дерево, на которое никто не смотрел, кормило троих.
Я не стала его списывать. Поставила пометку: «оставить – биологическая ценность». Начальник не спорил, ему было всё равно.
Фёдор был таким деревом. Кривым, обломанным, в стороне от всех. Но живым. И нужным.
Мне стало стыдно по-настоящему. Не так, как на кладбище, а глубже. Потому что на кладбище я стыдилась за посёлок, а сейчас – за себя. Лесник, специалист. Сорок лет ходила по лесу и гордилась тем, что вижу то, чего не видят другие. Грибницу под землёй. Болезнь дерева по цвету хвои. Нору барсука по примятой траве. А соседа через три забора не разглядела.
И не я одна. Весь посёлок. Мы смотрели сквозь Фёдора, как сквозь пустое место. А он был не пустой. Он был полный. До краёв. Как та жестяная миска, которую он наполнял до последнего дня.
Я услышала шаги. Мягкие, по земле. Подняла голову.
Рыжая. У моей калитки. Смотрела на меня. Та самая. Крупная, с густой шерстью, с тёмными глазами. Морда широкая, с жёлтым пятном над левым глазом, размером с пятирублёвую монету. Уши висячие, покачивались при каждом движении.
Замерла и не двигалась. Ждала.
Я поняла: она приходила к нему. Ждала у ограды. Он не вышел. Не выходил четвёртый день. И она пришла к ближайшему дому, где горел свет.
Или не к ближайшему. Может, почувствовала что-то. Собаки чувствуют людей, которые готовы их принять. Я на кладбище стояла рядом с ней и не отогнала. Не шикнула, не топнула ногой. Может, этого хватило.
Я встала. Сделала шаг к ней. Она приподнялась, и я увидела, как она смотрит. Без страха, без мольбы. Просто смотрит. Как смотрел Фёдор – молча, ровно, не ожидая ответа.
– Ну заходи, – сказала я.
Открыла створку. Она вошла. Не бросилась, не завиляла хвостом. Спокойно, как входят в знакомый дом. Обошла двор, понюхала крыльцо, скамейку, ведро у колодца. Потом села рядом со мной и уткнулась носом мне в колено.
Тёплая. Мех пах хвоей и сырой землёй. Тем самым лесом, где стоят ящики с одеялами и посуда, вымытая до блеска.
Я сидела и гладила её по загривку. Жёсткая сверху, мягкая снизу, как подшёрсток у лисы. Она закрыла глаза. Вздохнула. И я подумала: вот оно. Вот всё, что осталось от нелюдимого соседа. Не памятник, не запись в поселковой администрации. А живое существо, которое пришло его проводить. Единственное, кто явился не потому что надо, а потому что любил.
Я поднялась, зашла в дом, вынесла хлеба и кусок варёной курицы. Она поела. Не жадно, аккуратно, как привыкла. Подбирала по кусочку, жевала с сомкнутой пастью. Её кормили каждый день. Голод ей был незнаком.
Потом я надела куртку и пошла через три участка. Щеколда была незадвинута – я не закрыла днём. Забрала жестяную миску с вмятиной на боку. Увесистую, с остатками еды. Принесла к себе, вымыла под колонкой, поставила у крыльца. Насыпала гранулы из пакета, купленного по дороге в магазине. Те самые, что Зинаида заказывала для соседа.
Она подошла. Понюхала. Замерла на секунду и посмотрела на меня. И я подумала, что она узнала запах. Та же еда, та же посуда. Рука другая. Но запах – тот же.
Она поела. Спокойно, привычно.
Я села на ступеньку. Она легла рядом. Вытянула лапы, опустила на них морду. Как тогда, на кладбище. Только теперь не у мёртвого, а у живого.
Было тихо. Но это была другая тишина. Не та, кладбищенская, от которой хотелось уйти. Не та, ночная, которая давила и не давала спать. А та, которую я знала по лесу. Когда стоишь среди деревьев, и вокруг ни звука, но ты слышишь, как всё вокруг живёт. Почки набухают. Корни тянут воду. Дятел сидит на суку и ждёт утра. Тихо. Без слов. Но полно.
Лес молчит. Но помнит.
Фёдор молчал. Но кормил. Каждую субботу. Тридцать лет.
И рыжая пришла, потому что знала. Не слова, не обещания. Руку, которая ставила миску.
Я посмотрела на собаку. Она уже спала. Бок поднимался и опускался ровно. Жёлтое пятно над левым глазом казалось светлее в полумраке крыльца.
Пусть спит. Теперь ей есть где.
Утром я выйду и насыплю корм в жестяную миску с вмятиной на боку. Ту самую. И рыжая подойдёт, поест, ляжет рядом. И будет тихо.
Так, как было у Фёдора. Только теперь – у меня.
Автор: Зоя Чернова
_______________________________
Если вам по душе мои истории - обязательно подписывайтесь.
Огромное вам спасибо за каждый лайк, за каждый комментарий.
Один из них снимал происходящее на телефон.
«Давай, старая, покажи, что умеешь!» — кричал парень со смартфоном, толкая её ногой в плечо.
Мать плакала, а прохожие молчали и опускали глаза.
Андрей сжал кулаки. Девять лет строгого режима научили его одному — если нужно драться, бей первым и так, чтобы противник больше не встал. Но чтобы понять, почему он оказался здесь, откуда у него такая холодная злость в глазах и почему трое сынков богатых родителей допустили фатальную ошибку, надо вернуться назад.
Андрей Соколов родился весной 1982 года в Воронеже в простой семье. Точнее, в том, что от неё осталось. Его отец ушёл из жизни семьи, когда мальчику было три, и больше не появлялся. Мать, Вера Ивановна, работала на швейной фабрике, по 12 часов в сутки, с маленькой зарплатой и вечной усталостью в глазах. Но она не жаловалась. Одна воспитывала сына на свою скромную заработную плату в небольшой хрущёвке на окраине города. Андрей был замкнутым, но упрямым. В школе учился посредственно, зато был умелым мастером. С 14 лет он проводил время в гараже у дяди Саши, который ремонтировал старые машины: «Жигули», «Москвичи» и иногда иномарки 90-х. Андрей учился, запоминал, пробовал сам. К 16 годам мог почти вслепую разобрать и собрать двигатель.
Он окончил школу в 1999 году. В армию не взяли из-за плоскостопия. Устроился работать в частную автомастерскую на левом берегу. Получал немного, но быстро учился. Хозяин, Григорий Петрович, говорил: «Парень толковый, но очень вспыльчивый». Андрей действительно был резким. Он не ввязывался в драки без причины, но если видел несправедливость, не оставался равнодушным.
В 2002 году его лучший друг, Серёга Климов, попал под машину на пешеходном переходе. Водителем был пьяный сын местного депутата. Молодой человек избежал наказания, отец замял дело, свидетелей запугали, экспертизу подделали. Серёга остался инвалидом, а виновник даже не извинился. Андрей тогда хотел отомстить, но мать его остановила: «Не лезь, сынок, они нас сломают». Он послушался.
К 2004 году Андрей уже работал сам, арендовал гараж, ремонтировал машины, зарабатывал неплохо, помогал матери и снял для неё лучшую квартиру. Жизнь шла своим чередом, пока весной 2006 года не случилось событие, изменившее всё.
Его друг Витя Осокин задолжал крупные суммы людям, не прощающим просрочек. Виктор пришёл к Андрею поздно ночью, бледный как смерть: «Брат, меня убьют, помоги». Андрей не отказал. Вместе они отправились на переговоры с коллекторами, но разговор сразу перерос в драку. Андрей защищался, нанося первый удар. Один из коллекторов упал, ударившись головой о бетонный бордюр. Тяжёлая травма, кома. Дело быстро развернули, Андрея задержали через два дня. Витя бесследно исчез, уехав в другой город и не выходя на связь. Следствие длилось три месяца. Адвокат был слабым, дело подстроенным. Пострадавший вышел из комы, но остался инвалидом. Суд назначил Андрею девять лет строгого режима по статье 111, часть 2 — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Ему было 24 года. Мать плакала в зале суда. Перед тем, как вывести его конвой, Андрей посмотрел на неё и сказал: «Прости, мама. Я вернусь».
Осенью 2006 года Андрей попал в колонию ИК-6 Воронежской области, строгий режим, чёрная полоса на рукаве. Всё было, как он слышал: свои правила, негласная иерархия, испытания с первых минут. Он не сломался. Держался особняком, не лебезил перед авторитетами, но и не позволял обижать себя. Сначала работал в швейном цеху, потом перевели в столярку.
Девять лет — это 3 285 дней. Каждый день запечатлелся в памяти: бесконечные зимы и лета. Письма от матери приходили раз в две недели. Она писала: «Работаю, всё нормально, жду тебя». Он отвечал кратко: «Держусь. Скоро вернусь». За это время он изменился. Внешне стал лишь более худощавым, с резкими чертами и отстранённым взглядом. Но главное — внутренне. Тюрьма научила терпению, выжиданию, не показывать слабость и решать проблемы сам. Он не сближался с криминальными авторитетами, а налаживал связи с теми, кто мог помочь после освобождения — с ранее вышедшими, понимающими правила жизни и за решёткой, и вне её. Он не строил иллюзий, а тщательно готовился к новой жизни.
В марте 2015 года, в возрасте 33 лет, ворота колонии раскрылись, и Андрей вышел на свободу. В руках у него был пакет с вещами, в кармане — справка об освобождении. На улице уже стояла весна, под ногами таял снег, воздух был наполнен запахом свободы. Он сел в автобус до Воронежа и всё время молча смотрел в окно. Город казался чужим.
Под вечер он добрался до левого берега. Квартира матери в хрущёвке не изменилась за девять лет: облупившаяся штукатурка, ржавые балконы, разбитая детская площадка. Он поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь ключом, который мать прислала перед его выходом. В квартире было тихо, чисто, аккуратно, пахло старостью и домашним уютом.
На столе лежала записка: «Сынок, если читаешь это, значит, меня сейчас нет дома. Поешь, в холодильнике всё есть. Скоро приду. Мама». Андрей сел на диван, провёл рукой по лицу. Девять лет он ждал этого момента — возвращения домой, а теперь сидел один, не испытывая ничего.
Через полчаса в дверь постучали. На пороге стояла соседка, тётя Галя, давняя знакомая матери. Она воскликнула: «Андрюша, Боже мой, как ты изменился! Вера говорила, что ты сегодня приедешь». Он молча кивнул. Тётя Галя заговорила о том, как мать ждала его, как трудно ей было одной, и добавила: «Сейчас она на Центральном рынке торгует овощами. После фабрики сократили, пенсии не хватает, приходится подрабатывать. Вернётся поздно». Андрей взглянул на часы — было семь вечера. До рынка идти около двадцати минут. Он не стал ждать и вышел на улицу, накинув куртку.
Рынок был оживлённым. Несмотря на поздний мартовский вечер, покупателей было много — люди после работы делали покупки. Андрей пробирался между прилавками, ища мать. Её ларёк оказался в дальнем углу, у стены. Старый деревянный прилавок был заставлен картофелем, морковью, луком и зеленью. Мать стояла спиной, в потёртой куртке и платке на голове. Он уже собирался позвать её, когда услышал вызывающие голоса. К лотку подошли трое парней лет 22–25 в дорогих пуховиках, модных джинсах и кроссовках. Первый — высокий блондин с уложенными волосами, второй — коренастый с массивным лицом, третий — худой в очках, с телефоном в руке.
Блондин громко сказал: «Ну что, бабка, ещё торгуешь? Думали, уже померла!» Вера Ивановна вздрогнула и обернулась, её лицо побледнело. Андрей замер в нескольких метрах, скрываясь за спинами покупателей. Коренастый парень схватил помидор с прилавка, сжал его, и сок разбрызгался на овощи.
«Смотри, какой у тебя товар — г*вно полное!» — засмеялся он и бросил раздавленный помидор обратно.
Вера Ивановна попыталась возразить, но голос её дрожал: «Пожалуйста, ребята, не надо...»
Худой в очках поднял телефон и начал снимать. «Давай, бабуля, для видео потанцуй», — сказал блондин и толкнул её в плечо. Мать отшатнулась, споткнулась о ящик и упала на колени. Блондин засмеялся, коренастый добавил: «На коленях — даже символично! Извинись за свой плохой товар». Вокруг собралась толпа около пятнадцати человек, наблюдавших за сценой. Никто не вмешивался, некоторые снимали на телефоны, другие отворачивались.
Вера Ивановна плакала и пыталась подняться, но коренастый грубо толкнул её ногой обратно: «Сиди, куда полезла, а то весь твой ларёк сейчас разнесу».
Андрей двинулся вперёд медленно, без спешки. Толпа расступалась. Он подошёл к прилавку и встал рядом с матерью.
Блондин обернулся, увидел его и усмехнулся: «О, подкрепление пришло. Кто ты, сынок?» Андрей молчал. Он просто ударил первым — резко, точно в челюсть. Блондин отлетел назад и упал на соседний прилавок. Коренастый попытался атаковать, но получил локтем в переносицу — послышался хруст, закапала кровь, прозвучал крик. Худой в очках замер с телефоном, отступил, но Андрей был быстрее. Он схватил его за воротник, резко притянул и ударил коленом в живот. Парень согнулся, телефон упал на землю со звоном.
Девять лет в колонии не прошли зря. Андрей дрался не как простой уличный хулиган, а методично, хладнокровно и точно. Блондин попытался подняться, но Андрей подошёл, наступил ему на руку и усилил давление.
Парень вскрикнул: «Ты знаешь, кто я?! Мой отец...»
Сестра была ей очень близка. Она вообще для всех братьев и сестёр была как мать. Потому что реальная мать, помимо бесконечных беременностей, успевала ещё и работать в совхозе старшим агрономом, держать большое хозяйство дома, да и просто уставала от большой семьи: всех накормить - напоить.
А Таня - старшая – в няньках. И было ощущение, что ей это нравится. Она как будто родилась именно для такого самопожертвования. Утверждала, что её семья – это мать с отцом, три сестры и брат, ну и бабушка, пока была жива. И другой семьи ей не надо.
И все привыкли так считать: Таня – правая рука матери, с детьми всегда она. Ещё сама была школьницей, а уже наглаживала платьишки младших в садик, ходила к ним на утренники. А у матери весной, летом и осенью - самая горячая пора. В общем, практически всегда.
Когда родилась пятая Элечка, именно Таня пошла в отпуск. Она уже тогда работала в школе учителем начальных классов. Мать быстро оправилась, как рассказали потом Эле, и вышла на работу, так было выгодней материально.
Надо сказать, что мать их была очень строга. Ох уж, сколько слёз пролила Эля из-за обид на неё! Она не смогла заниматься в школьном драмкружке, по настоянию матери пришлось оставить.
– Чему там научат? На сцене кривляться? Чтоб после школы – на пастбище и домой! Дойка – на тебе!
И не было у Эли вечерних прогулок с друзьями, не было дискотек, да и нарядов-то особых не было. Матери было уже 60 и современные моральные принципы ею не принимались. Страдала от этого не только она, но и старшие сестры, и брат. Просто пунктик какой-то: блюсти нравственность! Главное, чтоб люди ничего плохого не сказали!
Только Татьяна во всем матери потакала, хоть и жалела, порой, молодежь.
Откуда такое преклонение перед несправедливыми материнскими порывами у старшей сестры, Эля не могла понять. Не раз видела Таню заплаканной, но перечить матери та никогда себе не позволяла.
– Тань, ну скажи ты маме, пусть Ирку в поход отпустит, весь класс же идёт, они же уже десятиклассники. Она ревёт там, как белуга.
– Не отпустит она!
– Да почему? Можешь объяснить почему?
Таня молча отвернулась к корове и продолжила её обтирать. В очередной раз без объяснений. И так всегда. Потом старшая сестра успокаивала Ирину на старом бабушкином диване в летнице, чтоб не слышала мать, но с матерью не спорила.
Только Таня радовала Эльку подарками, только Таня могла потихоньку от матери, взять на себя её обязанности, только она понимала и радовалась успехам сестры. Мать тоже хвалила, но редко и очень сухо – без души.
И вот Эля вырвалась на свободу - после девятого класса поступила в медицинское училище в областном центре. Отца к тому времени уже не стало. Жизнь в общежитии, новые друзья и , конечно, первая любовь.
Кому рассказать? Мама не поймёт. Рассказала Тане. Та не на шутку распереживалась почему-то. Смешная! А что переживать-то, если они с Маратом решили пожениться. Уже думают о светлом будущем, строят планы. Вот только 18-ти ей нет. Но счастье переполняло.
Но, как это бывает в самых слезливых сериалах: она забеременела и он её бросил. Вернее пропал. Уехал на родину и не вернулся. Эля искала, звонила, писала ... В техникуме сказали, что перевёлся, а куда – не знают.
Сначала Эля считала, что что-то у него случилось, попал в беду. Но пелена с глаз постепенно спала ... он просто испугался.
А как испугалась Эля! При такой матери, домой ей возврата нет. Из училища придётся уйти, а как одной с ребёнком? Аборт! Это был выход.
Как в тумане, она направилась в больницу. Но ей было 16, и врач сказала, что, в любом случае, нужно родительское согласие. Если б она знала, почему Эля здесь! Именно матери она больше всего и боялась. Как такое сказать? А что наговоры теперь про нее в посёлке! Нет, дома знать не должны!
Но пока ничего не было заметно, и Эля приехала на выходные домой. Как смотреть всем в глаза? Что делать?
Где найти тот обрыв, с которого можно шагнуть в бездну. Шагнуть и всё. Как в фильмах. Но только там, в фильмах, эти обрывы появлялись как-то сами, а в жизни ...
Соседка всегда появлялась на пороге внезапно, отводила глаза, горячо шептала: «Верочка, на пару часиков, я тебя должна буду, поздно уже, как она одна?». Каринка стояла рядом надутая, печально опустив голову.
Мама вздыхала, но всё-таки соглашалась забрать девочку, чтобы та не сидела в темноте, в пустой квартире. Папа ругался потом, конечно.
Расплачиваться за мамину доброту приходилось Славику, потому что именно к нему отправляли незваную гостью посмотреть «какие-нибудь мультики». Каринка сидела, вжавшись в угол дивана, покорно смотрела не самые безобидные боевики, молчала, держала ладони на коленях, чем ещё больше бесила.
Раз в неделю тётя Галя совала ему смятые сто рублей и просила отводить новоиспечённую первоклашку хотя бы до поворота, всё равно ж в одну школу идут.
В тот день Каринка сияла, как начищенный самовар, даже вымолвила пару слов по дороге: сказала, у них сегодня праздник, и она будет читать стихотворение Снежинки. Славик усмехнулся: в неказистой шапке-шлеме, эта дурёха скорее походила на микроба-космонавта.
После первого урока стайки школьников потянулись в столовую на завтрак. Славка по привычке собирался взять бутерброд с сыром. И чёрт его дернул обернуться.
Малышня в своём углу возилась особенно возбуждённо. Ребята окружили Каринку в нарядном платье. Кто-то смеялся, показывал пальцем, кто-то пытался протянуть салфетку. Славка подошёл чуть ближе. Хуже было не придумать – весь праздничный наряд был залит фруктовым кефиром.
От ужаса девочка не могла пошевелиться. Она беззвучно плакала.
Неожиданно к нему подскочил взбудораженный Игорёк:
─ Славка, бегом! Лерка там решает, по поводу тусовки ─ голос звучал откуда-то издалека ─ ну же, она САМА просила тебя позвать! Потом поздно будет!
Лера… Просто поболтать с ней ─ мечта любого парня. А тут к себе хочет пригласить, кажется. Он сделал шаг к выходу. В конце концов, не его проблемы. Пусть звонят тёте Гале, чистят платье, да что угодно.
В глубине души Славик понимал: никто Каринкой заниматься не будет, задвинут в дальний угол, да и всё. А она снова съёжится ─ не видно, не слышно, уже привыкла.
Он вздохнул, точно так же, как мама, и пошёл к столу.
─ Ирина Михайловна, во сколько у вас утренник?
─ Ох, Слава через полтора часа. Ну ты посмотри, дала слова человеку, понадеялась, а тут вон что… Как её такую выпускать?
Каринку била мелкая дрожь. Она стояла вся обляпанная и бледная, будто её стошнило. Славка с трудом выдрал у неё из рук пустой стакан.
─ Давайте, я её домой свожу, может, переоденет чего.
─ Славочка, век буду благодарна, бегите, с Еленой Петровной я договорюсь.
Выяснилось, другого праздничного платья ─ нет. Славик вспомнил все матерные слова, которые знал: застирал жирные разводы, высушил феном, разгладил розовые складки утюгом. Худющая Каринка в майке и колготках суетилась рядом. Обратно неслись бегом, он крепко сжимал в своей ладони маленькую ручку в дутой варежке.
С Лерой он в тот день так и не поговорил, и на уроки забил ─ пошёл на выступление первоклашек.
Каринка лихо оттараторила своё стихотворение. А когда их класс проходил мимо, вдруг вынырнула из строя, бросилась к нему, прижалась и выпалила:
─ Слава, если бы не ты, я бы умерла сегодня… Насовсем.
Вот дурёха.
Автор: Зорина Екатерина
____________________________________
Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛
Игорь сказал, что должен подумать, что так больше продолжаться не может, что Наташа тянет его вниз, запирает дома, не пускает в жизнь, так сказать. Игорь рвался в командировки и на конференции, с утра до ночи и с ночи до утра, постоянно куда–то спешил, дома иногда вообще не ночевал. «Дела!» — уклончиво пояснял он то, почему его подушка так и осталась расправленной, абсолютно гладкой, без единой морщинки, такой, какой её оставила Наташа. Она теперь спала в комнате сына. Там было уютно, горел ночник. Там были обои со слонами, жирафами и страусами, купленные, кажется, в Польше; на полках сидели, опустив уши, плюшевые зайцы и щенки. Там была большая, удобная кровать. Игорь сказал, что Кириллу нужно сразу привыкать спать на просторной кровати. Ната не возражала, ведь сын частенько плакал во сне, и она приходила к нему «под бочок», обнимала и успокаивала. Потом, часа через два заспанный муж звал её обратно, уводил и, обнявшись, они засыпали вместе. Но потом всё это прекратилось. Кирюша плакал, Наташа уходила к нему, и никто уже обратно её не звал…
Женщина так и спала всю ночь с сыном. Кирюша дышал рядом, вот протяни руку, и почувствуешь его, теплого, родного. Да, Кирка такой ласковый, нежный, что даже удивительно. С ним хорошо.
А Игоря просто нет.
— Ну кто–то должен обеспечивать семью, — разводил он руками. — Я работаю, Наташа! Уж смирись с этим. Мне тоже это всё не нравится, я устал, как собака, но деваться некуда, у меня на шее висят два человека!
Тогда он запнулся, поняв, что сболтнул лишнего. Да и не правда это! Жена подрабатывала репетиторством, не была транжирой, не просилась в рестораны, хотя очень любила «выйти в свет», не требовала особенных нарядов, не капризничала. И всё же…
Его не было два дня.
«Работа! — говорил он по телефону. — Нет, не голодный. Извини, мне некогда!»..
— Куда это ты собралась? — увидев в прихожей чемоданы, Игорь растерянно поставил портфель с документами на пол, скинул ботинки и, снял на ходу пиджак, пошел в комнату, где Наташа одевала сына. — Что происходит?
Ему очень хотелось скинуть эту несвежую рубашку, принять душ, позавтракать Наткиными сырниками и улечься на диване, а тут жена опять что–то затеяла! Опять ей в голову что–то втемяшилось!
— Ничего. Мы поедем, навестим мою маму и Иринку, — пожала плечами Наталья, не глядя на мужа.
— Надолго? — нахмурился Игорь.
— Не знаю. На месяц или меньше, там посмотрим. Завтрак на столе, кофе подогрей, остыл уже, наверное. Пропусти, пожалуйста, а то Кирилл вспотеет, и простудится… — Наташа отодвинула рукой мужа и понесла ребенка в прихожую.
Игорь их отпустил. Просто так, без всяких уговоров. Мог бы поругать, что не предупредила об отъезде, мог бы сказать, что никуда не пустит свою Натку, что…
Нет. Сказал только, что так, наверное, и лучше. Что им надо подумать.
О чем, Наташа спрашивать не стала. О многом, вот так!
В поезде дуло из окон, Кирилл простыл, стал кашлять. Другие пассажиры шикали и ругались на Наташу.
— Я вам сейчас чай теплый принесу, дайте ему, — заглянула в купе проводница. — Температура у мальчика есть?
— Нет, нет! — замотала головой Наталья, напоила сына чаем, тот успокоился, уснул. И дальше ехали тихо. Кирюша то смотрел в окно, то дремал, а она думала. Много всего было уже позади, много глупого, наносного. А как жить дальше, никто не подскажет…
… Наталья хотела уже зайти на кухню, но остановилась, услышав, как мама и Иринка, Наташина младшая сестра, подающая надежды студентка, обсуждают Наталью и её брак.
— Мам, а они развелись что ли? И чего теперь? Ната у нас будет жить? А Игорь, он не звонил? А что она сама–то говорит? — тараторила Ира.
— Ничего не говорит. Ты ешь, ешь! Остынет же! — Дарья Викторовна пододвинула к дочке тарелку с блинами. — Не знаю, что там у них стряслось, Наташа же у нас молчунья, ни в жизнь не узнаешь, что на уме. Ну ничего, если даже разведутся, я ей другого жениха найду. Ой, этого добра вокруг — знай себе, хватай! Это только говорят, что трудно, что не хватает мужиков. А просто надо уметь искать! Конечно, с ребенком трудней пристроиться, но…
Дарья Викторовна замолчала, заметив стоящую у двери Наталью.
— Ну что, уснул Кирилл? Поди, не спится ему на новом месте–то? Ничего, привыкнет! — как ни в чем не бывало, улыбнулась Даша. — Садись, поешь.
Наташа послушно опустилась на стул возле окна, мать поставила перед ней чашку с чаем.
— Ну, рассказывай! — не вытерпела она. — Что там у вас стряслось? Ты совсем ушла или так, поругались просто? А Игорь что–то не звонит… Он знает, что ты у нас? А я ему сейчас сама позвоню! Позвоню и всё спрошу! — радостно объявила Даша, вскочила, хотела уже идти к телефону, но Натка схватила её за руку.
— Не смей! Ничего никому не надо говорить, спрашивать, выяснять! Мам, не лезь, пожалуйста. Мы сами разберемся. Ну пожалуйста! — Наташа, чуть не плача, снизу вверх посмотрела на мать. Плечи той опустились, боевой дух пропал, лицо стало кислым.
Дарья Викторовна очень любила быть в центре кипящей событиями жизни. Что у кого стряслось, кто с кем поругался, сошелся, кого бросили, кто сам ушел, почему, кто куда едет, с кем познакомился — всё ее интересовало даже очень сильно.
А особенно интересовалась Даша жизнью своих дочерей. И не только просто интересовалась, но прикладывала старания, чтобы вся эта жизнь складывалась как нельзя лучше!
— Скучная ты, а ещё скрытная! Но мы твоя семья, мы хотим знать! — сделала ещё одну попытку влезть дочери в душу Дарья Викторовна. — Это важно! Кто как не мы сможем помочь тебе, поддержать и…
— Хватит, мам. Ты опять за своё… — застонала Натка, откинула голову назад, облокотилась на стену. — Потом. Потом я расскажу. Хотя нечего тут рассказывать. Всё.
— Всё? — нахмурилась Дарья Викторовна, переглянулась с Ирой. Тут в прихожей зазвонил телефон. — Ой, это Игорь! Точно он! Я подойду! Я первая! — Она, как девчонка, играющая в догонялки, кинулась к аппарату. Никто даже не пытался её обогнать.
— Алло! Алло, кто это? Игорь, вы? Нет? Сережа? Ах да, Сергей, простите, не узнала! Как ваши дела, как прошла выставка? Что вы говорите! Это успех, конечно! Полный успех! Ирочку? Конечно, сейчас позову! — кивнула Дарья трубке, зажала микрофон рукой и крикнула:
— Ирина, Сережа звонит, иди скорее. Ну давай же, он ждет!
Она подтолкнула дочь вперед, сунула ей трубку и ушла на кухню. Оставив дверь чуть открытой, Дарья Викторовна приникла к щели и стала слушать.
— Мама! Это неприлично, мама! — одернула её Наталья.
— Подожди! Ой, Натка, это такой человек, такая хорошая партия для Иришки! Боже мой, Боже мой! — замахала она рукой. — Шепчут что–то, не понять… Вроде не ругаются. Хорошо!
Довольная Дарья Викторовна уселась на стул напротив старшей дочки. Та, нахмурившись, покачала головой.
— Ты опять за своё, мама? Никак не уймешься? — буркнула она.
— А что такого? Я же добро делаю. Вам, глупышкам, помогаю жизнь свою устроить! Вокруг так много дурных людей, простых, необразованных, пресных, вы же ни в чем не разбираетесь, ведётесь на их примитивные ухаживания, — жарко заговорила Дарья Викторовна. — Но это всё чушь! Это пустое! Надо искать себе настоящего, хорошего, обеспеченного мужчину! И…
— Перестань, мама! Что ты можешь знать о том, кто из мужчин какой?! Сегодня он обеспеченный, а завтра другой. Что ж теперь, так и прыгать из койки в койку, пока удачная партия не составится?!
Даша посмотрела на дочь, как на полоумную, со снисхождением, жалостью. Ну, мол, что с тебя взять, если умом не уродилась...
— Натусик, милая, ты пей чай. Я не хочу с тобой ругаться. Но пустить на самотек Ирочкину жизнь я тоже не хочу. И что плохого в том, что я по роду деятельности вижу много талантливых людей? Что плохого в том, что вы через меня тоже знакомитесь с ними? Ира часто бывает у меня на работе, пишет доклады для института. Так вот, она тоже понимает, что с интересным человеком поговорить гораздо лучше. Она уже была на нескольких наших выставках, познакомилась со скульпторами, художниками. Да, их творения ты не понимаешь, я знаю. Они кажутся тебе по–детски наивными, неказистыми, так сказать, пародия на искусство. Это всё я знаю. Но не все такие, как ты! Ира другая, она легкая, открыта новому опыту, она… Ой, да ладно! — осеклась Дарья Викторовна, чувствуя, что сейчас дочь опять будет на неё ругаться. — Давай, поешь что–нибудь. Ты всегда, когда нервничаешь, есть хочешь. Вот, картошечка, вот огурчики бери. Сейчас курочку подогрею. Будешь курочку? Да будешь, я знаю. Поди, по-домашнему соскучилась? Ой, Наташенька, детка! Как я рада, что ты приехала!
Она говорила нарочито весело, не давала дочери вставить хоть слово, гремела посудой, что–то искала в холодильнике.
— Я руки пойду помою, — Наташа прошла мимо сестры.
Иринка отвернулась, стала говорить тише.
— Да, Сергей Андреевич. Да. Ну… Я не знаю, у нас же сессия… — лепетала она, смеялась. — Ну если вечером только… А в каком ресторане? За городом? Ой… Ну конечно буду, не обижайтесь, что вы?!
Наталья покачала головой. Ира играет с огнем. Наташа с ним уже наигралась. Огонь погас. А с ним и ее семейная жизнь…
В ванной было холодно. Из вентиляционного отверстия, закрытого решеточкой, дуло. Было слышно, как воет ветер где–то в недрах дома, бродит, гуляет по квартирам, проникая в чужие судьбы, суя свой нос в человеческие дела.
Наташа включила теплую воду, долго смотрела, как течет в раковину вода. Игорь не звонит. Ему всё равно, как они добрались, как Кирилл, когда вернутся… Всё равно.
Вода на коже вдруг показалась неприятной. Наташа быстро вытерла лицо полотенцем, поправила прическу. Хотя какая уж теперь прическа, да хоть веник на голове пусть стоит, плевать!..
— … Ну хорошо, я буду называть вас… Тебя Сережей. Да… Да, и я тебя целую… — всё ещё ворковала в трубку Ира, зыркнула на хмурую сестру, опять отвернулась…
— И кому ты её сосватала? — ворвалась в кухню Наташа. — Ну же, говори, кто этот Сергей?
Дарья Викторовна вздрогнула, чуть не уронила тарелку, которую до этого тщательно вытирала, слушая Ирочкин голос.
— О чем ты, Ната?! Просто её знакомый, просто хороший человек. Какое сватовство?! Хотя… — Даша улыбнулась, наклонилась к дочке, облокотившись локтями о стол. — Хотя такого зятя надо брать тепленьким, Наташка! Ну он, конечно, не молодняк, это да. Но зато ветра в голове уже нет. У него своя галерея на Кировской, в подвальчике. Очень занятые картинки там, я тебе скажу. Не бедствует, в деньгах не нуждается, и Ирочка не станет нуждаться, вот что главное!
— Это главное? Точно, мам? А не что–то другое? — вскинула брови Наташа. Она уже один раз обожглась об это вот «не нуждаться».
Даша хотела что–то ответить, но пришла Ирина, пришлось промолчать.
… — Ты к нам надолго? Ты бы, Наташ, хоть сказала, что и как, — дня через три не выдержала Ира. Она не привыкла, что ночью за стеной плачет ребенок, что по коридору кто–то ходит, а на кухне постоянно греется чайник. — Я понимаю, Кирилл заболел, и пока он не поправится, вы задержитесь у нас, — размешивала сахар в чае девушка, зевала и хмурилась. — Но хотелось бы знать…
— Я приехала домой, Ир. Я думаю, что имею право пожить тут, сколько хочу, — Наташа села напротив сестры, подвинула той тарелку с кашей. — Поешь, тебе же в институт. Ну что ты всё эти бутерброды жуешь?!
— Ой, Нат, не надо вот только делать вид, что тебе до меня есть дело! — сморщилась при виде пшенной каши Ира. — Раньше ты на меня плевала, а теперь, когда муж выгнал, сюсюкаешься?
— Что? Меня никто не выгонял! — покраснела Наташа. — Я сама решила уехать, потому что… Потому что… Ну в общем, так было нужно. И не надо говорить, что я тебя забыла! Ира, это не так!
— Так, так! — закивала, прищурившись, Иринка. — Как укатила в свою Москву, так и забыла. Осела там курицей, а я тут — выживай как хочешь. Ты хоть раз меня к себе пригласила? Хоть раз по магазинам этим вашим выгуляла? А маму? Нет. Конечно, а зачем?! Нам же ничего не надо. Сама вон в каких прикидах ходишь, а мы так, в тряпках, прикрылись — и хорошо. Ты хоть раз матери спасибо сказала, что она тебя пристроила, а? Хоть раз отблагодарила? Да она ночами не спала, думала, куда ты беременная денешься. Хорошо, что Игорь оказался благородным человеком! И глупым…
Один из них снимал происходящее на телефон.
«Давай, старая, покажи, что умеешь!» — кричал парень со смартфоном, толкая её ногой в плечо.
Мать плакала, а прохожие молчали и опускали глаза.
Андрей сжал кулаки. Девять лет строгого режима научили его одному — если нужно драться, бей первым и так, чтобы противник больше не встал. Но чтобы понять, почему он оказался здесь, откуда у него такая холодная злость в глазах и почему трое сынков богатых родителей допустили фатальную ошибку, надо вернуться назад.
Андрей Соколов родился весной 1982 года в Воронеже в простой семье. Точнее, в том, что от неё осталось. Его отец ушёл из жизни семьи, когда мальчику было три, и больше не появлялся. Мать, Вера Ивановна, работала на швейной фабрике, по 12 часов в сутки, с маленькой зарплатой и вечной усталостью в глазах. Но она не жаловалась. Одна воспитывала сына на свою скромную заработную плату в небольшой хрущёвке на окраине города. Андрей был замкнутым, но упрямым. В школе учился посредственно, зато был умелым мастером. С 14 лет он проводил время в гараже у дяди Саши, который ремонтировал старые машины: «Жигули», «Москвичи» и иногда иномарки 90-х. Андрей учился, запоминал, пробовал сам. К 16 годам мог почти вслепую разобрать и собрать двигатель.
Он окончил школу в 1999 году. В армию не взяли из-за плоскостопия. Устроился работать в частную автомастерскую на левом берегу. Получал немного, но быстро учился. Хозяин, Григорий Петрович, говорил: «Парень толковый, но очень вспыльчивый». Андрей действительно был резким. Он не ввязывался в драки без причины, но если видел несправедливость, не оставался равнодушным.
В 2002 году его лучший друг, Серёга Климов, попал под машину на пешеходном переходе. Водителем был пьяный сын местного депутата. Молодой человек избежал наказания, отец замял дело, свидетелей запугали, экспертизу подделали. Серёга остался инвалидом, а виновник даже не извинился. Андрей тогда хотел отомстить, но мать его остановила: «Не лезь, сынок, они нас сломают». Он послушался.
К 2004 году Андрей уже работал сам, арендовал гараж, ремонтировал машины, зарабатывал неплохо, помогал матери и снял для неё лучшую квартиру. Жизнь шла своим чередом, пока весной 2006 года не случилось событие, изменившее всё.
Его друг Витя Осокин задолжал крупные суммы людям, не прощающим просрочек. Виктор пришёл к Андрею поздно ночью, бледный как смерть: «Брат, меня убьют, помоги». Андрей не отказал. Вместе они отправились на переговоры с коллекторами, но разговор сразу перерос в драку. Андрей защищался, нанося первый удар. Один из коллекторов упал, ударившись головой о бетонный бордюр. Тяжёлая травма, кома. Дело быстро развернули, Андрея задержали через два дня. Витя бесследно исчез, уехав в другой город и не выходя на связь. Следствие длилось три месяца. Адвокат был слабым, дело подстроенным. Пострадавший вышел из комы, но остался инвалидом. Суд назначил Андрею девять лет строгого режима по статье 111, часть 2 — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Ему было 24 года. Мать плакала в зале суда. Перед тем, как вывести его конвой, Андрей посмотрел на неё и сказал: «Прости, мама. Я вернусь».
Осенью 2006 года Андрей попал в колонию ИК-6 Воронежской области, строгий режим, чёрная полоса на рукаве. Всё было, как он слышал: свои правила, негласная иерархия, испытания с первых минут. Он не сломался. Держался особняком, не лебезил перед авторитетами, но и не позволял обижать себя. Сначала работал в швейном цеху, потом перевели в столярку.
Девять лет — это 3 285 дней. Каждый день запечатлелся в памяти: бесконечные зимы и лета. Письма от матери приходили раз в две недели. Она писала: «Работаю, всё нормально, жду тебя». Он отвечал кратко: «Держусь. Скоро вернусь». За это время он изменился. Внешне стал лишь более худощавым, с резкими чертами и отстранённым взглядом. Но главное — внутренне. Тюрьма научила терпению, выжиданию, не показывать слабость и решать проблемы сам. Он не сближался с криминальными авторитетами, а налаживал связи с теми, кто мог помочь после освобождения — с ранее вышедшими, понимающими правила жизни и за решёткой, и вне её. Он не строил иллюзий, а тщательно готовился к новой жизни.
В марте 2015 года, в возрасте 33 лет, ворота колонии раскрылись, и Андрей вышел на свободу. В руках у него был пакет с вещами, в кармане — справка об освобождении. На улице уже стояла весна, под ногами таял снег, воздух был наполнен запахом свободы. Он сел в автобус до Воронежа и всё время молча смотрел в окно. Город казался чужим.
Под вечер он добрался до левого берега. Квартира матери в хрущёвке не изменилась за девять лет: облупившаяся штукатурка, ржавые балконы, разбитая детская площадка. Он поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь ключом, который мать прислала перед его выходом. В квартире было тихо, чисто, аккуратно, пахло старостью и домашним уютом.
На столе лежала записка: «Сынок, если читаешь это, значит, меня сейчас нет дома. Поешь, в холодильнике всё есть. Скоро приду. Мама». Андрей сел на диван, провёл рукой по лицу. Девять лет он ждал этого момента — возвращения домой, а теперь сидел один, не испытывая ничего.
Через полчаса в дверь постучали. На пороге стояла соседка, тётя Галя, давняя знакомая матери. Она воскликнула: «Андрюша, Боже мой, как ты изменился! Вера говорила, что ты сегодня приедешь». Он молча кивнул. Тётя Галя заговорила о том, как мать ждала его, как трудно ей было одной, и добавила: «Сейчас она на Центральном рынке торгует овощами. После фабрики сократили, пенсии не хватает, приходится подрабатывать. Вернётся поздно». Андрей взглянул на часы — было семь вечера. До рынка идти около двадцати минут. Он не стал ждать и вышел на улицу, накинув куртку.
Рынок был оживлённым. Несмотря на поздний мартовский вечер, покупателей было много — люди после работы делали покупки. Андрей пробирался между прилавками, ища мать. Её ларёк оказался в дальнем углу, у стены. Старый деревянный прилавок был заставлен картофелем, морковью, луком и зеленью. Мать стояла спиной, в потёртой куртке и платке на голове. Он уже собирался позвать её, когда услышал вызывающие голоса. К лотку подошли трое парней лет 22–25 в дорогих пуховиках, модных джинсах и кроссовках. Первый — высокий блондин с уложенными волосами, второй — коренастый с массивным лицом, третий — худой в очках, с телефоном в руке.
Блондин громко сказал: «Ну что, бабка, ещё торгуешь? Думали, уже померла!» Вера Ивановна вздрогнула и обернулась, её лицо побледнело. Андрей замер в нескольких метрах, скрываясь за спинами покупателей. Коренастый парень схватил помидор с прилавка, сжал его, и сок разбрызгался на овощи.
«Смотри, какой у тебя товар — г*вно полное!» — засмеялся он и бросил раздавленный помидор обратно.
Вера Ивановна попыталась возразить, но голос её дрожал: «Пожалуйста, ребята, не надо...»
Худой в очках поднял телефон и начал снимать. «Давай, бабуля, для видео потанцуй», — сказал блондин и толкнул её в плечо. Мать отшатнулась, споткнулась о ящик и упала на колени. Блондин засмеялся, коренастый добавил: «На коленях — даже символично! Извинись за свой плохой товар». Вокруг собралась толпа около пятнадцати человек, наблюдавших за сценой. Никто не вмешивался, некоторые снимали на телефоны, другие отворачивались.
Вера Ивановна плакала и пыталась подняться, но коренастый грубо толкнул её ногой обратно: «Сиди, куда полезла, а то весь твой ларёк сейчас разнесу».
Андрей двинулся вперёд медленно, без спешки. Толпа расступалась. Он подошёл к прилавку и встал рядом с матерью.
Блондин обернулся, увидел его и усмехнулся: «О, подкрепление пришло. Кто ты, сынок?» Андрей молчал. Он просто ударил первым — резко, точно в челюсть. Блондин отлетел назад и упал на соседний прилавок. Коренастый попытался атаковать, но получил локтем в переносицу — послышался хруст, закапала кровь, прозвучал крик. Худой в очках замер с телефоном, отступил, но Андрей был быстрее. Он схватил его за воротник, резко притянул и ударил коленом в живот. Парень согнулся, телефон упал на землю со звоном.
Девять лет в колонии не прошли зря. Андрей дрался не как простой уличный хулиган, а методично, хладнокровно и точно. Блондин попытался подняться, но Андрей подошёл, наступил ему на руку и усилил давление.
Парень вскрикнул: «Ты знаешь, кто я?! Мой отец...»
- Людка, поставь чего-нибудь на стол, - кричит Серега, - гости у нас.
Люда недавно пришла из сельского магазина, где мыла полы. Удобно ей: пол помыл и свободен. И дома дел можно кучу переделать. Да и магазин рядом. У них вообще таежная деревенька небольшая, со звучным названием Живицино, обрамлена с обеих сторон невысокими отрогами гор, сливающихся на горизонте с небом.
В солнечный день, особенно летом, радует глаз изумрудная зелень, пестрые сибирские цветы, лоскутами раскинувшиеся на взгорках. А как налетит ветер и нависнут свинцовые тучи, сразу тускнеют краски, и даже домики деревеньки кажутся как нахохлившиеся воробьи перед непогодой.
Людмиле тучи напоминали мужа, когда начинал буянить. По молодости Серега казался ей мирным парнем, с которым можно жизнь построить.
Но работящая Людмила столкнулась с необыкновенной ленью, которую ничем не переломишь. Люда хотела, чтобы все было: и обстановка, и хозяйство. Так и случилось: в доме все было, но Сергей к этому не касался, и очень не любил, когда ему напоминали дров привезти, картошку полоть, или в стайке убрать.
Кляня неугомонную жену на чем свет стоит, он ложился на диван и включал телевизор. А потом и вовсе нашел себе занятие - встречаться с девушками.
Люда сначала не поверила, ему ведь уже тридцать пять, какие девчонки когда семья есть, дом есть, дочка растет, она ведь уже многое понимает. А потом сама убедилась, и совсем недавно решила уберечь мужа от позора, привести домой после двух суток гулянки.
Сергей, разъярённый появлением жены, схватил ее за косу... так и вел домой, костеря ее на всю деревню.
После этого Люда два дня молчала, просто не знала, что делать. Уйти впопыхах некуда. Мать в соседней деревне живёт с младшим сыном, а у него уже семья, да и снять жилье пока не на что, да и негде.
И вот теперь Сергей сам позвал, заставил на стол накрыть.
Придя с огорода, Людмила застала в гостях Олега Ивановича Сереброва, немногословного местного охотника. Он всю жизнь охотничал, работа у него такая. Добротный дом Сереброва стоял почти в середине деревни. А вот что заставило Сереброва прийти к Сергею и Людмиле Малыхиным - непонятно. Ничего общего у сорокалетнего Олега Ивановича и семьей Малыхиных не было.
- Олег Иваныч, ты мне прицеп для мотоцикла давал... отблагодарить хочу, - откинув руку на спинку стула, Сергей Малыхин вальяжно сидел, показывая себя уверенным хозяином.
- Да ничего не надо, - упрашивал Серебров, - ты же знаешь, я не пьющий.
- Ну по чуть-чуть.
- Нет, спасибо, если только чайку.
Людмила, поздоровавшись, поставила чайник , достала из буфета печенье, варенье и также молча поставила на стол.
- Все, иди отсюда, - Серега небрежно махнул рукой в сторону жены.
Люда молча вышла.
Гость опешил. Не знал он их отношений, вообще не интересовался, кто и как в деревне живет. - Ты, Сергей, чего так... грубо? - спросил он.
- Да ну ее, надоела,- Серега налил себе, сморщившись, - у меня получше есть девушка... только куда эту девать. Тебе вот, Олег Иваныч, везет, один живешь...
- Что же хорошего? Два года как овдовел, такую женщину потерял... Так что завидовать нечему...
- А я все равно Людку выгоню, - сказал Сергей, - дом мой, мать мне его, подписала, так что с кем хочу, с той и живу.
Серебров кашлянул, не зная, что возразить в ответ. Он посмотрел в окно. Там, под окнами, на завалинке, сидела Людмила и плакала. Серебров почему-то сразу определил, что она плачет. Сердце почему-то сжалось.
Хоть и в одной деревне живут, но Олег не знал ее жизни, да и не интересовался, разница у них в возрасте десять лет, не его ровесница.
- Слушай, спросил Олег Иванович, - а идти-то ей есть куда?
- А мне до фонаря, куда она пойдет.
- Эх, что же вам не живется, - вздохнув, сказал Олег Иванович. Ладно, пойду я, спасибо за угощение. - Потом остановился почти на пороге. - А может вам отдельно пока пожить, глядишь, одумаетесь все наладится.
- Я только "за", - обрадовался Серега, - отдохну хоть от нее.
- У меня ведь домик под присмотром, сестра моя старшая там жила раньше, да в город уехала к детям, я теперь присматриваю. А зимой в тайгу на охоту идти, так и некому за домиком приглядеть.
Серега снова махнул рукой:- Забирай!
- Кого забирай? - не понял Серебров.
- Людку забирай!
- Ну и дела, - сказал ошеломленный Серебров. - Она ведь не вещь... никого я забирать не собираюсь, захочет, сама решит.
Он вышел, хотел уже уезжать, но увидев в палисаднике Людмилу и подошёл к ней.
- Не мое, конечно, дело, но
если вдруг некуда будет идти, то жилье есть. Там домик небольшой на краю деревни, это моей старшей сестры Надежды домик... в общем, жить там можно бесплатно. Ни копейки не возьму. Просто жить. Так и дому хорошуо и... и меня выручишь.
Людмила поднялась, вытерла слезы. - А можно мы с Олей на этой неделе переедем?
Серебров снова растерялся. - Можно, конечно. Только я подумал, что у вас это временно с Сергеем. Поживите по одному, одумаетесь, помиритесь.
Вещей у Людмилы было мало, Серега сказал, что в доме все его. Хорошо, что домик Надежды - сестры Сереброва - был с обстановкой. Самое основное из мебели было, да еще газовая плита стояла во времянке.
Люда с дочкой, переехав, первую неделю почувствовала невероятную тишину. А потом прибавилось новое чувство - спокойствие, которое впервые вернулось к ней после семейной жизни.
Домик был хоть и маленьким, всего две комнатки, но таким уютным, защитившим их с дочкой от житейских бурь.
Сергей вскоре, не стыдясь разговоров, привез из соседней деревни длинноногую девицу. Именно так отозвались о ней деревенские, заметив на лице нахальную улыбку.
Людмила в ответ не удивилась, и через месяц подала на развод.
- Олег Иванович, - спросила она Сереброва, - а можно мы еще поживем?
- Да живите сколько угодно, дети сестре однокомнатную квартиру берут, так что возвращаться она не думает. А продать домик сложно, глушь у нас тут. Так что пусть стоит пока, сестра на мое попечение его передала. - Он посмотрел на Людмилу, заметив, что она рада.
- Вообще-то я думал, вы с Сергеем сойдётесь. Пожив по одному, люди многое начинают понимать.
- А я поняла, - сказала Людмила, - поняла, что к мужу не вернусь. Даже дочка о нем не вспоминает, вот так. Разводимся мы, пусть живет, с кем хочет.
Вскоре Людмиле предложили оставить швабру и встать за прилавок. - Ты же училась? - спросила заведующая.
- Да, училась на продавца, - призналась Людмила. Я в уборщицы пошла, потому что дома дел много было, а сейчас у меня домик маленький, хозяйства пока нет, только курочек завела, огород тоже маленький, так что могу весь день работать. Да и деньги нужны.
- Ну вот и хорошо, принимай дела.
С мужем она развелась охотно, не раздумывая, и продолжала жить одна.
Осенью, когда убрали огороды, Сергей привел в дом новую "любовь".
- Слышала, твой новую девку привел, - сказала напарница.
- Вовсе он не мой, - спокойно ответила Людмила и поправила прическу. Коса теперь, надежно закрученная, крепко держалась, и Людмила не боялась, что кто-то схватит ее за волосы.
Ближе к зиме, когда снег уже надежно скрыл землю в подтаежных районах, вошёл в магазин Олег Иванович Серебров. Он и раньше заходил, обычно здоровался, интересовался, как живется на новом месте.
А тут зашел, взял продукты, заполнив просторный рюкзак, и стоит, не уходит.
- Люда, слышал, развелись вы с Сергеем...
- Домик надо освободить? - испуганно спросила она.
- Нет, я не про это, живите.... я все думал, что сойдетесь.
- А я не думала. Спасибо вам за дом.
- Да какой там дом, маленький совсем.
- А нам хорошо, дочка даже учиться стала лучше....
Люда, я, конечно, старше, вдовец я, ты знаешь... и мне в тайгу уходить, месяца на два... решил спросить: а ты пошла бы за меня?
В магазине никого не было, но она все равно посмотрела по сторонам, стесняясь.
- Можешь позже сказать, - взволнованно дополнил он, - если откажешь, ничего не изменится, можешь так же в доме жить, не побеспокою.
- Да нет, почему же, я сразу отвечу, вы ведь в тайгу уходите, зачем ждать эти месяцы ответа... я согласна.
Зарегистрировались Олег и Людмила после нового года, и тихо, без всяких торжеств, отметили образование новой семьи в тесном кругу, по-домашнему.
Сын Олега Ивановича, учился в Новосибирске, домой приезжал редко. И все-таки в первую встречу Людмила волновалась, понимая, что неуютно будет чувствовать парень, увидев чужую женщину.
Но видимо из-за того, что так старалась , наготовила как на большой праздник, да еще волновалась... в общем, Игорь ее старание и волнение оценил. К тому же отцу не будет так тоскливо.
Подворье Олега Ивановича за два года пополнилось не только курами, но и коровкой. Людмила была отменной хозяйкой, Олегу даже было иногда стыдно.
- Пока я дома, всегда помогу, - говорил он, - а вот зимой... охочусь я.
- Ничего, я справлюсь, - отвечала жена, - мне это в радость.
Они, действительно, жили спокойно, в каком-то умиротворении, с радостью помогая друг другу.
Сергей Малыхин через пять лет после развода распрощался со второй девушкой, которая убежала, прихватив не только личные вещи, но даже остатки посуды, которой Олег пользовался, когда жил с Людмилой.
И он, осунувшийся, потеряв очередную работу, снова запил.
А потом, словно опомнившись, подкараулил Олега Сереброва, когда тот возвращался с рыбалки.
- Ну как тебе живется с моей женой? - спросил, ухмыляясь, Малыхин.
- Ты что, Сергей, не проспался? - Серебров был удивлен и раздосадован этим вопросом. Шестой год он живёт с Людмилой душа в душу, и не разу Малыхин не вспоминал и не упрекал. А тут вдруг такой странный вопрос.
- Какая же она "твоя"? Ты, Сергей, запамятовал что ли?
- Нет, Иваныч, память у меня хорошая. Помнится, подкатил ты ко мне и давай домик Людке предлагать, она переехала, а ты потом посватался, разбил ты семью, вот как.
- Сергей, ты что-то попутал, сам развелся, два раза женился после Людмилы, а теперь меня обвиняешь... кто тебе виноват?
- Короче, Иваныч, если по факту, то жену ты у меня увел... я, понимаешь, лишился семьи. Девки, с которыми сходился, не оправдали моих надежд... в общем, возвращай мне жену, или я сам Людку уведу.
- Малыхин, еще раз тебе говорю: проспись иди, на свежую голову мысли путные придут. Семья у нас с Людмилой, моя она жена вот уже шестой год.
- Ага, не хочешь по-хорошему? Ладно, я не отступлюсь, Малыхин не привык своим добром делиться...
Серебров, от природы спокойный человек, но в этот раз вспылил, не выдержал. - Добро надо было ценить, когда рядом была, а ты ее за косы... эх ты, такую женщину обидел. И никто тебе не виноват, что из дома все размотал, ободрали тебя твои девки, а ты теперь других винишь.
- А вот поглядим, с кем Людка будет, не забывай, у нас дочка.
- Я-то не забываю, это ты про дочку забыл, - ответил Серебров и пошел домой с неприятным ощущением на душе.
- Вернется ко мне Людмила, - крикнул Малыхин, - посмотришь, чья правда будет.
Как только лег снег, Олег Иванович стал собирать провиант. Осенью он собирал, упаковывал продукты и потом по снегу, на саночках, отвозил в сторожку. Когда запас есть, то можно месяц и больше жить в тайге, охотничать.
Несколько раз он отправлялся с провиантом, прихватив ружье, без которого, ему, охотнику с молодости, не обойтись.
В тот день он ушел утром, как только рассвело, никто и не заметил.
А потом, позднее, ближе к обеду, видели Сергея Малыхина, снегоход у соседа клянчил. В те годы как раз первые снегоходы появились, и редко кто из деревенских мог позволить себе купить столь удобную штуку. Сосед купил для развлечения, к тому же он сам городской, а приезжает отдохнуть и отвлечься.
Малыхин получил отказ, потому как был под мухой - сосед сразу уловил.
Сергей поворчал немного, потом достал из кладовки старое отцовское ружье и пошел в сторону тайги.
Привезли Малыхина уже вечером, когда почти стемнело. Марьяна Соболева, завклубом, первой узнала и принесла новость в дом Сереброва, который как раз был в тайге.
- Людмила, ты не пугайся, твоего бывшего... убили... стреляли в него.
Людмила побледнела. Он хоть и бывший, а новость такая, что лучше бы жив был.
- Когда? Кто его?
- Не знаю, - ответила Марьяна, - инспекторы лесоохраны нашли. И знаешь, Олега Ивановича спрашивали... он ведь тоже в тайге вроде.
...>>ОТКРЫТЬ ПОЛНОСТЬЮ
И от Барса всегда хотела избавиться, не любили они друг друга, а когда поженились три года назад, он был еще щенком, преданным и ласковым.
И вот теперь они вдвоем переехали в этот дом на седьмой этаж. И все бы ладно, но Михаилу скоро в больницу ложиться. Ничего страшного, просто сердце надо подлечить, оно дало сбой на нервной почве. Весь этот развод с разделом имущества дался ему нелегко. А сердце всегда было его слабым местом.
Теперь нужно начинать новую жизнь в свои неполные сорок лет. В незнакомом районе на окраине города, в маленькой квартире, да еще и лифт как назло не работает третий день. Но гулять с Барсом нужно, от этого никуда не денешься.
Они спустились вниз, Барс его опередил, как всегда, и стремглав вылетел из подъезда. Тут раздался возмущенный крик, и когда Михаил вышел на улицу, увидел женщину, собиравшую яблоки с земли.
- Ваша псина?! – закричала она. – На поводке таких водить нужно! Он меня чуть с ног не сбил, я аж пакет выронила.
Михаил с извинениями помог собрать яблоки. Женщина недовольно глянула на него и, не сказав больше ни слова, скрылась в подъезде.
Мужчина сел на лавочку и приуныл. Что делать с Барсом, он не знал. Бывшая жена категорически отказалась присмотреть за ним на время его госпитализации, поэтому он оттягивал ее, хотя врач настаивал: пока место есть, ложитесь, Михаил Иванович.
И как быть? Не маму же из Новосибирска вызывать. После прогулки они снова вошли в подъезд, и он тихонечко, останавливаясь на каждом этаже, стал подниматься к себе, постоянно покрикивая на Барса, чтобы тот не летел, как угорелый, а послушно шел рядом. Это получалось плохо.
И тут снова встреча с той же женщиной. Она вышла из квартиры этажом ниже и обогнала его, бодро взбегая по лестнице. Наверное, заходила к кому-то в гости.
- Чего это вы ползете? Молодой такой, а за собакой не успеваете. Спортом надо заниматься.
- Вас не спросил, - ответил Михаил с одышкой и услышал в ответ: «умник, тоже мне».
Ну что за люди?! Почему обязательно надо так бесцеремонно себя вести? Он поднялся наконец на свой этаж и увидел ее, заходящую в дверь напротив. Еще и соседка по площадке. Вот же везение!
Барс сидел у двери и вилял хвостом. Женщина обернулась, смерила их взглядом и сказала:
- Меня Нина зовут.
- Страшно рад, - ответил Михаил и вошел с Барсом в квартиру.
Он уже разгружал сумку с собачьим кормом, чтобы накормить своего питомца, как в двери раздался звонок. Он никого не ждал, поэтому открыл нехотя, уж не страховщики ли? Но в дверях стояла Нина. Она держала миску с какими-то то ли костями, то ли мясными обрезками.
- Вот, вашему псу принесла. Суп варила. Хорошие косточки, сахарные. Возьмете?
Михаил растерялся, а женщина уже протиснулась мимо него, а на вкус мяса примчался Барс. Миска тут же оказалась у него под носом, и он с наслаждением приступил к трапезе.
- У меня тоже песик был, но умер в прошлом году. Вашему сколько лет?
Так и разговорились. Хотя большого желания общаться с нахрапистой соседкой у Михаила не было. Но тут его вдруг осенило:
- Послушайте, Нина. Мне отлучиться нужно будет дней на пять. Не присмотрите за Барсом? Я уже искал, куда его определить, но пока не нашел. А я заплачу вам.
- Тю! Заплатит он. Не надо ради бога. Я и так присмотрю. В командировку что ли едете? С такой работой нечего собак держать. А жена где же?
Она говорила без остановки, и Михаил не мог дождаться, когда она уже уйдет. Но самое главное, он пристроил Барса.
Через три дня вопрос был решен, он собрался в больницу, а Нина пришла утром, заявив, что ключи от квартиры ей не нужны, не привыкла она по чужим углам шариться.
- У меня жить будет. А ты чего такой бледный, сосед? Синяки под глазами. Какая тебе командировка? Или в больницу собрался?
- Да, в больницу. Подлечиться нужно.
Она поцокала языком, забрала Барса, мешок с кормом и удалилась. Михаил облегченно вздохнул, а в голове мелькнули две мысли: «Нет худа без добра, и мир не без добрых людей».
Слава богу, все оказалось не так уж плохо с его сердцем. Небольшая apитмия, отсюда слабость, oдышкa. Все на нервной почве. Обследовали, назначили лечение, к концу недели обещали выписать. Михаил немного успокоился, как вдруг услышал зычный голос в коридоре:
- Седьмая палата где?
И тут в дверях нарисовалась Нина. Увидев его, подошла и сказала радостно:
- Еле нашла! Ни фамилии не знаю, ни в какую больницу попал. Пришлось через домоуправление и справочное искать. Вот, принесла тут тебе.
И она стала выгружать на тумбочку термос, пластиковый контейнер, морс, фрукты.
- Давай поешь, а то они тебя тут голодом заморят. Пес твой в порядке, не волнуйся. Жив здоров.
Михаил ошалел от ее напора, а она уже протягивала ему кружку с ароматным бульоном.
- Куриный, утром сварила. Пей давай.
Кормили в больнице и правда так себе, чего уж там. Поэтому отказаться от домашнего он был не в силах.
- А вот котлетки с пюре. Ешь.
Михаил, как маленький мальчик, послушно пообедал, искренне поблагодарил. Нина все быстро прибрала, протерла тумбочку влажной салфеткой, пожелала выздоровления и унеслась вихрем.
- Какая заботливая, - сказал пожилой сосед по палате. – Знакомая? Хорошая женщина, сразу видно. С такой не пропадешь.
- Да уж, - философски заметил Михаил и подумал, что и вправду не пропадешь.
Нина появилась в день выписки, привезла его домой на такси и радостно сообщила, что лифт работает уже.
- Иди, сосед, приводи себя в порядок и ко мне обедать. Я приготовила к твоему возвращению.
Но за дверью уже радостно лаял Барс, почуяв присутствие хозяина, и Михаил с нетерпением ждал, когда она откроет дверь. Они обнялись, пес лизнул его своим теплым, шершавым языком. И на сердце отлегло.
Нина накормила борщом, запеченной в духовке курочкой и отправила его к себе.
- Я выгуляю Барса и приведу. А ты пока отдохни.
Вечером она снова появилась на пороге с пирожками собственного приготовления. Михаилу почему-то стало радостно, то ли от ее заботы, то ли от ее присутствия. Они сидели на кухне и разговаривали, как старые друзья.
Оказалось, что муж Нины погиб давно в горячей точке. Детей у них не было, и она осталась одна. Друзья есть, конечно, но они семью не заменят. А мужчину порядочного ей не найти больше.
- Не красавица, сам видишь. Да и характер шебутной. А всем подавай нежных да ласковых. Мужланы всякие мне самой не нужны. Я ведь библиотекарь, читаю много, петь люблю. Вот послушай.
И она вдруг запела. Михаил ожидал всего, чего угодно, но только не этого. Красивый грудной голос, с переливами, звучал так нежно, так бархатисто, что он заслушался.
Лицо Нины покрылось легким румянцем и приобрело этакую одухотворенность. Упругая прядка волос завитком лежала вдоль щеки, а глаза, темные, как асфальт во время дождя, повлажнели.
«Да она же красавица», - наперекор Нине подумал Михаил и залюбовался, слушая ее очередную песню.
- Ну все, концерт окончен, - наконец сказала она и поднялась. – Пойду я. У меня там кран течет, тазик подставила, чтобы не затопило, а сантехника этого не дождешься. Могут прийти, только когда я на работе. Завтра воскресенье, дежурного придется вызывать.
Она ушла, а Михаил порылся в своих еще не распакованных коробках, нашел набор инструментов, приобретенный себе в подарок на день рождения, и смело подошел к соседской двери.
Нина открыла, воззрилась на него удивленно, а он сказал:
- Я не сантехник, Нина, но кран смогу починить, если не возражаешь.
Она не возражала, и не возражает уже пятый год, что он, ее любимый муж, заботится о ней, а она любит его так, как уже и не мечтала.
За его здоровьем следит, кормит по-человечески, а их звездные ночи, приносящие радость и счастье обоим, сменяются ранним утром, когда Нина бежит выгуливать Барса, а на столе Михаила уже ждет горячий завтрак, приготовленный волшебными руками его любимой женщины...
Автор: Лариса Джейкман
____________________________________
Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛
Он открыл банковское приложение на телефоне отца, чтобы оплатить коммуналку. Привычно пролистывая историю операций, Денис вдруг нахмурился. Его взгляд зацепился за странную закономерность: каждый месяц, ровно пятого числа, с отцовского счета уходил автоплатеж. Сумма была смешной — пятьсот рублей. Получатель не был указан, только сухие инициалы: «Е.М.»
Любопытство, подогреваемое нервным истощением последних дней, взяло верх. Тайная сиделка для кого-то из дальних родственников? Старый, тянущийся годами долг? Денис нажал на номер, привязанный к переводу, и поднес телефон к уху.
Длинные гудки. Затем щелчок, и женский голос — спокойный, с легкой, едва уловимой хрипотцой — произнес:
— Алексей? Что-то случилось? Ты звонишь не по графику.
Денис замер. Воздух вдруг стал колючим и холодным. Тембр этого голоса, интонация, даже то, как женщина сделала паузу перед вопросом, — всё это мгновенно вытащило из самых темных глубин его подсознания обрывки детских воспоминаний. Запах теплого хлеба, мягкие руки, колыбельная, спетая именно с этой хрипотцой. Он сглотнул тугой ком, перекрывший горло, и выдавил:
— Алексея увезли с инсультом. А вы кто?
Пауза на том конце провода длилась, казалось, целую вечность. Было слышно лишь прерывистое дыхание. А затем голос тихо, почти шепотом ответил:
— Я Лена. Твоя мама, Денис.
Телефон выпал из ослабевших пальцев. Денис резко сбросил звонок. Ему было восемь лет, когда отец посадил его на колени и сказал, что мама сгорела от скоротечного рака.
Шок быстро сменился обжигающим, слепым гневом. Денис мерил шагами пустую гостиную, чувствуя, как рушится сам фундамент его жизни. Всё его детство, всё его мировоззрение было выстроено на мифе об идеальной, безвременно ушедшей матери и отце-кремне, который стиснул зубы и вытянул сына в одиночку.
***
Память услужливо подкинула картинку из двенадцатого года. Отец вернулся из больницы с серым, как пепел, лицом. Он молча достал из шкафов все мамины вещи, сгреб их в черные мусорные мешки и вынес на помойку. «Мамы больше нет, — сказал он тогда жестко, глядя поверх головы Дениса. — Жить надо дальше. И не вспоминать, чтобы не рвать душу».
Похорон не было. Отец объяснил, что кремировал ее, не желая травмировать неокрепшую психику восьмилетнего ребенка. Денис верил. Он всегда верил отцу.
А теперь оказалось, что вся его жизнь — дешевая фальшивка. Идеальная покойная мать жива, а благородный отец — лжец.
Задыхаясь от ярости, Денис схватил телефон и снова набрал номер. Когда на том конце ответили, он заговорил холодно и цинично, чеканя каждое слово:
— Если это какая-то злая шутка, ошибка или мошенничество — я завтра же иду в полицию. Если вы действительно живы — мы встречаемся. Завтра. Я хочу видеть лицо призрака.
Елена не стала оправдываться. Она не плакала в трубку, не умоляла о прощении. Она просто и четко продиктовала адрес — небольшой реабилитационный центр при фермерском хозяйстве в ста километрах от города.
***
Всю дорогу Денис прокручивал в голове варианты предстоящей встречи. Он ожидал увидеть всё что угодно: опустившуюся, спившуюся попрошайку с трясущимися руками или, наоборот, гламурную предательницу, которая удачно выскочила замуж и вычеркнула прошлую семью из памяти.
Но когда он припарковался у деревянных ворот фермы, к нему вышла женщина, не подходившая ни под один из шаблонов. Сухая, жилистая, с короткой стрижкой, в которой серебрилась густая проседь. На ней был потертый рабочий фартук и растянутый шерстяной свитер. Лицо изрезано глубокими морщинами, но взгляд — ясный, трезвый, жесткий. Взгляд человека, который заглянул на самое дно и сумел оттуда выбраться. Это была руководительница центра для трудных подростков.
Не было никаких театральных объятий или попыток броситься на шею. Они молча дошли до старой деревянной скамейки у жилого корпуса и сели на пионерском расстоянии друг от друга.
Денис скрестил руки на груди, защищаясь ядовитым сарказмом:
— Так вот как, оказывается, выглядит загробный мир. Неплохо устроились для покойницы.
Елена спокойно приняла удар. В ее глазах не было обиды, только глубокая, застарелая усталость.
— Ты имеешь полное право ненавидеть нас обоих, — произнесла она ровным голосом. — Но твой отец не злодей, Денис. Он не тиран. Он сделал то, что должен был сделать настоящий мужик. Он сделал это, чтобы спасти тебя.
***
...>>ОТКРЫТЬ ПОЛНОСТЬЮ
Примите это просто, как художественное произведение, с определенными выводами. К сожалению не у всех ребят того времени все сложилось хорошо и мы это все осознали только сейчас, когда наше общество изменило свое мнение по данному вопросу.
Ивана в поселке не очень привечали, да и сам он особо ни с кем не общался.
Здороваться, здоровался с соседями, но, чтобы с кем поговорить, или посидеть с мужиками, этого никогда.
Он вообще был каким-то смурным.
Заросший бородой до самых глаз, одетый в выцветшую военную полевку, в бердах, и такой же выцветшей на солнце бейсболке, он был похож на военного, даже по выправке, но это были одни догадки местных бабок, сидящих на скамейке около дома. Он проходя мимо их, и молча кивал головой.
- Бирюк какой-то, - провожая Ивана, идущего с сумкой из магазина, сказала бабка Шура, - что за мужик? Ходит, как нелюдим! Вот сколько смотрю на него и ведь понять не возможно, то ли молодой, то ли, не очень! Как, лешак, зарос весь бородищей, страх смотреть!
- А тебе чего? Мужик и мужик! – сказала сидящая рядом баба Лена, - ему что, нужно садиться рядом с тобой и сплетни, что ли плести? Раз работает, значит еще не старый! А борода, ну так сейчас у молодых это модно! Куда не глянь, многие молодые с бородами ходят!
Дом, в котором жил Иван был обычной старой хрущевкой и народ, живущий в нем, знал всех жильцов. Все когда-то дружно перекочевали из старых фабричных бараков и уже не одно поколение проживали тут.
Иван появился в их доме недавно и попытки местных сплетниц узнать о нем хоть что-то, не приводили ни к каким результатам.
Удалось узнать только то, что звать его Иван, что он живет один, и работает на местной фабрике, слесарем. Мужики, которые с ним работали, говорили, что он мастер по ремонту станков и хороший специалист.
Иван, придя домой, хмыкал, слыша все эти слова, которые долетали до него.
- Вот же любопытные Варвары! Все им надо знать, прям все извелись! А зачем? Им, что не все равно? Живет человек и живет, вас не трогает.. ох, уж эти бабы!
Приготовив себе ужин, он садился на диван, включал телевизор без звука и просто смотрел картинки, мелькающие на экране.
Он любил тишину, и когда в голове начинало громко шуметь, вставал, шел на кухню и пил таблетки.
Вечером, устав от дня, и этого невыносимого шума с голове, разбирал диван, снимал с обеих ног протезы, морщась намазывал мазью и облегченно вытягивался на постели.
Долго не мог уснуть и никакие таблетки не помогали от мыслей и воспоминаний.
Когда ему удавалось, все-таки, заснуть, он опять был там, среди огня и своих ребят. Он шел в атаку, орал на Витьку, который безрассудно в тот день кинулся спасать Сашку…
- Стой! – орал Иван, - не сметь! Он уже не живой! Витька! Стой…! - и просыпался от собственного крика и долго лежал и тяжело дышал.
Хорошо, что в старых домах были толстые стены и его никто не слышал, а то бы точно вызвали милицию. Иван грустно хмыкнул.
- Мда! Никак я с этой войны не вернусь.. Витька, Витька!
Витьку тогда снял снайпер, когда он уже подполз к мертвому Сашке и Иван ничего не смог сделать.
Обоих потом они забрали, когда освободили эту местность. Пуля попала Витьке прямо в голову.
Утром так и не выспавшийся, Иван вставал, шел в душ и долго поливал себя контрастным душем, чтобы прийти в себя.
Нужно было идти на работу, чтобы хотя бы днем его голова не подбрасывала ему вот такие воспоминания.
Последний день недели закончился, впереди были выходные и Иван, после ужина, сидел на диване, закрыв глаза, и довольно улыбался.
Завтра можно было просто выспаться и никуда не идти.
Лежащий рядом телефон вдруг ожил.
Иван удивленно глянул на номер .
- Странно, и кто бы это мог быть? – пробурчал он.
Вообще, телефон у него начинал работать весьма редко. В мае, когда парни собирались на кладбище, чтобы проведать своих погибших товарищей, и тогда всех обзванивали, и еще могли позвонить из поликлиники и пригласить на очередной профосмотр. Иногда, правда, могли позвонить и с работы в выходной, но это было редко.
Он нажал кнопку ответа.
- Да! Слушаю, - сказал он.
- Дяденька, а у вас мамы моей нет? – услышал он детский голос.
Иван даже растерялся.
- А откуда ты этот номер взял? – спросил он.
- У мамы в книжке, - ответил голос.
- Тааак! А ты можешь мне весь номер назвать, ну куда ты набрал? – спросил Иван прислушиваясь .
Мальчик, а это был точно мальчик, пошуршал чем-то и назвал ему номер.
Оказалось, что он перепутал последнюю цифру.
- Я что, не туда позвонил? – со слезами в голосе спросил мальчик.
- Погоди реветь, - остановил его Иван, - тебя, как звать?
- Алеша..
- А сколько тебе лет? – стараясь успокоить его разговором, спросил Иван.
- Пять. – ответил он.
- Ты что, один дома?
- Да! Мама ушла в магазин, и когда уходила, сказала мне поспать, - ответил Алеша, - я поспал и даже компот выпил, а ее все нет!
- Компот, это замечательно, - ответил Иван задумчиво, пытаясь найти еще что-то, чтобы сказать мальчику.
- А что папы дома нет, или бабушки? – спросил Иван и тут же понял, что спросил ерунду, какую-то.
- У меня папы нет, а бабушка далеко в деревне, - ответил Алеша.
- Понятно! А ты, где живешь? – опять спросил Иван. В трубке послышалось сопение.
- Мне мама не разрешает говорить такое, - ответил Алеша.
- Это хорошо! Это она правильно тебе сказала, - сразу ответил Иван, - но с другой стороны, как же я помогу тебе, если я даже не знаю, где ты живешь?
- Ты найдешь мне маму? – обрадовался Алеша.
- Я постараюсь, только ты скажи мне, как ее звать и свою фамилию, - сказал Иван.
- Маму звать Люба, а фамилия, Смирнова, - ответил Алеша.
Собственно, имя и фамилия были, так сказать, обычные, и что делать Иван, не знал. Но, он же пообещал мальчику найти его маму.
- Хорошо! А адрес? – спросил Иван. Может хоть это поможет ему и там поискать, мало ли..
-Улица Строителей, дом 34, - ответил Алеша.
Иван прикинул, и оказалось, что эта улица находилась далековато от его места нахождения, и вообще, это был частный сектор.
- Хорошо! Я понял! Ты пока подожди немного, а я тебе потом позвоню и постараюсь найти твою маму, - сказал Иван.
- А ты, правда, ее найдешь? – опять спросил Алеша.
- Я тебе обещаю, честное, офицерское! – улыбнулся Иван и нажал отбой. – Мдаа! Вот же задача.. и где искать эту маму Любу Смирнову? - он встал и пошел на выход.
Время было уже вечер, но за окном было лето и было еще светло.
Походу, он позвонил на вызов такси, и когда вышел, минуты через три, ему перезвонили, и к дому подкатила машина.
- На улицу Строителей, 34.. – сказал Иван, садясь в такси.
Доехали минут через пятнадцать.
Иван вышел и глянул на небольшой частный дом.
- Так! Дом есть, это хорошо, а магазин тут где? – он огляделся и увидел сидевшую около изгороди старушку. Он подошел, поздоровался. – А не подскажите, где тут магазин?
Старушка подозрительно поглядела на него.
- За бутылкой, что ль надо? – сказала она, - все вам мало!
Иван удивленно глянул на нее, потом вспомнив свое бородатое обличие, усмехнулся в бороду.
- Ну так, где? – опять спросил он.
- Да вона в конец улицы иди, а там вверх и вакурат на него и выйдешь! – недовольно сказала старушка, - он у нас тута один!
Иван поблагодарил ее и пошел в указанном направлении.
Оказалось, до магазина идти было, даже неспешной походкой, минут десять не больше.
Он зашел в магазин и осмотрелся.
Магазин был небольшой, и в это время в нем уже не было никого.
Он подошел к кассе, где скучала кассирша.
- Добрый вечер, - сказал он.
- Водку уже не отпускаем, - категорически ответила она, измерив Ивана с ног до головы.
Иван опять хмыкнул.
- Да мне ее не надо, я просто спросить хочу, - сказал он.
- Чего спросить? – удивленно спросила кассирша.
- Тут последнее время женщина молодая не прибегала? Вот так чтобы быстро? – Спросил он. Ну как он еще мог спросить, если понятия не имел, о ком спрашивал.
Кассирша вытаращила на него глаза, а потом вдруг что-то вспомнила.
- Погоди! Прибегала тут одна такая! Но ты знаешь, с ней что-то случилось, девчонки ей Скорую вызывали и ее увезли! Тебе эту надо? Правда, что с ней я понятия не имею!
- А куда увезли? В какую больницу? – быстро спросил Иван.
- Да я-то откуда знаю.. погоди .. Ленаааа иди ка сюда! – крикнула она куда-то в глубину магазина.
Оттуда вынырнула еще она дама в фирменной магазинной одежде.
- Чего кричишь? – подойдя и оглядывая Ивана с ног до головы, спросила она.
- Молодуху увезли на Скорой, помнишь? Не знаешь, куда? – спросила кассирша ее.
- Дак, в нашу, районную, мне доктор сказал, они сегодня дежурят, - ответила Лена.
- Дамы, спасибо вам огромное! – обрадовался Иван, - вы бы мне еще сказали, где эта самая ваша больница, я просто не здешний!
Женщины, все больше удивляясь, рассматривали странного бородатого мужика.
Ему растолковали, как добраться до этой самой районной больницы и Иван понял, что пешком он туда не доберется с его ногами.
Пришлось опять вызывать такси.
Он быстро зашел в приемный покой больницы и подошел к медсестре, сидящей в окне с надписью «Справочное».
- Добрый вечер! – сказал Иван, - вы простите, что так поздновато, но у меня .. в общем мне нужно найти женщину, ее недавно привезли по Скорой, звать Любовь фамилия Смирнова! К сожалению, больше ничего не знаю!
Пожилая медсестра посмотрела на него и улыбнулась.
- Ты мил человек, что потерял красивую незнакомку? – она открыла журнал и начала смотреть.
- Спасибо, что опять не подумали, что я бухой, или еще чего! - подумал Иван, - надо что-то со своей бородой сделать, а то люди, как-то не так воспринимают меня! – он мельком глянул на свое лицо, которое отразилось в стекле на фоне медсестры, - и правда, что-то страшновато!
- Таак! Любовь Дмитриевна Смирнова, острый живот, прооперирована и сейчас после операции в палате! Приходи завтра, в пять посещения, и увидишь свою Любу! – сказала медсестра, - а сейчас, иди мил человек, уже поздно и пора двери закрывать.
Иван кивнул головой.
- Спасибо Вам! – сказал он и пошел на выход. Нужно было что-то решать с Алешей.
Выйдя из здания больницы, он увидел, что во дворе разворачивалось такси. Иван свистнул, останавливая его.
- Довезете? – спросил он у таксиста.
- Садись, да мне уже в гараж пора, смена закончилась, - кивнул головой, - что? В больнице кто?
- Да! Знакомая, после операции, - ответил Иван, соображая, что он будет говорить мальчику, и вообще, что делать дальше?
Такси остановилось около дома, и Иван полез за кошельков.
Таксист глянул на него и улыбнулся.
- Я со своих денег не беру! – и он показал руку, на которой была наколка «ВДВ»
Иван тоже улыбнулся и пожал ему руку.
- Спасибо, брат! – сказал он, - ты мне подскажи, чего делать? Понимаешь, мальчонка один дома сидит, а мамку неожиданно увезли прямо из магазина по Скорой в больницу! Может, чего подскажешь? Своих- то у меня нет, и я вроде как, с детьми не общался в такой ситуации, а пацаненка жалко! Отца, я так понял, у него нет и бабок тоже! Один он и ему пять лет!
Водитель задумался.
- А ты знаешь, ты к соседям сходи! Здесь народ, как в деревне все про всех знают! – сказал он.
- Спасибо еще раз! – улыбнулся Иван, - пойду, попробую!
Такси уехало, а он глянул на соседский дом, и пошел к воротам.
Зайти просто так не получилось. Ворота были на замке, и на столбике была кнопка звонка.
- Ты поглянь, - хмыкнул Иван и нажал на кнопку.
Минуты через три на крыльцо вышла пожилая женщина.
- Кто там? – крикнула она.
- Пожалуйста, выйдите сюда, мне с вами поговорить надо, - ответил Иван.
Женщина подошла к воротам и глянула на Ивана через просвет в заборе.
- Чего хотел? – не очень приветливо спросила она.
- Вы извините, что так поздно. Я на счет ваших соседей, - сказал Иван, - там мальчик Алеша, он один дома, а его маму Любу отвезли в больницу, ей плохо стало в магазине и ее отвезли по Скорой! Вы помогите мальчику!
Ворота распахнулись.
- Как? Любашу в больницу отвезли? А что с ней? – у женщины были испуганные глаза, - а Алешка.. как же так-то? Что ж такое-то? – она сыпала вопросами, а Иван не знал, что ей и ответить.
- Вы главное, мальчишку к себе заберите, а то как же он один-то дома будет, он же еще маленький, - сказал Иван. – я бы сам к нему зашел, да только он меня не знает и напугается!
- Мда, это точно! – глянув на него, сказала женщина, - не мудрено, что напугаться можно! Бородищу отрастил, смотреть страх один, а ведь не старый еще! Вот что, пойдем ка вместе глянем! – она вышла из ворот и они пошли к воротам соседнего дома, – ты руку тут протяни, да надо штырь там вытащить, у меня руки короткие, я не смогу! – сказала она, показывая как это сделать.
Иван вытащил штырь, и она открыла ворота.
Подойдя к дверям дома, женщина постучала в окно.
- Алеша, сынок! – позвала она. В окне показалось заплаканное лицо мальчика, – двери открой! – попросила она.
- Мама меня закрыла, - прокричал Алешка и заревел.
- Не реви! Сейчас найдем ключи! – сказала женщина и полезла под крыльцо.
Открыв двери, женщина зашла внутрь и следом за ней Иван.
Алешка испуганно смотрел на Ивана.
- А я вот, как обещал, нашел твою маму, Алеша! – сказал Иван.
- Правда? А где она? – Алешка вытирал слезы со щек.
- Алешенька, пойдем ка к нам! – сказала женщина, - мама твоя немного приболела, и ты пока у нас поживешь! Пойдем! Ты, поди, голодный?
- Как заболела? Почему? – Алешка, ничего не понимая, переводил взгляд с женщины на Ивана.
- Ну вот брат, и так бывает, ты уж подожди ее! Ее полечат и выпишут! – сказал Иван, - поживи пока у..
- Вера я , - помогла ему женщина,
- Вот, у тети Веры , а там и маму выпишут! – сказал Иван, - а если что, то мы можем завтра к ней сходить!
Вера недовольно глянула на него.
- Пойдемте, - сказала она, взяла Алешку за руку и они пошли на выход.
Иван добрался до дома, когда стрелки часов показывали уже одиннадцать.
Он устало опустился на диван.
- Вот же история то.. – он улыбнулся. Он выполнил то, что обещал Алешке и это его радовало. – Надо завтра сходить, сказать Любе, что с Алешкой все хорошо!
На этот раз он уснул сразу и ему снился Алешка и еще….улыбающийся таксист.
Наутро он посмотрел по карте, как можно добраться на транспорте до той самой больницы и к своему удивлению узнал, что мимо их дома, по трассе ходит маршрутка, которая останавливается, прямо напротив больницы, и ехать до нее было не так долго, как ему вчера показалось.
Весь день Иван хозяйничал по дому, приготовил себе обед, потом сходил в магазин и, вспомнив реакцию на свою внешность Алешкиной соседки, улыбнулся и зашел в парикмахерскую. Он сел к единственному мужчине парикмахеру, который пообещал ему привести в порядок его бороду.
- С удовольствием займусь Вами, - сказал он, - бородачей ко мне не так часто заносит!
Ему привели в порядок его заросшую шевелюру, укоротили бороду и сбрили лишнее в лица.
- Да вы, батенька, не старый! – удивленно сказал парикмахер, когда лицо приобрело обновленный вид,- чего же вы себя так запустили то?
Иван смущенно улыбнулся, и глянув на себя в зеркало, вдруг увидел себя со стороны в своей одежке.
Он вернулся домой, и подойдя к зеркалу, долго и пристально рассматривал свое лицо освобожденное от густой поросли.
- Уже и забыл, какой я, - сказал он, разглядывая себя, - Мдааа! Не зря меня бабки бирюком прозвали! Хожу, как притюкнутый! Что-то я, и правда, одичал со всеми своими… - он так и не придумал, как это все назвать, а только нахмурился и пошел на кухню разбирать свои покупки.
Он собрал небольшой пакет в больницу, а потом пошел в комнату и достал новые джинсы и рубашку.
- Надо одеться, чтобы хоть людей не пугать, - сказал он сам себе. Оделся и глянул в большое зеркало.
На него смотрел высокий мужик с грустными глазами, но в новой одежке.
- Ну… хоть стал на человека похож! – хмыкнул он и достал коробку с новыми кроссовками, - сейчас еще вот ноги свои переобую и я готов!
Иван, накинул халат, и медсестра пошла, проводить его до палаты.
- Смирнова, к вам посетитель! – медсестра открыла двери и пропустила в палату Ивана, - только не долго!
Иван зашел и растерянно глянул на лежащих женщин.
- Вы ко мне? – просила одна их них, лежащая у окна слева.
- А вы Любовь Смирнова? – спросил Иван, подходя к кровати, - тогда я к Вам! – он пододвинул стул и сел рядом с кроватью, - вы лежите, и не волнуйтесь!
Перед ним лежала немного бледная, худенькая женщина с серыми глазами и забранными в узел русыми волосами.
- Вы кто? – Люба удивленно рассматривала высокого красивого, стильно подстриженного, мужика.
- Я? Меня звать Иван – сказал он, и дальше рассказал ей всю историю со звонком Алешки.
Люба слушала его, и все больше на ее лице было видно удивление. Когда Иван закончил рассказ, она тихо засмеялась, болезненно сморщившись и прижимая руку к животу.
- Ну, сын! Молодец! – сказала она, - так он сейчас у тети Веры?
- Да! Она его забрала, а я решил прийти и сообщить вам про него, чтобы вы не волновались, - сказал Иван и положил на тумбочку пакет, - это вам, тут фрукты и так по мелочи!
- Спасибо Вам, Иван! – уже серьезно сказала Люба, - а я вся извелась, не знала, кого просить… Алешке же сказала, что в магазин пошла, а тут этот аппендицит.. Телефон еще дома оставила, а номер соседки не помню! Вы мне сильно помогли! Да и Алешка мой сообразил позвонить.. – она глянула на Ивана, - вы уж простите, что вам такое выпало!
- Перестаньте! - смущенно сказал Иван, - мы на то и люди, чтобы помогать! Я сейчас доеду до вашего дома и скажу Алеше, что у вас все хорошо и если хотите, могу завтра его привезти.
- Правда? Это было бы здорово! – улыбнулась Люба, - я хоть увижу его и успокою! Мне тут еще неделю лежать, доктор сказал! Спасибо Вам еще раз!
- Пойду, а то медсестра мне сказала, что долго нельзя, - он встал, - вы главное, поправляйтесь! Я завтра приеду еще!
Он вышел с больницы и направился на остановку.
До улицы, где жила Люба было всего три остановки на троллейбусе.
Иван доехал до нужной остановке, и пройдя по улице подошел к дому, потом глянул в соседний двор.
Там, около ворот играл Алешка с мальчиком.
- Алеша! – позвал он. Алешка глянул через просвет между штакетников забора. – Алеш, это я! Я вчера приезжал к тебе! Помнишь? Я от мамы приехал!
Алешка взвизгнул, открыл ворота и выскочил на улицу. Он стоял и внимательно рассматривал Ивана.
- Что брат, не узнал? – Иван засмеялся, - я сам себя не узнал, когда бороду подстригли! Тебе от мамы привет!
- Правда? – и Иван вдруг увидел те же серые глаза и их выражение, как у Любы.
- Правда! – сказал Иван, - меня дядя Ваня звать. Я завтра приеду, и мы с тобой вместе поедем к ней!
Лешка подскочил к Ивану.
- Честно? Поедем? – он смотрел на него и улыбался.
- Честно, при честно! - засмеялся Иван. – ты телефон не забудь, мама просила принести его.
Вечером, когда Иван, лег на диван, то поймал себя на том, что лежит и улыбается.
Иван с Алешкой потом еще пару раз ездили в больницу к Любе, а когда ее выписали Иван приехал за ней на такси и отвез домой.
- Ну вот, вы и дома, - сказал он, - дома оно и стены лечат, так что, теперь все будет хорошо!
Они попили чай с пирожными, которые он купил по случаю выписки Любы и, потом распрощавшись он пошел на выход.
- Дядя Ваня, а ты к нам еще придешь в гости? – спросил Алешка, глядя на него мамиными серыми глазами.
Иван как-то беспомощно глянул на Любу.
- А что, Иван, приезжайте! – подхватила она слова сына, - у нас тут, как в деревне, лучше, чем в этих больших домах! Спокойно и тихо!
- Спасибо, за приглашение! – сказал смущенно Иван, - если получится, то приеду!
Он ушел и уже дома прикидывал, что в следующий выходной обязательно съездит.
Началась рабочая неделя.
В понедельник вечером, когда он возвращался с работы, бабки, сидящие около подъезда, в немом изумлении смотрели на него.
- Это что ж такое? Это наш бирюк, что ли? - сказала бабка Шура, - чего это с ним случилось то? Даже одежку сменил!
- Тебе, прям не угодишь! – хмыкнула баба Лена, - бородатый ходил в выгоревшей одежке, плохо! Мужик привел себя в порядок, вона одежку новую надел, а тебе опять не хорошо! Молодец Иван! Видать за ум взялся!
- Все одно, как-то подозрительно! – пробурчала баба Шура.
- А он, может вот влюбился, вот и переиначил себя! – подвела итог баба Лена.
- Да нууу! Кому он такой нужон! Мне вот тут сказали, что у него ногов нету! И что его жена бывшая кинула! Вроде как, он по мужской линии никакой! - сказала Шура и многозначительно глянула на Лену.
- А ты больше сплетни собирай! Ох, и поганый язык у тебя, Шурка! – баба Лена встала, - ты плети, плети, да знай меру, если ничего путем не знашь!
Квартира Ивана находилась на втором этаже и как раз над той самой скамейкой, где всегда сидели бабушки. Окно на кухне было открыто и Иван, случайно услышал эту перепалку бабушек.
Он возмущенно выглянул в окно, но там уже никого не было. Бабки вовремя ушли.
- Вот это я понимаю! Вот что значит, сплетни плести! – зло сверкнув глазами, думал Иван, - наплетут такого, что уму непостижимо.
Он сидел задумчиво около стола и перед ним остывал кофе.
Он вспомнил свою бывшую жену Аню, Анечку, Анютку.
Она была очень красивая, с большими голубыми глазами и тоненькая, как Дюймовочка. Как он ее любил, этого даже обсказать было невозможно.
Все парни училища завидовали ему, а она смотрела только на него.
Потом была свадьба и три года жизни.
За все это время у них так и не получалось родить малыша, и они оба сильно переживали.
Анюта бегала по врачам, потом он стал проверяться.
Сколько было надежд, сколько пролито слез.
Родители и его и ее сильно переживали за них, но все их потуги были напрасны. Аня никак не могла забеременеть.
После всех пройденных мук, доктор посоветовал им пройти анализы на генетическую совместимость.
- Это последнее, что может хоть что-то выяснить, - сказал он, - оно хоть не так часто бывает, но надо проверить.
А потом был приговор.
Оказалось, что их генетика никак не совмещалась, а значит, они никогда не смогут иметь детей. Это был, как удар грома в ясную погоду.
Аня плакала, а он, как мог, успокаивал его.
Выход был только один, развод.
Нужно было принимать кардинальное решение и ни он ни она не могли вслух сказать это. Брать кого-то из детского дома оба не хотели, тем более были оба здоровы, но вот так случилось , что не для друг друга.
Наверное, в мире есть что-то такое, чего мы понять никогда не сможем, и жизнь сделала все по-своему. Поступил приказ и Иван уехал в длительную командировку в горячую точку.
Именно оттуда он написал Ане письмо, что им нужно развестись, раз уж так вышло, и чтобы она устраивала свою жизнь и была счастлива.
Командировка продлилась полгода.
Он вернулся в пустую квартиру и после месяца передыха опять уехал. Не мог он находиться с той квартире, где был счастлив, где не было его Анечки.
Во время отпуска он съездил к родителям, все им объяснил, но они , видимо, так и не поняли, что это такое и почему это случилось, да еще с их сыном.
А дальше была еще одна командировка, потом еще, и вот из последней, его привезли, но уже в госпиталь.
Он лежал, смотрел на свои отрезанные ноги и не понимал, как дальше жить и вообще, зачем жить.
Спасла мама.
Она, как только узнала о случившемся с сыном, сразу примчалась в госпиталь и буквально вытащила его из депрессии.
Она сидела около него ночами, потом помогала, учиться опять ходить, подбадривала, много рассказывала о доме и смотрела на него такими глазами, что у Ивана сжималось сердце.
Он же видел, что случись, что с ним не поправимое, с ней случится что-то страшное.
- Мам! Я научусь, я тебе обещаю, и вообще, все будет хорошо! – обняв ее, сказал он.
- Сын! - она смотрела на Ивана, - поклянись мне, что ничего с собой не сделаешь, и будешь жить дальше! Ты сильный и у тебя все получится!
Ах, наши мамы! Они готовы подставить нам руки в любой беде и отдать жизнь за нас.
Когда его выписали он почти месяц жил дома у родителей., и уже когда он совсем поправился, уехал к себе в квартиру.
Он продал квартиру и купил себе маленькую квартиру вот в этой хрущевке в другом районе города, и устроился на фабрику слесарем.
Пенсия, пенсией, но сидеть дома на диване он не хотел. Руки были здоровые, ну а ноги, а что ноги, он уже спокойно ходил и даже не хромал.
Он стал замкнутым и молчаливым, еще и оброс бородой, получив среди мужиков кличку «Бирюк» за свою смурность, молчаливость и не улыбчивость.
А ему было все равно и на это прозвище, и на свою внешность, на то, что он носил, да и вообще на все.
Прошло два года, и однажды, он увидел свою Анечку, когда ходил за покупками в большой Универсам.
Он даже не прятался, все равно, она бы никогда не узнала его, в таком обличи, да еще и с бородой.
Он стоял и смотрел, как она, вместе с высоким мужчиной, садились в иномарку. На руках мужчина держал розовощекого малыша. Аня улыбалась и что-то весело рассказывала мужчине.
Иван отметил, что она еще больше похорошела, округлилась и это ей очень шло.
Ему скребануло по сердцу .
Машина уехала, а он все стоял и смотрел им в след.
В пору было бы напиться, но Иван никогда не баловался этим.
Он пришел домой, лег на диван, сердце гулко стучало, и из глаз выкатилась слеза.
Иван нахмурился, рассердившись на свою слабость, встал и пошел готовить обед.
- Главное, что она счастлива, - сказал он громко, - ты сам этого хотел!
Он сидел и все это вдруг опять вспомнилось.
А потом он вспомнил Любу с Алешкой, и улыбнулся. Мысль об Ане теперь почему-то не так больно царапнула его душу, а может, ему, и правда, пора было уже все это забыть.
Он пододвинул кружку с кофе взял с тарелки бутерброд и только собрался его съесть, как у него зазвонил телефон.
- Да! Я вас слушаю! – сказал Иван и тут вспомнил, что даже не глянул , кто ему позвонил.
- Иван, добрый день, - услышал он голос Любы, - я вас не сильно отвлекаю?
- Любаша! Добрый вечер! Нет, все нормально, - улыбаясь, сказал он, - я уже поужинал, и вот, сижу и жду, когда же вы мне позвоните!
- Шутите? – засмеялась Люба, - да мня Алеша заставил вам позвонить. У него в воскресенье день рождения и он боится, что вы не придете!
- Да вы что! Здорово! Я обещал, значит приду! Пускай не переживает! – сказал Иван, - это сколько ему натикало, шесть?
- Да! Мы уже вот такие большие и уже готовимся к школе и даже буквы уже все выучили! – смеясь, сказала Люба, - так вы приходите, мы вас ждать будем! Мне уже пирог заказал именинник!
- Ооо! На пирог, тем более приду! – тоже смеясь, ответил Иван, - давненько я пирогов не ел!
- А дома проблем не будет? – настороженно спросила Люба.
- Нет, не переживайте! Я живу один, так что ваше предложение о гостях прям в самый раз! – сказал Иван, - готовьте пирог!
- Тогда ждем, - сказала Люба и в трубке послышались звуки отбоя.
Иван нажал красную кнопку, положил телефон на стол и так и сидел с улыбкой на лице.
Всю неделю он гадал, что же такого подарить мальчишке шести лет.
Хотел спросить у мужиков, но стало как-то неудобно.
- Ладно! В пятницу получу отпускные и зайду в Универмаг, там отдел игрушек есть, девчонки мне что-нибудь посоветуют!
Он с понедельника уходил в отпуск и планировал навестить родителей и там пожить с недельку.
Они жили в этом же городе, только в другом районе, в частном доме, да и мама просила приехать и помочь им с ремонтом.
Получив отпускные, он зашел в магазин и купил Алешке большой радиоуправляемый танк.
В воскресенье к двенадцати часам он подошел к дому Любы.
- Хозяева! – крикнул он, стоя у ворот, - гостей ждете?
Алешка, видимо, ждал его. Он вылетел с веранды и бегом помчался к воротам.
- Ждали, ждали! – радостно закричал он и распахнул ворота, - здрасьте, дядя Ваня!
- Здорово новорожденный! – засмеялся Иван и протянул ему красивый большой пакет, - а это тебе, подарок!
Алешка заглянул в пакет и даже задохнулся от восторга и округлил глаза
- Вот это дааа! – тихо сказал он, потом подскочил и обнял Ивана, - спасибо! Это прям вот .. он такой классный!
- А он еще и радиоуправляемый! – сказал Иван, глядя на реакцию Алешки.
- Правда???? Ничо себе! – он схватил Ивана за руку, - пошли! Мама уже пирог на стол поставила, мы тебя ждем!
- А я что, единственный гость? – удивленно спросил Иван.
- А у нас никого больше и нет! Пацаны разъехались кто куда, но день рождения же, не отменишь? – сказал Лешка,- а так, нам пирога больше достанется!
- И то верно! - рассмеялся Иван.
Услышав разговор во дворе, на веранду вышла Люба.
- Ну вот, и гость, а ты боялся! – улыбаясь, сказала она, - ого! Тебе и подарок, какой большой принесли!
- Мама! Тут управляемый танк! Он такой классный! – затараторил Алешка.
- Так! Пойдемте за стол, у меня все уже готово! – она смотрела на Ивана, - вам чай или кофе?
- Любаш, а давай на «ты»! Я уж не такой и старый! – улыбаясь, сказал Иван.
- А я не говорила, что ты старый, просто вроде .. в общем, хорошо! – засмеялась она, - ну так, чай или кофе?
- Мне кофе и без сахара, - заходя в дом, сказал Иван.
Он зашел, снял кроссовки и Люба, глянув на его светлые носки, достала из шкафа тапочки.
- Надень, у нас пол прохладный даже летом! – сказала Люба.
- Не надо! – сказал Иван, и приподнял обе штанины. Люба глянула и слегка побледнела, – так что, мне не холодно! - И Иван улыбнулся.
- Проходи в зал, - сказала она, как-то растерянно, потом видимо, поняла, что среагировала слишком явно, улыбнулась, - я сейчас чайник принесу.
Внутри дома было три комнаты вместе с кухней, и на кухне еще и печка.
Алешка уже сидел в зале на полу и, достав танк, разглядывал его.
- Алеш, садись за стол, танком после будешь заниматься! – сказала Люба, занося чайник и стараясь не смотреть на Ивана.
Он сидел и грустно смотрел на нее
- Ну вот, и все дела, - думал он, - ладно! Ее тоже понять можно!
Алешка уселся за стол и улыбаясь смотрел то на маму , то на Ивана.
- Вы чего такие грустные? У меня же день рождения, - сказал он.
- И то верно! Мы пирог есть будем? – поддержал его Иван и пододвинул к себе кружку с кофе.
Люба как-то спохватилась. Отрезала большой кусок и положила Ивану на тарелку, потом отрезав второй, положила Алешке.
Иван посмотрел на нее, видя, что она как-то вся напряжена.
Он поднял кружку.
- За новорожденного!
- Урааа! – завопил Алешка и чокнулся с ним своей кружкой.
Люба тоже засмеялась и присоединилась к ним.
А дальше они ели пирог, нахваливали хозяйку и весело смеялись. Возникшая напряженность между Иваном и Любой , исчезла.
Они просидели за столом около часа.
Алешка ушел в свою комнату разбираться с подарком, а Иван, начал помогать Любе, убирать со стола.
Они вышли во двор и сели на скамейку, стоящую около дома.
- Хорошо у вас тут, - сказал Иван, оглядывая небольшой огородик, - как у моих родителей. У них тоже частный дом и также спокойно!
- А они тут, в городе, живут? – спросила Люба.
- Да! Только на окраине, в другом районе! Вот пошел в отпуск и собираюсь к ним, надо помочь с ремонтом! – сказал Иван, - а у тебя, это твой дом?
- Нет, что ты! – засмеялась Люба, - это тетушки, маминой сестры. Я пока училась в педучилище, жила с ней, а потом когда со мной вот это все случилось, тетя Лиза, меня отговорила делать что-то, и после этого и появился Алешка! Помогла мне поднять Лешку до трех лет и укатила жить к маме в деревню. К тому времени бабушка умерла, и мама там осталась одна! Сказала:
- Живи и поднимай сына, да не забывай приезжать к нам в гости!
Вот я и живу, верней мы с Алешкой живем. Летом, когда у меня, так сказать каникулы, потому что малышню из садика родители забирают и нас распускают, мы ездим к нашим бабушками в гости, а с сентября мы с Алешкой выходим на работу, он же у меня со мной в садик тоже ходит, только в старшую группу. Вот последний год, а потом в школу пойдет! – Люба замолчала и, глянув на него, опустила голову.
Иван краем глаза поглядывал на Любу и видел, что той что-то хочется спросить у него, и он даже знал что.
– Любаш, я понимаю, что я, может поторопился, показав тебе свои ходилки, но я просто не люблю юлить… я бывший военный и это просто отзвук от той службы! – сказал он и посмотрел на нее, - Это было давно и я, сама видишь, обыкновенный мужик и живу и работаю, и хожу и могу даже бегом пробежать!
Люба сидела и не знала, что сказать.
Иван встал.
- Ладно! Спасибо тебе, за угощение, пойду я! – сказал он.
Люба встала и пошла, проводить его до ворот.
Когда он вышел за ворота, она вдруг остановила его.
- Вань, ты прости меня, просто для меня это было немного неожиданно! Не сердись! Если хочешь, я потом тебе позвоню! – сказала она – а вообще, приезжай, когда вернешься от родителей!
Иван как-то облегченно выдохнул.
- Хорошо! Ты звони! А я, как прикачу от родителей, позвоню и приеду! – сказал он, махнул ей рукой и пошел вдоль улицы на остановку. Он шел, а внутри его все ликовало. – Значит, все не так плохо, как я подумал!
Он ехал в маршрутке и вдруг вспомнил давний разговор с мамой, когда он только устроился на фабрику и приехал к ним на выходные.
Она выслушала его и, глянув на его заросшее бородой лицо, выцветшую полевку, села напротив и глядя ему в глаза, как-то горестно улыбнулась:
- Ванюш, когда ты уже проснешься? Живешь, как во сне! Плывешь по течению и совсем забыл, что жизнь-то она бурлит и течет вперед! Проснись, сын!
Он тогда удивленно посмотрел на нее, но так ничего и не понял. Он же живет, работает и вроде у него все нормально.
Он, только сейчас, вдруг понял смысл ее слов.
- И правда, чего это я застрял? Залез в эту хрушевку, живу среди стариков, а жизнь она ведь, и правда, бурлит! Мне же не шестьдесят, чтобы сидеть с ними на скамейке и обсуждать окружающих! – он сидел, думал и улыбался, - надо все коренным образом поменять! Точно! Я же механик и хорошо разбираюсь в машинах! Почему фабрика? Меня же парни звали в автосервис .. а я… я тогда отказался! Проснуться надо! Мама была права!
Он вышел на своей остановке и пошел к своему дому.
На скамейке, как обычно сидели бабушки.
Увидев его, все переглянулись, и замолчали. Видно было, что опять обсуждали его.
Иван подошел к ним и поздоровался.
- Добрый вечер, сударыни! – сказал он, улыбаясь, потом глянул на бабу Шуру, - баб Шур, у меня, и правда, нет ног! Вот! – И он приподнял штанины джинс, - Война она такая, и так случается! Но это мне не мешает быть обычным мужиком в полном смысле этого слова! А бывшая жена меня не бросала, а просто я ее отпустил! И так в жизни тоже бывает! И вообще, я не Бирюк, и если я не сижу с мужиками, не пью пиво и не гоняю домино, это не повод прилеплять ко мне всякие прозвища! И вообще, если вам что-то интересно узнать обо мне, вы спросите меня, а не сочиняйте небылицы, – он развернулся и пошел к подъезду.
Когда он ушел, баба Лена встала, глянула на подругу.
- Получила! Вот и думай, что говоришь! – и ушла.
Остальные бабульки как-то потихоньку тоже разошлись.
- А чего я-то? – пробурчала баба Шура, удивленно глядя , как уходят ее подружки по скамейке, - чего ? Ну и вот.. – и тоже пошла домой.
Иван, вечером позвонил парням и договорился заехать к ним в автосервис поговорить, и наутро уехал к родителям.
Прошло время, оно летит быстро.
Иван теперь жил почти около центра города в трешке вместе с женой Любой, сыном Алешкой и маленькой Наташей.
Он уволился с фабрики и теперь работал у своего знакомого в автосервисе.
Как-то, перед Новым годом, он привез все семейство в большой магазин за покупками.
Нужно было приготовиться к празднику, тем более, они ждали приезда Любиной мамы, и тетки из деревни в гости, да и родители Ивана обещались прийти. Наташа уснула пока они ехали и Люба с Алешкой ушли за покупками, а Иван остался с дочкой в машине.
- Любаш, вы потом корзину сюда вывезите, и я выгружу покупки в машину! – сказал он и вышел из машины подышать воздухом. Заглянул в окно, глянул на спящую дочку и улыбнулся.
Он стоял, ждал своих, и тут увидел ту самую иномарку, в которой он видел Аню.
Машина только подъехала и Аня с маленьким мальчиком и мужем вышли из машины.
Аня мельком глянула в его сторону и вдруг удивленно подняла брови, что-то сказала мужу и пошла к Ивану.
- Привет, Ванюш! – сказала она, подойдя и оглядывая его.
- Привет, Анюта! – сказала Иван, - смотрю, тоже готовитесь к празднику, за покупками приехали?
- Ну да, приехали, - сказала Аня, - а ты хорошо выглядишь! А ты тут…
- А я, своих жду! Жена с сыном пошли за покупками, а дочка уснула, а будить не стали! Пришлось мне тут остаться! Да там и без меня разберутся! Мое дело привезти! – он улыбнулся.
- Значит, у тебя все хорошо? – спросила Аня.
- Да! Все просто замечательно! – сказал Иван, - а ты как?
- Да у меня тоже все нормально! – сказала Аня, - ладно! Рада была с тобой встретиться! С наступающим, вас всех! – и она побежала к мужу.
Иван стоял, смотрел ей в след, и ни один нерв у него не дрогнул.
- Отболело… - сказал Иван, и тут в окне машины появилось заспанное личико Наташи.
- Пап! – захныкала она.
- Ооо! Проснулась! – открывая дверь, сказал Иван и взял ее на руки, - пойдем маму искать?
- Подем! – сказала Наташа и обняла его за шею.
Вот такая история
Автор: Татьяна к
____________________________________
На этот пост очень приветствуются ваши реакции. По желанию, конечно 💛 но мне будет крайне приятно за обратную связь 💌
Спасибо за внимание!
Фильтр
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
Истории из жизни. Не пропусти.
Все материалы взяты из открытых источников в интернете. Все права принадлежат их создателям.
Если Вы автор, напишите нам для указания авторства или удаления.
Скрыть информацию