Истории, которые влияют на нашу жизнь!

- Ну и пусть! Пусть слышат! Вам дороже ваша репутация, чем единственный ребенок вашего сына? К чертям собачьим такую щепетильность! Кому она нужна?! Молодая светловолосая женщина закрыла на мгновение глаза, сделала глубокий вдох-выдох, а потом развернулась и застучала каблучками по асфальту, не оглядываясь на свою, теперь уже точно бывшую, свекровь. Что ж… Насильно мил не будешь! Если у Галины Ивановны так и не проснулись толком родственные чувства к ее внуку, то что может поделать Ольга? Заставить полюбить Максима? Умолять бабушку прийти и навестить внука в больнице, где он провел уже немало времени, а впереди у него еще столько же, если не больше? Не хочет – не надо! Она и ее любимый сын, муж Ольги, и так уже сделали все, что могли! Ольга свернула за угол дома и остановилась, тяжело дыша. Здесь можно было сжать кулаки и даже покричать немного, чтобы освободить свою душу от обиды и злости. Нельзя с этим к сыну… Ему и так плохо… Да и какая польза, если Ольга будет винить всех и вся в том, что случилось? Ведь доля ее вины в этом тоже есть… Не отпусти она ребенка на дачу к бабушке, где намечалось празднование ее юбилея и сообрази вовремя, что муж точно не станет разыгрывать из себя трезвенника и ему может прийти в голову безумная затея – отвезти ребенка в город, и Максим не лежал бы сейчас, прикованный к кровати! Она виновата не меньше, чем бабушка и отец мальчика. Один решил сесть за руль, усадив в машину сонного сына, а другая не остановила, решив, что ребенку не место в пьяной компании, хотя до юбилея очень настаивала, что Максим присутствовал на празднике. Ольга достала из сумки платок и вытерла слезы. Все! Хватит! Побуянила, и будет! Нужно взять себя в руки. Мама говорила, что от сожалений да обид ничего хорошего не бывает. Только тьма в душе. А Ольге это совершенно не нужно. Бывшего мужа больше нет… И винить его, конечно, смысла нет никакого. Он заплатил самую дорогую цену за свою глупость. Это просто чудо, что в той груде металлолома, в которую превратилась его машина, нашлось крошечное место, оставшееся неповрежденным, и ее сын жив, благодаря этому. Да, пострадал позвоночник и ноги, но голова осталась целой. И это чудо, учитывая то, что она увидела, когда примчалась на место аварии. - За все благодари, Олюшка! За каждую мелочь в этой жизни! Живы-здоровы? И слава Богу! Многие и того не имеют! Мама Ольги, которая пережила столько, что хватило бы на десятерых, знала, о чем говорит. Когда-то ее, совсем крошечной, достали из-под завалов дома в Спитаке. А через несколько часов достали живой и почти невредимой ее маму. Сломанная рука не в счет. Глава семьи, который был в командировке в это время, чуть с ума не сошел от радости, когда узнал, что его жена и дочь живы. Забрав их, он уехал из родного города, от которого остались лишь руины, но никогда даже словом не обмолвился о том, что ему пришлось пережить, пока он разбирал завалы и искал хоть какую-то информацию о своих. А потом было страшное время, когда человеческая жизнь не стоила почти ничего. И Олин дед, у которого был свой бизнес, падал и вставал неоднократно, иногда даже не зная, проснется ли утром. Он, как мог, старался обезопасить свою семью, но даже самым сильным и богатым в то время иногда это было не под силу. И маму Оли похитили, чтобы надавить на ее отца и заставить его отдать все, что он имел... Спасло ее только то, что даже среди людей, которые иногда теряют всякий человеческий облик, всегда найдется кто-то, для кого жизнь – это ценность и у кого есть понимание, что отнимать ее просто так – это грех. Один из охранников черноглазой смешной девчушки не побоялся рискнуть всем и сделал так, чтобы она вернулась к отцу целой и невредимой. Спустя годы этот человек позаботился и об Ольге, когда она осталась совсем одна, потеряв родителей. Дядя Слава… Так она его называла. И пока он был рядом – бояться Оле было нечего. Вячеслав Егорович был ближайшим другом и партнером ее отца. И, хотя бизнес отцовский особого дохода не приносил, и Ольга его со временем и вовсе продала, по совету все того же дяди Славы, это никак не сказалось на их отношениях. - Ты, Олька, теперь обеспеченная невеста. Может, и не велико богатство, но кое-что все-таки есть. А потому, когда будешь жениха выбирать, имей в виду, я проверю, что за тип! Я твоему отцу и маме слово дал, что присмотрю за тобой, если что. - Знаю. - Есть кто на примете? - Пока нет. Но надеюсь, появится. Дядя Слава не успел дать свой совет Оле. Его не стало за год до ее знакомства с отцом Максима. Но она накрепко запомнила наказ своего крестного, который твердил, что все ее должно остаться при ней. А потому, когда встал вопрос о расширении жилплощади, родительскую квартиру Ольга продавать отказалась наотрез. - Но почему, Оленька? У вас же семья! – недоумевала свекровь. - Да, разумеется. У нас семья. Но я обещала. А слово свое я привыкла держать. К тому же, мы можем сдавать эту квартиру и взять кредит на покупку новой. Так будет лучше, на мой взгляд. - Не понимаю! Зачем влезать в долги, если есть прекрасное жилье, которое можно продать и приобрести что-то другое? Получше. Ольга была безмерно рада сейчас, что не послушала тогда никого, кроме себя. Теперь ей есть, куда идти с ребенком. Ведь из квартиры, купленной в браке, ей теперь придется уйти. - Оль, мы оформим квартиру на мою маму. Она дает часть денег на ее покупку. И так будет выгоднее для нас с тобой. - Интересно, чем это выгоднее? – Ольга не понимала, чего хочет от нее муж. - Ты же не собираешься спорить по этому поводу? Мы – семья! И нужно доверять друг другу! Ты в декрете и кредит сейчас ляжет полностью на мои плечи, а мама готова нам помочь! Разве это плохо? - Ну почему же? Хорошо, конечно. Если ты считаешь, что так будет лучше… - Да, считаю! Ольге не хотела ссориться с мужем, а потому приняла эти условия. Откуда ей было знать, что всего через полтора года после этого разговора, она застанет супруга дома с любовницей? И придется сильно постараться, чтобы не скатиться в истерику и, хотя бы попытаться выстроить отношения так, чтобы Максим общался с отцом и бабушкой. На это ушло немало времени, но результат был. Максим проводил время с отцом, который не раз предлагал Ольге сойтись снова и сделать вид, что ничего не было. Все его аргументы сводились к тому, что грех разрушать семью на пустом месте, а мужчины все полигамны. Но Ольга не готова была снова доверить свою жизнь этому человеку. - Если бы я еще и Максима ему не доверяла… - Ольга не сразу поняла, что произнесла эти слова вслух. Какая-то женщина, проходящая мимо, удивленно посмотрела на нее, покачала головой и пошла дальше, а Ольга все-таки выдохнула. Нельзя скатываться в злобу и ненависть! Нельзя! У нее никогда не было особого взаимопонимания со свекровью, но с Максимом та всегда помогала, если Ольга просила об этом, да и вообще любила мальчика. Такое не спрячешь. А если так, значит сейчас в ней говорит боль и вина за все, что случилось. Ведь Ольга точно знала, что свекровь приходила в больницу к Максиму и не раз. Но в палату, почему-то не заходила, ограничиваясь беседой с врачами. И возможно, теперь тоже нужно будет время, чтобы все наладилось? Как тогда… После развода… Отец, да и дядя Слава, всегда учили Ольгу, что ломать – не строить. И далеко не все люди эту истину познают в нужное время. - Нужное время… - пробормотала Ольга, спеша к остановке. – Когда оно наступит? Помощь-то нам с Максимом нужна уже сейчас! Но ныть она не привыкла. Не в ее характере было долго страдать по поводу или без оного. Упала – вставай! Иди дальше! Не останавливайся! Никто и никогда за тебя не сделает того, что можешь только ты! У нее есть сын… А у Галины Ивановны его больше нет… - Злость – плохой советчик! – словно услышала за спиной слова дяди Славы Ольга и даже обернулась, чтобы посмотреть, не идет ли он за ней, незримый и тихий, каким был всегда, охраняя ее не хуже ангела-хранителя. - Я помню… - прошептала Ольга и окончательно успокоилась. Пусть все идет, как идет. У нее столько забот, что позволить себе зацикливаться на обиде, пусть бы даже и праведной, попросту нельзя. Риелтор, который ждал ее у дома родителей, уже начал терять терпение. - Простите, пожалуйста, - Ольга распахнула дверь в подъезд. – Надеюсь, вы не долго меня ждали? - Не особо. Я тоже опоздал, - улыбнулся ей риелтор. – Что ж, давайте работать? Времени, как я понимаю, у нас не очень много. - Да. Я должна успеть уладить все с переездом до того, как сына выпишут из больницы. - В таком случае – начнем! Квартиру родителей Ольга продала довольно быстро. Куда больше времени ушло на то, чтобы найти вариант, который бы ее устроил. Она уже знала, что Максиму предстоит долгий период реабилитации. И врачи разводили руками на ее вопрос о том, сможет ли он вообще когда-нибудь встать на ноги. А потому, нужно было сделать так, чтобы у мальчика была возможность гулять хотя бы в коляске. А это было попросту невозможно в том доме, где находилась квартира Олиных родителей. Бывший старинный особняк в самом центре, с высоченными потолками и просторными комнатами, не был оснащен лифтом. А спускать каждый раз сына вместе с коляской с четвертого этажа, Ольге было попросту не под силу. Риелтор, который помогал ей с продажей родительской квартиры, расспрашивая о том, какое именно жилье она хочет приобрести взамен, лишних вопросов не задавал. Но уже через некоторое время перезвонил Ольге и сказал, что нашел вариант, который, возможно, ее устроит. - Первый этаж. Рядом парк. Зеленый район, где все рядом. И школа, и поликлиника. А еще… Вы уж простите, что так прямолинейно, но я немного в курсе вашей ситуации. Там, неподалеку, прекрасный реабилитационный центр. Вам не придется тратить время на дорогу и куда-то ездить. Достаточно будет прогуляться пешком с коляской через парк. - Вам когда-нибудь говорили, что вы гений? - Регулярно, - в голосе риелтора было столько участия, что Ольга ущипнула себя, чтобы не разреветься. – Когда вы готовы посмотреть этот вариант? - Да хоть сегодня! - Прекрасно! Тогда, жду вас! Адрес пришлю. Квартира, просторная и светлая, Ольгу полностью устроила. - Здесь можно будет легко сделать небольшую перепланировку и расширить проемы. Единственный минус – в подъезде нет пандуса. - Ну это не самое страшное! – Ольга прошлась еще раз по комнатам и кивнула. – Беру! Как же она ошибалась! Уже переехав в квартиру и забрав Максима, Ольга поняла, что не учла одну составляющую, необходимую для того, чтобы тебя услышали те, от кого зависят удобства в доме, где тебе предстоит жить. Бюрократия. Противное, липкое словечко, известное всем и каждому. Конечно, Ольга и раньше сталкивалась с нею. Но все эти случаи ни в какое сравнение не шли с тем, с чем пришлось иметь ей дело теперь. Установить пандус оказалось почти нерешаемой задачей. Требовалось какое-то немыслимое количество бумаг, согласований и прочего, прочего, прочего, для того, чтобы установить конструкцию, которая помогла бы ее сыну не сидеть в четырех стенах. Максиму становилось все лучше, и врачи в реабилитационном центре осторожно начали говорить о том, что есть вероятность, что когда-нибудь он все-таки встанет. Но для этого нужно много работать. И Ольга старалась, как могла, почти каждый день посещая с Максимом нужные занятия, но это стоило ей таких сил, что к вечеру она просто не чуяла под собой ног. Помощи ждать было неоткуда. Галина Ивановна не объявлялась, хотя на счет Ольги регулярно поступали деньги от нее. Поначалу Ольга хотела было отказаться наотрез от этой помощи, но потом решила, что она не имеет на это права, ведь все, что перечисляла ей свекровь, предназначалось Максиму. Кто-то сказал бы, что так Галина Ивановна пытается замолить свои грехи, но Ольга была далека от подобных мыслей. Ей попросту было не до того, чтобы судить кого бы то ни было. Имелись проблемы посерьезнее. Помог ей, как это ни странно, случай. Как-то поутру она выволокла на крыльцо коляску Максима и собралась было уже идти за сыном, как услышала за спиной чей-то голос: - Вам помочь? В первый момент Ольга дернулась, испугавшись, а потом сообразила, что уже долгое время не слышала этих, таких простых и нужных ей, слов… Мужчина, что стоял у нее за спиной, был колоритен. Невысокий, даже приземистый, словно крепкий пенек, он похож был на карикатурное изображение старичка-боровичка из детской сказки. Окладистая борода и маленькие внимательные глазки дополняли картину, и Ольга чуть не прыснула, когда он совсем по-стариковски покачал головой и проворчал: - Такая маленькая, а уже такая сильная! Куда это годится?! А женщиной быть когда? – он подвинул коляску, освобождая себе путь, и протянул Ольге руку. – Василий Матвеевич меня зовут. Будем знакомы! Ольга осторожно пожала его руку и все-таки кивнула в ответ на нетерпеливое: - Помочь, что ли? А то я на работу опоздаю. Максима Василий Матвеевич вынес из квартиры легко, словно пушинку. - Что ж ты такие тяжести сама таскаешь? – спросил он, усаживая мальчика в коляску. – Мужик твой где? - А нет его у меня. - Мать-одиночка, что ли? - Можно и так сказать, - улыбнулась Ольга. - Ясно. А чего пацана на руках таскаешь? - Пандус – это очень сложно… - Что ж тут сложного? – удивился новый знакомый Ольги. Ольга нахмурилась. - Долго объяснять. Мы уже опаздываем. - А ты покороче. - Если коротко, то волокиты много. Я уже долго бегаю, а воз и ныне там! - Понятно… - протянул задумчиво Василий Матвеевич и протянул руку Максиму. – Вот! Мужик растет! Рукопожатие именно такое, как надо! Не то, что у тебя! – легко перешел он на «ты» с Ольгой. – Как птичка лапкой тронула! Ладно! Бывайте! Вечером увидимся! Ольга не успела ничего сказать в ответ. Она перехватила поудобнее ручки коляски, а когда подняла голову, нового знакомого уже не было рядом. Тем вечером так никто и не пришел. Она убрала со стола свой фирменный яблочный пирог, поиграла с Максимом в шахматы, и легла спать. А утром, чуть свет, они ушли на долгую прогулку, которую иногда позволяли себе по выходным, и вернулись домой только к вечеру. Открыв дверь в подъезд, Ольга не сразу поняла, что изменилось. А когда разобрала – ахнула. Новенький пандус был пристегнут к стене специальным замком. Ольга долго разглядывала странную конструкцию, явно сделанную не теми организациями, в которые она обращалась. - Нравится? – Василий Матвеевич подкрался так незаметно, что Ольга подпрыгнула от неожиданности и завизжала словно девчонка, чем очень повеселила Максима. - Что ж ты так орешь-то?! – демонстративно поковырял в ухе Василий Матвеевич. – Я соседей вчера полдня уговаривал, чтобы они позволили мне эту штуковину смастерить. А ты кричишь! Решат еще, что тебе не понравилось! - Можно, я вас расцелую? – Ольга, не дожидаясь разрешения, обняла Василия Матвеевича. – Господи! Как вы это сделали?! - А что тут сложного? Две доски да пара железок, - смущенно пробормотал Василий Матвеевич. – Я же сварщик. А тут работы на полчаса. Мужики пособили, а то дольше бы провозился. - Сколько я вам должна? - Обидеть меня хочешь? – в голосе Василия Матвеевича прорезалась сталь. - Нет! Что вы! – Ольга испугалась, что сосед и впрямь обидится. – Как мне вас благодарить? Вы же не представляете, какое дело для нас с Максимом сделали! - Чаю нальешь старику? - И пирогом угощу! Для вас и пекла. А вы вчера не пришли. - Не рассчитал немного время. Не думал, что кое-кого уговаривать придется. Так завязалась эта странная, но очень крепкая дружба. Василий Матвеевич приходил вечерами и Максим учил его играть в шахматы, а Ольга, развесив уши, слушала, как гость рассуждает о политике и литературе, иногда поражая ее почти энциклопедическими познаниями в том или ином вопросе. - Откуда вы столько знаете?! - Читал много. Время позволяло, - уклонялся от прямого ответа Василий Матвеевич. Ольга понимала, что он не хочет говорить об этом, и не торопилась с расспросами. Захочет – расскажет сам. Но вскоре она немного пожалела о том, что не услышала некоторые факты из биографии Василия Матвеевича от него самого. - Оля, подожди! – окликнули ее как-то во дворе, и невысокая, чуть полноватая женщина, которую Ольга иногда встречала, выходя в магазин, догнала ее у подъезда. – Уф, запыхалась… Бежала за тобой от самого супермаркета! - Зачем? - Чтобы спросить тебя, знаешь ли ты, кого привечаешь? - В смысле? - Васька-вор к тебе ходит? Что-то зачастил. С пандусом – это он хорошо придумал. Но ты его гони от себя в шею! Поняла? Уголовник он! Знала ты об этом? У Ольги было всего мгновение, чтобы сообразить, как лучше ответить соседке. - Да. Знала. Женщина ахнула. - Ты что?! Как ты можешь так спокойно об этом говорить?! А если он тебя ограбит?! - Если найдет, что брать – пусть грабит. У меня всего богатства – сын. А его, если кто и украдет, то через минутку вернет и еще приплатит, чтобы назад этого шалопая взяли. Я могу идти? - Иди… - соседка удивленно проводила Ольгу взглядом. Но той было уже не до соседки. Ольга думала, как задать Василию Матвеевичу тот вопрос, который теперь беспокоил ее. Долго ей ждать этой возможности не пришлось. Тем же вечером сосед пришел, как обычно, и принес Максиму подарок. - Ноутбук?! Василий Матвеевич, это уже слишком! – Ольга покачала головой, погрозив пальцем расстроившемуся было Максиму. - Почему это? - Слишком дорогой подарок! – она хотела было задать свой вопрос сразу, но передумала. Однако, Василий Матвеевич, похоже, читал ее, словно открытую книгу. - Думаешь, не украл ли я его? – усмехнулся он, подмигнув Максиму. - Что вы такое говорите?! – расстроилась Ольга. - Знаю я, что ты сегодня с Лидой пообщалась. Она – ничего. Тетка добрая. Но очень уж любит свой нос в чужие дела совать. Правду она тебе сказала. Сидел я. Как по малолетке загремел, так и ходил туда, как на работу, без малого десять лет. А потом решил, что хватит. У меня там времени много было. И учителей хватало. Быстро объяснили мне, чем дело кончится, если я дальше продолжу такую жизнь вести. Сложно мне было. Не скрою. Но я сдюжил. Ту дверь за собой закрыл и ключ от нее выбросил, а другую открыл. И профессию получил, и работу нормальную нашел. Семьи не сложилось – тут спорить не стану. Моя недоработка. Не встретил я хорошую женщину, с которой захотел бы жизнь свою непутевую связать. А абы с кем… Не про меня это! Так что, на твой вопрос, который ты мне не задала, ответить я могу спокойно. Не крал я эту машинку. Купил. В коробке чек из магазина. Можешь проверить. Пусть мальчишка учится! А ты – не спорь! Я, может, это больше для себя делаю! Всегда мечтал, чтобы у меня сын был, а, вот, не случилось. А твой Максим мне нравится. Хороший парень. Правильный. Что скажешь? Мне уже на выход? Или можно погостевать еще? Ольга глянула на сына и махнула рукой: - Куда это вы собрались? Ужин на столе! Спустя два года Максим все-таки встанет на ноги. И пусть это будут робкие, очень неуверенные шаги, но Василий Матвеевич будет реветь не хуже Ольги, глядя, как мальчишка, который заменил ему сына, осторожно ступает по дорожке возле дома, держась за мамину руку. И соседи, наблюдая за тем, как Максим будет отрабатывать положенные ему упражнения во дворе, примолкнут, поняв, наконец, то, что Ольга поняла почти сразу, как только познакомилась с Василием Матвеевичем. Неважно что у тебя осталось за спиной. Важно то, что ты видишь перед собой. И пусть твоя биография далека от идеала и гордиться в ней почти нечем, но всегда есть шанс сделать что-то такое, за что люди скажут тебе спасибо, а мальчишка, мечтой которого будет поиграть в футбол на стадионе, рассмеется открыто и весело, когда ты принесешь ему мяч и скажешь: - Ну что, герой? Айда, в футбол сгоняем? - Дядя Вася, я не могу. - Кто сказал?! Тебе говорили, что и ходить ты не сможешь! Врали? Как есть, врали! Открыта твоя дверь! Вперед! Все у тебя получится!© Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👍

- Ой, нет! – залепетала Нина Петровна, - Ника у вас девочка шустрая, я с ней не управляюсь. Я уже твоей сестре обещала посидеть с детьми, а их двое. Альбина и Виктор переглянулись: зря обратились, она никогда не соглашается посидеть с внучкой. Но Виктор решил настоять. - Вот и отлично, веселее будет девчонкам и Арсению. - Ага веселее, ваша Николь скачет как хорошая кобыла по всей квартире, а эти за ней повторяют. Мне потом соседи высказывают. - Мам, о чём ты говоришь? Николь 3, дети Веры старше. Может, это они показывают и учат Николь? - Вот ты не сидел с ними, не знаешь, - отнекивалась мама. Альбина взяла мужа за руку под столом и сжала покрепче. - И ты не сидела с Ники. - И не оставлю пока! Подрастёт, тогда можно, а сейчас у меня давление, мне тоже хочется отдохнуть. Маленькая Николь, сонная, уже глубокий вечер, сидела у папы на руках и слушала взрослых, не понимая, о чём они спорят, но несколько раз хотела остаться у бабушки, особенно когда приезжали Марина и Арсений - двоюродные брат и сестра. Ей хотелось играть с ними, рисовать, собирать конструктор, но родители уезжали и её забирали. *** - Я же говорила, она не согласится, я просила её пару раз по телефону. - Я думал, она мне не откажет, дети сестры у неё неделями живут. - Это твоя сестра, а это мы, - вздохнула с горечью Альбина, - не ругаться же из-за этого. - Да, но как ты завтра с Николь будешь мотаться по городу в такой мороз. - А что поделать. Я сейчас напишу Наташке, она не откажет. - Не поздно? - Нет, мы и позже переписываемся, Сашка у неё долго не спит, к тому же они ровесники с Николь. Альбина набрала подруге и попросила приютить дочку хотя бы на полдня, пока она решит свои вопросы. - Какие проблемы?! – весело ответила Наташа, - хоть на целый день, да хоть с ночёвкой, моему Сашке всё веселее, и я смогу что-то сделать, пока они играют. Подруга никогда не отказывала Альбине и та, тоже с удовольствием соглашалась посидеть с её сыном, если надо. Семьями дружили ребята, частенько бывали друг у друга в гостях. Виктор сразу забыл об отказе мамы, главное, что всё устроилось и супруге завтра не придётся с ребёнком мотаться из одного места в другое, а остальное наладится со временем. Не наладилось. У Альбины с Виктором через год родилась вторая дочь, родители были рады, но девочка была беспокойной, ночами плохо спала, постоянные сыпи, колики, много капризничала, засыпала только на руках. Альбина изматывалась, с ног валилась. Виктор помогал ей после работы, чтобы она могла немного отдохнуть. но старшая Николь требовала к себе внимания после детского сада, отдыхать не получалось. Сестра Виктора родила чуть раньше третьего, разница между детками полгода и вскоре вышла на работу, едва исполнилось 9 месяцев малышу. Оставляла малыша с мамой каждый день. Виктора это задевало. В последний раз сестра оставила маме всех троих и улетела с мужем в Стамбул, на неделю. - Альбин, меня отправляют на три дня в командировку. Справишься? – спросил Виктор, понимая, как трудно ей будет. - Да, - качала она на руках маленькую Еву, - куда деваться. Жаль, что моя мама рано ушла, думаю, она бы мне здорово помогла, - вымученно улыбнулась она, расхаживая из стороны в сторону. - Давай я своей позвоню, пусть хоть Нику возьмёт. Блин, прямо на выходные, очень неудобно получилось, но надо ехать. - Нет, нет! Твоя мама ни за что не согласится. Скорее всего, у неё и твои племянники будут. Не надо. - А я говорю, надо! – злился Виктор, - может она хоть раз нам помочь, а не только Вере. - Вить, - перекладывая малышку в кроватку, жена грустно посмотрела на него, - Николь никогда не была у нас гиперактивным ребёнком, ты знаешь, дело не в этом. Арсений куда шустрее, а балованный какой? Папа его очень избаловал, он не знает границ, и бабушка в попу дула, пока второй пацан не родился. - А в чём же? - Да не в чём! Просто дети Веры - это любимые внуки, а наши… - Мои дети не такие? - Я не знаю, - прилегла она рядышком на кровать, утомлённо зевнула и отвернулась набок, - у меня нет сестры, да и мамы тоже, судить не могу. Не надо нарываться на скандал, справимся. - Нет, я позвоню! - Ну звони, - сквозь сон ответила ему Альбина, - только себя раздраконишь. Виктор взял телефон и вышел. Набрал маме, несмотря на то, что уже 9 вечера, Николь уснула на диване перед телевизором с мультиками. Он был настроен решительно, просить не собирался. - Мам привет. Я привезу завтра утром Николь. - Привозите и сами приезжайте, тем более, я давно не видела Еву, она, наверное, уже большая, - добродушно отвечала Нина Петровна. - Да, ей четыре месяца, но мы не сможем. Я уезжаю в командировку, Альбина с малышкой останется дома, Ева подкашливает. - Ой, нет! Я с ними повешусь. Вера уже привезла Марину и Арсения. - Но мама… - Вить, пожалей хоть ты меня! - Интересно, а Вере ты хоть раз об этом говорила? Её дети каждые выходные у тебя. - Виктор, что ты начинаешь, как маленький, ей-богу! Вера работает, а Альбина в декрете сидит, не сравнивай. - Я не маленький и всё вижу, одного только понять не могу, почему её дети тебе родные, а мои тебя напрягают. Ты, когда была у нас в последний раз? Когда видела Еву? - А почему я должна приезжать? У вас своя семья, своя жизнь! Вы для кого их рожали? Для меня? Он хотел опять напомнить про племянников, спросить, сестра кому их рожает, но понимал, выглядеть это будет по-детски глупо. Сын положил трубку, отнёс старшую дочь в её комнату. Вернулся в спальню, Ева начала канючить в кроватке, он взял её на руки и стал качать, заодно и сам успокоился. Разговор с мамой его разозлил, сначала он мысленно представлял, как привезёт завтра утром внучку и оставит ей, не выгонит же она её, но глядя на свою младшенькую, буря в нём постепенно утихала, и он уже считал эту затею дурацкой. - Что мама сказала? Ты звонил ей? – спросила Альбина утром, собирая его в дорогу. - Нет, поздно было. - Вот и правильно. Там уже дети Веры. - С чего ты взяла? – уныло посмотрел на неё муж. - Я видела в ВК, у неё в статусе. Они собирались куда-то на выходные. Кажется, без детей. - Вот как… - Ага, - в прекрасном настроении Аля делала кофе, она выспалась, да и дети ещё не проснулись, пусть поспят. Такое счастье часик, полтора побыть в тишине, одной или вдвоём с мужем. – Оба счастливые такие на видео, уже в дороге. Сейчас модно быть многодетной и успешной в соцсетях. - Ничего, мы тоже куда-нибудь съездим. Я вернусь и обязательно поедем. Только вместе. - Конечно, а куда мы детей денем? – улыбаясь Альбина поцеловала его в щёку и поставила кофе на стол. Муж уехал, Аля занялась своими повседневными делами. На удивление весь день Ева вела себя отлично, спала и ела, видимо, решила дать отдохнуть маме. Вечером Наташа позвонила и пригласила к себе. - Ой, я не смогу. Виктор уехал, я одна с детьми. - Мой тоже уехал. - Тогда приезжай ты ко мне, тебе проще, у тебя машина. Договорились на завтра. Наташа с сыном приехали ближе к обеду, сначала немного погуляли на улице, на площадке, потом решили посидеть, выпить вина. Каково же было удивление Альбины, когда к шести вечера приехала свекровь. - Привет, Альбин, - суетливо раздевалась она в прихожей, - как ты тут? Справляешься? - она выглянула из прихожей на кухню, заметив чужие женские сапоги у дверей. – Ты не одна? - Нет, у меня подруга. - Вот как?! - Да, проходите, - предложила Аля, когда свекровь уже вошла в комнату. В комнате бардак, игрушки повсюду, детские вещи - дети играли в детский сад. Николь растрёпанная и какой-то мальчик прыгали на разложенном диване, маленькая Ева барахтается в кроватке с погремушками предоставленная сама себе. Телевизор тарахтит неизвестно кому – полная анархия. - А вы как?... - Вот так, - глядя на пару оборванных крючков на шторах, язвительно ответила свекровь. – Я тут лечу к ней, думаю, она зашивается с двумя маленькими детьми, а она тут веселится с подружками, - Нина Петровна покосилась в сторону кухни. - И вам не хворать Нина Петровна, - ответила оттуда чуть повеселевшая Наташа. Альбине стало неудобно. - Вика забрала детей, я сразу к вам, а вы тут... хорошо проводите время. Помощь, смотрю, тебе не нужна, есть помощники. Ты посмотри на Нику, боже! Какая она грязная. - Она пила сок, облилась, наверное. - Наверное?! - Нина Петровна, зачем вы приехали? Ругаться? - Ну, как же? Сын высказал мне, какая я плохая бабушка, переживал, что я только одних внуков люблю, - Ника подбежала к бабушке и обняла её за ноги. Бабуля криво улыбаясь погладила её по головке, но всё внимание было сосредоточено на её маме. – Муж из дома, жена сразу веселиться! Вы для этого хотели мне спихнуть Николь? - Спихнуть? – тут и Альбина разошлась, - я своих детей никому не спихиваю! Если мы куда-то едем, берём их с собой. К вам обращались, только в крайних случаях. Сколько раз это было? Вы хоть раз согласились? Николь уже 4года, она ни разу не ночевала у бабушки, а её двоюродные братья и сестра живут у вас! Разве не так? Три дня в неделю они у вас! Три из семи! А наша за четыре года ни разу не осталась. Ну и пусть, живите и радуйте других внуков, но зачем приезжать вот так и указывать, какая я плохая мать. - Вот кто Виктора настраивает против родных! – взбеленилась свекровь. - Я–то я думаю, что за разговоры, что за обиды. Вот, значит, кто ему внушает… - Он не идиот, чтобы ему внушать, он всё видит и понимает. Маленькая Ева начала плакать в кроватке, подруга вышла из кухни, облокотившись на угол, она стояла и слушала ссору, с бокалом в руке, ещё больше накаляя обстановку. Альбина, переступая через игрушки на полу, подошла к кроватке, взяла дочку на руки. - Ты посмотри на неё! Какая хорошая мать… - дразнила её свекровь, - до этого ты где была? Дети предоставлены сами себе, а мама сидит, глотку заливает с подруженьками. Наташа усмехнулась, глядя на этот концерт. - Я бы любила этих детей ещё больше, – не могла остановиться Нина Петровна, глядя, на маленькую Еву и Николь, - если бы у них была другая мать! - Уже не заменить, не в магазине товар купили! Простите, что вас побеспокоили. Справлялись раньше без вас и впредь справимся.Поцапались в тот день свекровь со снохой сильно. Альбина перестала ездить к ней с мужем, запрещала детей брать с собой, до скандалов доходило. - Она ненавидит меня! Зачем детей тащить? Напоказ? Они ей нужны? У неё есть внуки. Так продолжалось несколько лет, но сын всё равно брал с собой дочерей к маме, чтобы не ругаться с ней, а вот дома от жены приходилось выслушивать. С мамой он поговорил, но она действительно нелестно отзывалась об Альбине и её подругах. - Какие подружки, мам? Она сто лет дружит с Наташей, обе выручают друг друга с детьми, её сын часто у нас бывает. - Пусть на Веру посмотрит! Никаких подруг, только семья, дети, в доме порядок, всегда наготовлено, работает. - Ну, конечно, когда есть штатная няня в лице мамы… откуда же в доме беспорядок. - О! Это слова Альбины, - махнула на него рукой мама. Сын стал приезжать реже, мама обижалась всё больше, сама ни ногой к неряхе-снохе в дом. Нина Петровна начала звонить сыну по поводу и без, когда Вера родила четвёртого. По привычке, маму уже никто не спрашивал. Молча привозили ребёнка едва ли не с первых дней и оставляли. - Вить, я так устала от Верочкиной детворы, а она будто не понимает. Сил нет. - Так скажи ей! - Говорила, и не раз, не понимает. Просит только до вечера присмотреть, а вечером звонит: мам, мы завтра приедем, ничего страшного? Ничего… - вздыхала Нина Петровна. - Давай я ей скажу, - Виктору жаль маму, сестра действительно обнаглела. - Скажи… Виктор попытался поговорить с сестрой, в итоге они поссорились, у каждого накопилось немало претензий к друг другу. И на следующий день Вера привезла всех четверых детей маме, ещё и поплакалась, как с ней разговаривал брат. - Я устала! Вы отдыхаете, катаетесь - в интернете идеальная семья, а я с детьми. У меня нет выходных? Своей жизни? – ответила на это мама. – Ты такая современная, преуспевающая, а мне не продохнуть! - Мамочка, - обнимала её Вера, - мы всё понимаем. Тебе надо отдохнуть. Полетели с нами на море, – обрадовалась дочь. Мама почему-то не обрадовалась. - То есть вы будете отдыхать, кутить до утра по барам, а я за детьми присматривать? Какой же это отдых? - Ой, ну не хочешь, не надо, - обиделась Вера. – Ещё скажи, дома надо сидеть, как эти двое – Альбина с Витькой. Всего двое детей и нигде не бывают, разве так можно? – искренне удивлялась она. – Сами ничего не видят и детей дикарями растят. - Почему же не видят? Виктор говорил, они выбираются, всегда с девочками и не напоказ, не каждые выходные, как вы. - Разве это отдых с детьми? Одна мука, всю неделю с ними, крыша едет…Ладно мамуль, пока, - поцеловала её в щёку Верочка, - завтра мы не привезём детей, в аквапарк едем, а на следующей неделе можно? Хотя бы на денёк? – сложила она ручки перед собой. - Нет! Имейте совесть! - Ладно, ладно, - обиженно надулась дочь и убежала, в машине её ждал муж с детьми. Не было внуков у Нины Петровны целых две недели, она отдохнула, рассадила свои любимые цветы на подоконниках, прогулялась по городу, позвонила сыну, поделилась, как ужасно к ней относится дочь! Виктор опять позвонил сестре, они разругались окончательно. - Не надо мне указывать! Мама слово не говорила, а ты лезешь куда тебя не просят. Разбирайся в своей семье, - ответила ему Вера и сказала, что видеть его не желает. А мама звонила, совсем несчастная: Вера на неё обижается и он не приезжает. - Заедете с девочками на следующей неделе? У Марины и Николь дни рождения, хочу поздравить девочек. Вера вроде собиралась заехать, - оба знали, что означало «заехать». Сын ничего не обещал, они собирались с детьми провести этот день в торговом центре, да и сестру видеть не хотел лишний раз. - Думаешь, она и вправду соскучилась? - спросила Альбина у него. - Перестань, Аль. Почти четыре года прошло, пора бы и забыть. - Я-то забыла, но отношение к девочкам не изменилось. - Сейчас она, наверное, осознала, как потребительски относится к ней Вера. Поехали, буквально на час, и дети будут рады. Приехали к маме во второй половине дня, уставшие, с тортом, в отличном настроении. Нина Петровна встретила всех радушно, даже Альбину обняла, что там было между ними, никто уж не помнит. Веры не было, зато её дети все здесь. Виктор с женой переглянулись, мама вроде плакалась, что устала от детей и опять все здесь. Она будто сталкивала брата и сестру. - Они днём с детьми гуляли, а теперь с друзьями, - оправдывала мама дочку, - молодые, чего дома сидеть. Вы проходите, - приглашала она всех в квартиру. Пойдём Николь, - взяла она за руку внучку. – Я не знала, что тебе купить, да и с деньгами в этом месяце не очень, в магазине сказали, тебе это должно понравится. Бабушка вручила восьмилетней внучке набор художника для детей. Николь улыбнулась и посмотрела на маму. Альбина нахмурила брови, мол, прими и не выёживайся. - Спасибо, ба. В кресле у телевизора Марина и Арсений разбирались в новом гаджете. - Смотри, что мне бабушка подарила, – десятилетняя Марина показала коробочку от нового мобильника. – Крутой, правда? Николь не смогла улыбнуться, просто кивнула в ответ. Родители опять переглянулись, оба поняли, никогда их дети не будут так любимы бабушкой и облизаны со всех сторон, как эти четверо. Домой возвращались молча, взрослые не разговаривали, что туту скажешь, да и Николь не маленькая – всё понимает. Это Ева ещё глупенькая. Больше Альбина не запрещала мужу брать детей к бабушке, дети сами не хотели туда ехать. Виктор стал наведываться к маме ещё реже, по великим праздникам, чаще один. Вера по-прежнему оставляет детей с бабушкой, и ей хорошо, и маме не скучно. А Нина Петровна не перестаёт жаловаться дочери, каким бессердечным стал Виктор, совсем забыл о ней и всё благодаря своей Альбине... Автор: Наталья Кор. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🎁

Кофе бесподобно для него всегда варила жена. Умел варить и сам, но жена делала это куда лучше. И здесь, в пансионате, он пробовал кофе в разных местах, но не находил хоть что-то более-менее похожее. Его собеседник –мужчина возраста преклонного – приехал сюда один. Они жили в соседних номерах. И как-то незаметно заимели традицию утром вдвоем прогуливаться по морской набережной. Жена Федора убегала на утренние процедуры, которые были ей показаны, и это время Федор проводил с соседом Сергеем Сергеевичем. – Ну, не к себе ж. К ней. Не верите? Да я и сам бы сейчас не поверил. – Она же моложе Вас? – Да, моложе. На девять лет. Я ее и женщиной-то не считал, когда увидел. Так – девчонка какая-то, подросток угловатый. Уж потом рассматривал и удивлялся. – Так а зачем женились-то тогда? Без любви что ли ... – Да как сказать. Купил я ее поначалу-то. Хотите, так расскажу. – Купил? Это как же? Конечно, расскажите. Я сам дважды женился и дважды разводился. Один живу. У меня свои истории. А Вашу послушаю с удовольствием. Восхищён женой Вашей. Где только находят таких? –Где? Ой, и вспомнить противно – где. Впрочем, у моря и нашел. Только у Каспийского. Про Мангышлак слышали? Это полуостров такой. Там месторождение нефти разрабатывалось. – Нет, не слышал вроде. – Это потому что нефть тогда и в Тюмени нашли. Вот Тюмень всю славу себе и забрала. А у меня отец – большая шишка в деле нефтяном был, меня туда и отправил. "Хоть не замёрзнешь", – шутил. Занимались мы комплексным освоением полуострова, Новый Узень начали строить. Мне и было-то двадцать восемь лет, а я уже в начальниках ходил. Как-то пошли мы там с товарищем старшим моим Виталием, кандидатом наук технических, между прочим, на местный рыбацкий рынок. И не думал, что там жену найду – в бедном грязном рыбацком поселке, в рыбьей чешуе. Видели б Вы ее тогда! Сирота, тетка у нее хуже чужой, и она – в работницах. – Но ведь заметили же Вы ее и тогда. –Заметили? Мы оба заметили. Только не так, как Вы, Сергей, подумали. Я тогда первый раз туда за рыбой пошел. Идем, нос затыкаем. Вонища! Там чаны какие-то, живая рыба, при тебе и чистят и пожарить могут. А я на эти столы, где стоят и потрошат рыбу, и глянуть не могу. Они в фартуках брезентовых, руки в перчатках, кровища. А я брезгливый, жуть. И женщины тут, и мужчины. А среди них девчонка – совсем юная, на вид лет пятнадцать ей. Загорелая, просоленная вся какая-то, шея – пальцами обхватишь, ручонки, как нитки, тонкие. Нож, который держит – в два раза шире. Подумал ещё – вот ведь, я смотреть не могу, а она головы сечет, кишки потрошит. Идем дальше. Рыбы ж купить надо. И вдруг слышим – крик сзади. Оглядываемся, а баба здоровая эту девчонку в самое месиво рыбное лицом тычет. Она разгибается, на лице – кровь рыбья, кишки, рукой размазывает, а баба – ее опять туда. Все расступились, тётку эту уговаривают, покрикивают, но хоть бы кто оттащил. Ну и рванул я, да и Виталий за мной. Тётку за плечо – хвать, оттаскиваю. Она сильная, конечно – рукой бы меня перешибла, но отступилась, видать, от неожиданности. – Убила б сучку! Испортила мне всю рыбу, гадина! – развернулась и исчезла в дебрях базара. А девчонка стоит, перчатками грязь и чешую по лицу размазывает. Фартук длинный в крови, ноги худые– в калошах. И я перед ней – рубашка светлая, модная, туфли бежевые в дырочку. Поискал по карманам – нет платка. Огляделся – под прилавком тряпка какая-то, протянул ей, а руки у нее грязные, да и тряпка, сам лицо ей обтер кое-как. Чешую приставучую снял. Думаю, что за чудо такое? Спрашиваю: – Мать что ли? Мотает головой, шепчет: –Тетка, – и голос еле слышно. – За что она? –Рыбу перепутала. –Перепутала? И что? Рядом стоящая женщина вмешалась, пояснила. – Да головы она порубила. А тетка с головами велела. Забыла Лизка. – И что? За это бить? – Виталий возмущался. А она опять за рыбу принялась. Не плачет, нет. Ловко чистит чешую, сбрасывает ее в чан. Вышли мы оттуда – рыбой этой пахнем, на брюках – брызги. Недовольные, ругаемся на чем свет. – Так это что? Она? Елизавета Андреевна была? Федор кивнул, глотнул кофе и опять поморщился. Кофе хотелось нормального. – Она-а. Разве я думал тогда. У меня невеста в Москве была. В МГИМО училась. Ссорились, правда, частенько. Претенциозная такая. Но мать уж и отец настроены были, что с ней мы будем. В целом-то, хорошая она, серьезная такая. – Ну, а дальше? – Дальше? Дальше опять нас случай столкнул. Я в Шевченко по рабочим делам поехал. Мы опорную базу треста туда перевозили. Едем колонной, несколько машин. И тут вижу – идёт по обочине девчонка, пригляделся – опять она. Юбка длинная, мешок тащит тяжёлый. Ну, остановились, конечно. Она побаивается, но все ж забралась в кабину. Ну, поговорили, спросили, куда идёт. По пути оказалось. Говорю: – Старая знакомая. Как тетка-то? Не бьёт больше? – весело так спрашиваю. А она как посмотрела на меня, так мне стыдно стало за веселье свое. Посмотрела и отвернулась, в окно смотрит. Ну, а мне ж как-то оправдаться надо. Тоже врать начал. Мол, дед меня лупасил в детстве. А она и не смотрит, грустная сидит. У ближайшего поселка высадили мы ее. Еду дальше, все о ней думаю. Вот жизнь у девчонки, надо же... Водитель мой, пожилой такой мужик, из местных, видит, что задумался я, рассказал. – Они, – говорит, – у нас в Ералиеве живут. Тетка ее Фатима – жадная, давно на рыбе. Приезжие они из Дагестана, давно уж в селе. А девчонка недавно у них. Мать ее померла, а отец – брат Фатимы, уж давно погиб, вот она у них и оказалась. Все ее жалеют, а чего сделаешь? – Так почему она сама не уйдет от тетки? – спрашиваю. А он отвечает, что нельзя ей – хоть и наполовину, но дагестанка она. В общем мать русская у нее была, в Ростове они жили. Отца давно уж нет. А тетке того и надо – нашла работницу. Сказал тогда водитель, что приехала сюда она года два назад, не такая тогда была. Здесь уж похудела, осунулась. Я говорю: – Так чего теперь век девчонке в работницах быть? А он: – Ну почему век, чай, замуж отдадут когда-нибудь. На этом и закончили мы тогда разговор. Ну, а через пару дней, к выходным, опять нас на этот рынок ноги понесли. Рыба там свежая была, отменная. И соленая – объеденье. Я уж потом нигде такой, пожалуй, и не пробовал. Там и она, опять –в фартуке. Подошёл. Уж так глаза не прячет, посмелее стала. Спрашиваю: "А сколько лет-то тебе?" Сказала, что семнадцать, что восемь классов в Ростове закончила. А сама все рыбу свою чистит, старается. – Тебя Лиза зовут? – Да. А Вас? – вдруг спросила смело. – Федор. –Федор, – тихо так повторила. А когда рыбы мы понабрали, уходили уж с базара этого, кто-то одернул меня сзади из толпы. Оглядываюсь – она. – Федор, а Вы придёте сегодня к маяку на набережную вечером? Может придёте? – и глаза такие просящие. А мы рыбы-то набрали, потому что праздновать окончание строительства буровой собрались. Другие уж планы на вечер. Да и зачем мне с ней встречаться? Никакой симпатии – жалко просто. Честно сказал, что не смогу. И не пошел никуда. Не до того в тот вечер было. Но вспоминал, думал – а вдруг ждёт девчонка. Но кто – я, и кто – она. Я ведь уж тогда купался в поклонницах. У нас в тресте дамы на меня поглядывали: перспективный, молодой, симпатичный москвич. Да и начальник. На стройке девчонок хоть отбавляй, улыбаются и побаиваются, как появляюсь там. Но мне тогда и не до того, в общем-то, было. Мы все на работу были нацелены. Отдых был, конечно, но немного совсем. А в понедельник вечером я водителю велел мимо маятника проехать. Не надеялся, но ... Прогуляюсь, думаю. Весь день в духоте просидел. И вдруг вижу – сидит "юбка серая" под мостком. Она. Окликнул. Увидела, подошла спокойно так, без особой радости, поздоровалась. – Прости, ты вчера ждала, наверное? – спрашиваю. Кивает. – Я по делу, – говорит, а сама на камни вниз смотрит, – Вы осудите, наверное. Но я просить Вас хочу об одолжении. И тут она ошарашила меня так, что я чуть не рассмеялся. – Не могли бы Вы, – говорит, – За меня калым отдать? Как будто хотите жениться. В общем, девчонка денег просила и женихом ее притвориться. Все до копейки обещала отдать, но не сразу, а постепенно, когда заработает. Очень хотела от тетки уехать. – Сколько же калым этот? – спрашиваю. И она называет сумму в две моих месячных зарплаты. А получал я тогда поболе других-то. И так наивно и откровенно говорила она об этом: шея лебединая, подбородочек острый, а в глазах – вера, что найдется такой, кто деньги такие даст, а она потом вернет эти деньги, заработает. Потом Виталий сказал мне, что обман это. Развод, как сейчас бы сказали. Ну, или бизнес. Мол, через месяц вернётся девчонка к тетке, и следующего жениха разводить начнут. Да только стоял перед глазами взгляд ее наивный. Никак не отпускал. И меня, дурака, в выходной ноги опять на рынок этот потянули. Наблюдаю за ней издали. Нет, не любит ее тетка. Какой там совместный обман – тетка ненавистью к ней пышет. В общем, пытался я забыть разговор этот, но не смог. Все глаза ее просящие перед собой вижу и вижу. Днем-то не до того, а вечером – напасть какая-то. Думаю, чего для меня эти деньги? Даже если обманут. А для нее может – жизнь новая. Пришел к ней на рынок, шепчу потихоньку, что готов. Она, вроде, и улыбается и хмурится. В общем, сговорились. Был у нас там мастер Валиев. Он уж тут, на Мангышлаке, лет десять жил, знает многих и многое. Вот с ним и сговорились, направились к тётке этой прямо на рынке. Он ей на их языке что-то говорит, а я вижу – недовольны оба. Оказывается – она денег чуть ли не в два раза больше просит. Валиев уж и так, и этак... Я, вроде, думаю, да пусть, потому как были у меня деньги тогда. А он заартачился, сказал, выждать надо – созреет может тетка. – Больше ей не дадут за такую пигалицу. Не красавица ведь писаная. Я соглашался. Какая уж красавица. Она, хоть и высокая ростом была, но угловатая какая-то. Калоши эти. Женского – ничего. Торчат острые плечики из огромного фартука, платок – по глаза, руки черные от загара. Когда ехали в машине, я, конечно, заметил, что шея у нее –хоть рисуй. Я ведь художником стать мечтал, вот и подумал тогда. А так-то прав был Велиев. Чего уж ... Я в тот день не пошел к ней, к прилавку ее. Стыдно было – надеется ведь девчонка. Говорю ему: – А если я в Новоузенский горком пожалуюсь? Чё за дела? Время советское... Но Велиеву идея не понравилась. Сказал, что советское – советским, но традиции никто официально не отменял. И прав оказался мастер. Через пару дней прислала к нему Фатима мальчонку – снизила калым, немного, но снизила. Видать, деньги нужны были. В тот же день мы Лизу забрали. Первые пару ночей она в моей комнате ночевала. А я к Виталию ушел. Общежитий у нас тогда много понастроили, а у нас, у начальства, отдельный дом был. Хотел ее в бригаду устроить, в общежитие. А она говорит, что уехать ей надо подальше. Потому что тут все равно тетка узнает, что не женились мы. А мне отправлять уж ее жалко стало. А с кадрами у нас всегда была беда. Уезжали люди: жара, обещанные квартиры не давали, работа нелёгкая. Вот и моя помощница Татьяна Ивановна, женщина в годах, делопроизводитель, которая тянула на себе много, надумала уезжать – дочке помощь была нужна с внуками. Утирала слезу. С Мангышлаком расставаться было всем трудно. Попросил я ее девчонку подучить. А сам сомневаюсь. Ох, нелегкое было дело наше бумажное. Велел Лизавете к ней прийти. Татьяна Ивановна потом рассказывала, что ей чуть плохо от вида преемницы не стало: пришла девчонка в мешковатой длинной юбке, кофте цветастой с чужого плеча, а на ногах – калоши. Сама чуть жива, качается. Вот, думаю, я – болван! Ох и ругал я себя тогда. – А Вы то тут при чем? И так ведь помогли. –Как – не при чем? Я ж, понимаете, в московской обеспеченной семье вырос. И деньги были у меня всегда. Квартира Московская была. Машины, правда, не было тогда, но зачем она мне, если меня возили. А я ж ее, типа, в жены взял. В комнату свою привел, а о том, чего она вообще есть будет, и не подумал, дурак. И что нет у нее элементарного – тоже. Ходил такой важный, благородный в эти дни – осчастливил, дескать. Забегал в комнату, чтоб взять кое-что свое. Смотрю – порядок, полы блестят. Она скромно сидит, ждёт, ничегошеньки не просит. Думаю, значит хорошо всё. А у нее ведь ни копья денег не было. Голодом сидела. Ведь и верно мы ее с малюсенькой котомкой забрали, а денег у нее с роду не было. Болван, чего уж. Я тогда и ей, и Татьяне Ивановне денег дал, чтоб под опеку она ее свою взяла. Лизавета сказала, что деньги эти приплюсует к долгу. Я только рукой махал – фантазия, ей этот долг годы не отдать. Татьяна Ивановна ее к себе в общежитие забрала. На следующий день пришла Лиза в рубашке белой и юбке, в которую две ее влезут. Ну, хоть не в калошах. А Татьяна довольная – говорит, что толковая девчонка. Схватывает на лету. А за одежонкой ехать надо. Так неделю она, как полохоло и проходила. А мне-то чего? Я на нее и внимания не обращал. Раз она рядом, так пусть тетка докажет, что мы не муж и жена. Штамп им не нужен был, главное, чтоб жили вместе. А мы и были вместе. На работе, правда. Никто так чай не умел заваривать, как делала это Лизавета! Вот уж чай ее я полюбил, а о ней и не думал. Федор посмотрел на часы. – Процедуры Лизины скоро кончатся. А мы потом завтракать идём. С нами пойдёте? – Да нет, я перекусил уж. Это вы только от кофе морщитесь, а я вот, – Сергей показал на пустую тарелку. Но до корпуса готов с вами прогуляться. Интересно ведь. Что же дальше там? Федор был грузным, встал из-за стола тяжело. Не потому ль и показалось Сергею, что старше он гораздо своей жены. Она была стройна, воздушна и хороша невероятно. Она совсем не выглядела женщиной под семьдесят. Скорее – к пятидесяти. Но пятый десяток шел их старшему сыну. И это было невероятно. – Дальше-то? Так время прошло, Татьяна Ивановна уехала, а Лиза осталась. Привык, как к мебели – не замечал. Чай ее полюбил очень, делам обучал. Ну, и гордился, что тут она теперь – в теплом тресте, а не на рынке в рыбных кишках. А она с зарплаты первой вдруг деньги мне протягивает. – Часть долга запишите, – говорит. А я не пойму, что за деньги? Передал может кто. Беру. – Что это? – Часть долга моего Вам. Частями буду отдавать. – Какого, – говорю, – Долга? И тут соображаю – калым свой отдает. Начал обратно ей пихать, из кабинета вытолкал. А она всё твердит, что нельзя так, не может. Деньги эти потом на моем столе все равно я нашел. Оставил, думаю, ладно. Раз ей так хочется. А тут к нам гости из Москвы пожаловали. Ну, мы женщин подключили, чтоб там чай шуровали, а то и покрепче чего. Тогда нормально проверки встречали – никто не жаловался. Баньку им организовали на побережье. Сидели как-то, выпивали, знамо дело, а один из инженеров и спрашивает о какой-то девушке, уж больно хороша. И все поддакивают, поняли о ком он. Один я ничего не пойму – кем они восхищаются так? Пока сообразил, что о Лизе, уж похвал наслушался по уши. – Не замужем она? – спрашивает там один. – Не-ет, – отвечаю, – И сирота. О том, что по калыму ее выкупил – молчу. Дело такое человека партийного, известно – не красит. – Так я приударю, коль нет у нее никого. Хороша девка-то! Приударить решил за ней лысый инженер из главка, женатый и нагловатый тип – известный донжуан. И так мне тогда обидно стало. Нет, не ревность это. Просто я ж ее, как свою подопечную воспринимал, деньги немалые отдал за нее, между прочим, а тут ... – Есть у нее парень, калым уж отдал тётке за нее. А здесь законы строгие, осторожнее надо, – сочиняю на ходу, лишь бы ее от смазливой рожи этой оградить. – И что за парень? Работяга? Так не откажется, поди, от денег. Заплачу, – пьяно машет тот рукой. Я тогда не стал спорить с пьяным. А сам уж думаю: куда б Лизавету припрятать, пока они тут. А она, как назло, на следующий день мне под горячую руку попадает. День ужасный, комиссия, недочёты, дурацкие нововведения. Я и так психую, а тут она – опять деньги сует. Ну, и начал я на нее орать прямо в кабинете. Чего на меня нашло тогда? Ору: – Если совать деньги будешь, продам тебя к чертям собачьим! Мне уж за тебя деньги предлагали, – кричу, что есть мочи, угрожаю. – А она? – Так вот и дело в том. Другая б напугалась, разревелась там, ну, не знаю ... А она стоит прямо, ни с места, в глаза мне смотрит, не уходит, не пятится. И тихо так, когда я замолк, говорит: "Я отдам. Не продавайте. Поэтому и отдаю", – кладет деньги на стол, разворачивается и уходит. А я визжу, как поросенок, ей вслед: "Вернись! Забери!" Но она вышла. Я следом не побежал, на стул повалился, деньги эти швырнул со злобой, за голову схватился. Успокоился чуток, думаю –далась она мне. Чего нервничаю? А подумав нормально, вдруг понял, в чем дело. Потом уж через годы говорили с ней об этом – купленной она себя считала. В жены я не взял ее, а значит – долг за ней. А если не вернёт, значит – продать могу ее в любой момент. И глупой не была, а по молодости лет, по положению своему незавидному так считала. Она уж потом мне рассказала, что решила, если продам – утопится. А я дурак свою гордыню тогда демонстрировал: пусть побоится. Мимо хожу, на нее внимания не обращаю, рычу, бумаги швыряю. А она бумаги спокойно собирает, чай мне носит и молчит. Придирчиво тогда ее осмотрел, аж присвистнул от удивления. Как не замечал-то? Она и правда – не такая, как все: кость узкая, шея длинная, коса ... Ну, видели Вы, чего я рассказываю? Она и с годами такой остаётся. Тогда уж в юбке узкой она была, кофта простая, но по фигуре. Талия –тростинка, а сама, как лань молодая. Злость моя постепенно растаяла. Понимаю – отправить надо ее отсюда. В общем, через пару дней уж отправил я ее в Шевченко по делам. И велел там до конца недели задержаться. Она уехала, а у меня из рук все валится, чай – помои, документы не могу найти. А тут ещё итоги проверки, указиловки из Москвы глупые – будем озеленять Узень. Представляете – пустыню озеленять! Они уж подошли к медицинскому корпусу, остановились. Федор перевел дыхание. – Теперь понятно, – сказал Сергей, – Жалость Ваша в любовь переросла. – Пойдёмте сядем вон там, увидит она нас. Да, можно и так сказать. Только Лиза моя иногда шутит, что это она из жалости за меня замуж вышла. – Как это? –Да. После отъезда комиссии случился казус. Видать я тогда очень нервным был. Люди ведь у нас разные на стройке работали. Среди них был такой Еремин, здоровенный детина, имевший не одну уж судимость. Во всех своих бедах виноватыми известно кого считал – начальство. Ненавидел меня лютой ненавистью. Да и я его. Мангышлак он ругал, плевался, людей, живущих здесь, оскорблял. Долго у нас злоба друг на друга копилась. И вот, когда шел я на буровую, сцепились. Сначала – языками, а потом – и в драку. В больнице я оказался – нога сломана, челюсть, зубы. Ну и ещё там... Чп, считай. На весь полуостров прославился. Сначала-то все встрепенулись, разбирались, ко мне бегали. А потом ... В общем, если б не Лиза. Понял я, что и не нужен никому. Невесте, когда на ноги встал, позвонил. Поахала она, но как-то поверхностно, без интереса. О своих делах тараторила, а обо мне толком и не спросила: "Выздоравливай, а мы – на байдарках..." Такие дела, – он вздохнул. – А Лиза? – А Лиза сидела возле койки, но не навязывалась, нет. Не болтала. А мне ведь скучно было, я тогда ей всю жизнь свою рассказал. Как художником хотел стать, а отец настоял – в нефтеперерабатывающий я пошел. Она мне бумагу, карандаши принесла, краски. А чего мне рисовать? Я ее рисовать начал. Ужасно вышло, но пока рисовал, каждую чёрточку оценил. Я долго лечился. А она деньги свои носит мне регулярно, а сама все в одном и том же. Ползарплаты мне отдает. А чего там – ее зарплаты-то. Докладывали мне, что в столовую не ходит, сидит на одних макаронах. – А я ведь тоже музыкальную школу окончила, пианисткой хотела стать, – вдруг выдала она. И такая боль у нее в глазах была в этот момент. – Ты? – удивляюсь. – Да, – говорит, – Мы же в Ростове с мамой жили, а как умерла, к тётке меня отправили. Мы потом, уж через годы, с ней как-то в гости пришли, в семью. А там – фортепиано. Стоит моя Лиза, инструмент гладит. Не уговорили – не села. Забыла, говорит. Тогда я ей на первый же День рождения фоно купил. Вспомнила, поиграла. Но не много. Зато старший сын выучился, лауреат, победитель конкурсов он у нас. Музыкантом не стал, но ... Теперь у внучек тот инструмент, тоже учились. – Так когда Вы ей предложение-то сделали? – А вот в больнице и сделал. Первый раз. А поехали-ка, говорю, со мной в Тюмень в качестве жены. – Первый раз? – Да, не согласилась она. Уж из палаты выходила, оглянулась, головой помотала, нет, мол, и ушла. А я всю ночь не спал – все думал: почему не соглашается? Не понимал. На следующий день уж понял – считала, что из благодарности я, что ухаживает она. Но я ж упрямый, уговаривать начал. Сказал бы мне кто раньше, что буду уговаривать эту пигалицу. А вот... Глупил: говорил "Хватит тебе на макаронах сидеть!", а она смотрит на меня и опять головой мотает. Характер у нее проявился вдруг. Уж потом призналась, что любви не видела, оттого и не соглашалась. В Тюмени уж я ее уговорил. Меня туда перевели вскоре. Тогда жить без нее не мог. Вся жизнь – для нее. Как-то так повернуло меня. Там и поженились. Я уже не представлял, как без нее дальше буду. Она в делах моих лучше меня разбиралась. Ну, не в строительстве, конечно, но в документах –точно лучше. Родители сначала не приняли, поворчали. А когда приехали мы в Москву, ахнули – разве может она не понравится? С матерью потом очень близки они стали. Троих сыновей мне родила моя Лизавета. – Да уж какая это жалость? Любовь, скорее. Они и не заметили, как сзади к ним подошла женщина. Немолодая, высокая, воздушная, с тяжёлыми волосами, убранными в пучок, в небольшой шляпке. Она белозубо улыбалась. – Так ведь калым-то отдал я из жалости. – Вот вот, – услышали они сзади, оглянулись, –Я этот калым всю жизнь отрабатываю. Уж скоро пятьдесят лет он мне его вспоминает, – Лизавета со смехом упрекала. – Ли-иза! А мы ждём оттуда, – он махнул на центральный вход, посмотрел на жену с любовью, убрал с лица прядку волос. А Сергей вспомнил о том, как убирал когда-то с лица муж ее чешую рыбы, –Лиза, какой кофе отвратительный в том кафе. Ты не представляешь! – Здравствуйте, Сергей. С нами пойдёте на завтрак, – спросила Лизавета, была она легка, приветлива и очень привлекательна, – Может вместе легче будет заставить этого упрямца питаться правильно. – Нет, Лиза, спасибо за приглашение. Пойду в корпус отдохну, уж поел. А вам приятного аппетита. Они махнули рукой и пошли по аллее. А Сергей смотрел им вслед и все пытался представить лёгкую интеллигентную Лизавету в брезентовом фартуке на рыбном рынке за чисткой рыбы. Пытался, но так и не смог. Ещё в прошлом году он увидел эту пару в пансионате. Но тогда не познакомился. Смотрел и восхищался женщиной. Подумал тогда, что мужчина, наверняка, молодую жену нашел недавно, вот и сдувает пылинки. А в этом году довелось быть соседями, довелось узнать, что живут они вместе всю жизнь. Он лежал на койке и все думал и думал о превратностях судеб. Ему не повезло с жизнью семейной. А теперь уж, наверняка, и не повезет. И почему не встретилась ему любовь настоящая? Вот такая, о какой услышал он сегодня. Принимал он всю жизнь за любовь нечто мнимое и фальшивое. Не повезло? Он улыбнулся своим мыслям: наверное, просто для этого нужно было заплатить калым... Автор: Рассеянный хореограф.

- Сынок! Ты сильно занят? - Да, мам. С проектом разбираюсь, — ответил сын, не поднимая взгляда. — Что-то случилось? Мать немного смущенно переступила с ноги на ногу и, собравшись с мыслями, сообщила: - Ну... на самом деле, да. У меня есть небольшая просьба. Алексей отложил бумаги и посмотрел на мать. - Видишь ли, я… я решила обновить кухонный гарнитур. Тот, что у меня, давно уже устарел да и немного потрепался за годы. Я нашла отличный вариант, но… - Но он стоит дорого, — перебил её Алексей, предчувствуя, к чему идёт разговор. - Да, довольно прилично. Сама я точно не потяну. Можно было бы, конечно, поискать дешевле. Но там и качество будет такое, что сам понимаешь… - Сколько, мам? - Ну, не много. Мария Васильевна почувствовала, что так и будет ходить вокруг да около, постепенно подбираясь к сути, словно акула, нарезающая круги вокруг тюленя, и быстро выпалила: - Тысяч пятьдесят, остальное сама найду. Алексей задумался. Мать вздохнула. - Мам, я не против помочь, но у нас тоже много своих расходов. Мы с Аней планировали закупить недостающую технику и мелочи разные для ванны и кухни. Может, подождёшь пару месяцев? Мария Васильевна подошла ещё ближе и положила руку на плечо сына. - Сынок, ты же знаешь, как я люблю собирать всех за одним столом. Можно, конечно, и подождать. Но не сегодня - завтра Анечка забеременеет, и тогда для родной матери уже точно не найдётся ни средств, ни времени. Алексей вздохнул, чувствуя давление. — Ты не переживай. Я потом тебе всё отдам. Знаешь ведь, что я работаю и выходить на пенсию, пока не появятся внуки, не собираюсь. «Знает ведь, за какие струны можно подёргать», - подумал Алексей и снова уткнулся в бумаги, не потому, что не мог оторваться от работы, а лишь для того, чтобы дать себе минуту подумать и принять решение. Разговор о внуках заставил его чувствовать себя неблагодарным: мать воспитывала сына одна, а теперь планирует оставить работу, чтобы посидеть с его детьми. «Ну что, я не могу один раз потратиться? К тому же, покупка эта не бесполезная. Мама будет ещё долгие годы пользоваться приобретением и вспоминать меня добрым словом», - размышлял он про себя. - Хорошо, деньги дам. Но в следующий раз, если тебе что-то будет нужно, говори заранее, чтобы я мог как-то спланировать расходы. Про то, что эта затея может вызвать недовольство жены Алексей тактично промолчал. Сеять ссору между любимыми женщинами он не хотел. Мария Васильевна приобняла его за плечи. - Спасибо, сынок! Я тебя так люблю! – искренне обрадовалась она, но не удержалась и слегка уколола: - Надеюсь, это не сильно пошатнёт твой бюджет. Мужчина слабо улыбнулся. - Ничего, будем балансировать. Сейчас сделаю перевод, - и заметив, как мать засияла от счастья, подытожил: - Мам, пожалуйста, не забывай, что у нас с Аней сейчас очень много расходов. - Конечно, сынок. Я ведь тоже хочу, чтобы вы с Анютой были счастливы. Но в конце концов, это же в наше семейное гнездо. Деток ко мне привозить будешь, — нашёптывала Мария Васильевна. В этот момент Аня вернулась из кухни. - Лёш, помоги на стол накрыть. - Давай я помогу! – подхватилась свекровь. - Нет-нет, вы сидите, Мария Васильевна. Всё-таки вы у нас почётная гостья. Мы с Лёшей в четыре руки быстро справимся и вас позовём. Она взяла мужа за руку и, отведя на кухню, прикрыла дверь. - О чем разговор? - Да так, ничего особенного. - Опять просит денег? - Хочет гарнитур поменять. - А что со старым? Развалился? Сгорел? - Ань, не драматизируй. - Я бы и рада, Лёшенька, но такими темпами мы останемся с голой ж… - Дети! Вы там не ссоритесь, я надеюсь? – донеслось из комнаты. - Ни в коем случае, - крикнула Аня в ответ. – Пять минут - и можно за стол! *** Деньгами с мамой Алексей поделился. Иначе и быть не могло. А Мария Васильевна, словно неугомонный ветер, начала врываться в их жизнь всё чаще и чаще. Каждый раз, когда он возвращался с работы, находил свою мать на кухне, где та с увлечением обсуждала, как лучше готовить борщ или как правильно расставить мебель в их маленькой квартире. «Ты знаешь, сынок, я всегда говорила, что в доме должно быть много света», — говорила она, указывая на окна, которые, по ее мнению, нуждались в других занавесках. Аня улыбалась. Она всегда старалась быть со свекровью безупречно вежливой. Только Алексей был вовсе не глуп. И бесчувственным его назвать было нельзя. Видел, что жена держится из последних сил. Всё же это их первый семейный опыт: нужно обустраиваться, притираться. А тут мать повадилась появляться без объявления войны. Вот родители Анечки никогда не позволяли себе явиться без приглашения. К тому же у них хватало и своих собственных дел: летом на даче копошились; зимой посещали каток, мотались в санаторий. У мамы Алёши, конечно, тоже были какие-то увлечения. Она немного вязала, иногда бралась рисовать. И пока Лёша жил с ней, казалось, матери всегда было чем заняться. Но с тех пор, как они с Анечкой расписались… - Милая, ты как? Совсем мама тебя заговорила? – сочувственно спросил он, когда в очередной раз они проводили задержавшуюся допоздна Марию Васильевну. - Почему она не может просто спросить «как дела»? Обязательно нужно в очередной раз рассказывать о том, как она сама справлялась с домашними делами в молодости, - не сумела сдержать раздражения Аня. - Ань, потерпи ещё немножко. Думаю, она просто переживает за нас. - А мне кажется, мама просто ревнует. Раньше она была главной женщиной в твоей жизни, а теперь приходится делить Лёшеньку со мной. Мне кажется, она и деньги просит только поэтому. - Ну хотя бы ты не ревнуй, ладно? – попросил Алексей и заулыбался. Аня никогда не могла долго злиться на мужа, а уж когда видела его улыбку – тем более. – Ей, наверное, очень одиноко. Я с ней поговорю. Алексей радовался, что жена любит его, а потому принимает навязчивую свекровь почти как родную мать. *** Но напряжение нарастало с каждым днем. Алексей продолжал давать Марии Васильевне деньги на какие-то вещи, ставшие для неё неожиданно необходимыми. Срывался и выезжал по каждому зову матери, надеясь отвлечь её от их с Аней жизни. И не понимал, как разрешить эту ситуацию. Анна же чувствовала себя в ловушке, где каждый шаг был под контролем свекрови. Молодая жена начала замечать, что ее семейная жизнь с Лёшей постепенно превращаются в борьбу за пространство и внимание. Раньше она никому не давала себя в обиду. Но как защищаться от того, кто не нападает? - Я как будто задыхаюсь в собственном доме, - призналась она мужу. - Ань, ты просто засиделась без своего дела. Дом-работа-дом-работа. Мама тут ни при чём. При такой жизни кто угодно на стенку полезет. Займись чем-нибудь. Найди себе хобби. В груди стало тесно. Слова Лёши обидели. Но немного погодя, когда обдумала их со всех сторон, пришла к выводу, что в чём-то любимый несомненно прав. Если кроме работы, мужа и домашних дел больше заняться нечем, можно и с тоски завыть. Аня записалась на курсы рисования, надеясь, что творчество поможет отвлечься от постоянного давления. Но Мария Васильевна тут же составила список «правильных» техник и стилей, которые следовало бы использовать. Даже по поводу выбора бумаги и красок свекровь выразила своё особо ценное мнение. Мужу Аня старалась ничего не высказывать: ему было ещё сложнее, он метался меж двух женщин, как меж двух огней. Так прошло ещё два месяца. И однажды, когда Мария Васильевна снова пришла с советами, гром всё же грянул. - Вы пока поживите для себя, с детками не торопитесь. Я, конечно, выйду на пенсию, как только появятся внуки. Но уж больно хочется ещё поработать. Всё-таки на одну пенсию жить не так весело, как на зарплату. Так что, Аня, скажи мне, чтобы я была готова: ты сейчас таблетки пьёшь? Аня покраснела, встала и, не сдерживая эмоций, высказала: «Это уже слишком. Я больше не могу! Я не хочу, чтобы вы контролировали каждую деталь нашей жизни! Мы взрослые люди, и у нас есть право на собственные решения!» Эти слова повисли в воздухе, как ядовитое облако, медленно заполняя каждый уголок комнаты. Алексей, сидя между двумя женщинами, почувствовал, как его мир начинает рушиться. Мария Васильевна вскочила и с недоумением посмотрела на сноху. - Не думала, что предложение посидеть с внуками – это вмешательство в вашу личную жизнь! - Да вы… Да вы… вы бы и в постель к нам залезли, дай вам волю! Свекровь открыла было рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у нее в горле. Аня, увидев, что ее муж растерялся, обратилась к нему, глядя в глаза. - Алексей, я тебя люблю, но терпеть это у меня нет больше сил. И вышла из-за стола. - Аня, - окликнула свекровь, но девушка даже не посмотрела на неё. - Поживу пока у мамы, - сказала она мужу и вышла из комнаты. - Успокоится, - пообещала сыну Мария Васильевна. – Ладно, пойду я, раз уж мать здесь лишняя. ** Только Анна отчего-то успокаиваться не захотела. Она всегда такой была: если сказала – то сделает. За это её Лёшка и полюбил. С ней всё было просто и понятно. Хочет, чтобы цветы подарил – так и скажет: «Лёш, купи мне цветов». Вот и теперь собрала вещи и укатила. Всего неделю до дня рождения Марии Васильевны не дотерпела. Каждый вечер после работы Алексей мотался к Анне на другой конец города. Она его встречала с радостью, но вернуться домой, а тем более появиться на юбилее у свекрови, отказывалась наотрез. И когда настал тот самый день, Лёша сделал ещё одну попытку уговорить жену. Безрезультатно. Пришлось поехать одному. Он вошел в кафе, держа перед собой большой букет бордовых роз. В уютном кафе, украшенном яркими шарами и цветными гирляндами, собрались давние подруги Марии. Женщины смеялись, отпускали друг другу колкие шуточки и обсуждали последние новости своей жизни, будто не виделись целую вечность. На столах стояли угощения, в воздухе витал аромат цветов и крепких напитков. Мама увидела сына, засияла, поднялась. - Прямо жених! - Мама, я уже почти год как муж. - Сынок, давай сегодня об этом не будем… - Прости. С днем рождения, - сказал он, обнимая мать. Мария Васильевна доставала сыну макушкой только до плеча. Гости невольно залюбовались на них. - Так, Машка! – собралась с духом одна из подруг. – Пора показать тебе, что я привезла! - О нет, - запротестовала Мария Петровна. - Да-да-да. Я же сказала, что на пятьдесят пять подарю тебе ту самую ночнушку! Женщина поставила перед именинницей красивую коробку с большим красным бантом. - Открывай! - Ни в коем случае. Дома посмотрю! - Нет уж, мы все хотим, - захихикали подружки. И под натиском подзуживаний Мария достала-таки на всеобщее обозрение бледно-розовый пеньюар, отороченный лебяжьим пухом, покраснев до самых корней волос. Подруги дарили имениннице подарки, вызывая улыбки, а иногда и громогласный хохот. Наконец, очередь дошла до Алексея. Он встал, слегка нервничая, неловко достал из кармана небольшую коробочку и, открыв её, протянул матери ключи. В этот момент ему показалось, что все взгляды устремились на него. - Это тебе подарок от нас с Аней, — сказал он, сдерживая волнение. Мария с недоумением посмотрела на ключи, затем на сына. - Что это? — с воодушевлением спросила она. - Ключи от старого участка, — пояснил Алексей. - Странный подарок, сынок. Этот кусок земли, заросший сорняками, и так был мой, - недоумевала она, подозревая подвох. И не зря. - Теперь это не просто участок, мам. Мы построили там для тебя дачный дом. В кафе на мгновение воцарилась тишина. Женщины переглянулись, пытаясь осознать происходящее. - Но… — прошептала Мария Васильевна, не веря своим ушам. - Да, мы планировали преподнести тебе этот подарок к юбилею. Честно говоря, закончить немного не успели, — добавил Алексей, глядя на мать. — Денег чуть-чуть не хватило. Но в следующем месяце, в крайнем случае, в течение двух, мы закончим, и ты сможешь отдыхать на своей собственной даче. Подруги захлопали в ладоши и загалдели. Мария Васильевна обняла сына, её глаза заблестели от слёз. - Спасибо, сынок! Я так тебя люблю! — произнесла она, всхлипывая. Алексей прошептал ей на ушко: - Я тоже люблю тебя, мам. Честно говоря, времени мало уделял, потому что занимался стройкой на участке. - И не говорил ведь ничего! - Не мог же я сюрприз испортить. - Надо же, а я-то думала, что это молодая жена забирает всё твоё внимание, — тихо призналась она, стряхивая с его плеча невидимые пылинки. - Вообще, это была идея Ани — подарить тебе на юбилей дачу. Чтобы ты могла отдыхать на природе. Сейчас, конечно, не самое подходящее время говорить об этом, но она, правда, хотела тебя порадовать. Мария, озадаченная, повернула голову в сторону подруг. На ее лице удивление сменилось пониманием и, как Алексею показалось, сожалением. Женщины смущённо отвели глаза. - Ну, теперь будет, где летом загорать, - нашлась одна из подруг. - Я тебе со своей дачи пионов накопаю! Расплодились, - подхватила другая. Алексей сразу понял, что подружки не раз и не два обсуждали их молодую семью, и наверняка мама выставляла сноху не в лучшем свете. Но и Мария Васильевна почувствовала, что прокололась. - Я поняла тебя, сынок. Завтра вместе поедем к Ане. *** На следующий день, когда после весёлых празднеств перестала болеть голова, когда разъехались по домам две подружки, которые остались заночевать у Марии Васильевны ввиду полной невозможности передвигаться самостоятельно и думать трезво, Алексей и его мать остановились у дома родителей Ани. - Мам, — попросил сын, выходя из машины, — ты только будь собой, ладно? Просто поговорим. Всё будет хорошо. Аня на самом деле тебя любит. Мария взглянула на него. Она снова вспомнила свои придирки, все те наставления, что она вываливала на сноху в приступах ревности. Её глаза были полны тревоги. Родителей дома не оказалось. Аня открыла дверь сама. В квартире витал аромат свежих овощей и запечённой курицы. - Привет, Анют, — сдержанно поздоровался Алексей. – Ты не против, если мама скажет тебе несколько слов? - Проходите. Она открыла перед ними двери. Мария Васильевна слегка покраснела, сердце её колотилось от волнения. — Аня, давай поговорим? — с надеждой спросила она. Девушка нахмурилась, предчувствуя, что разговор будет нелёгким, затем кивнула, и в воздухе повисло напряжение. - А можно водички? – вдруг струхнула свекровь. Аня сходила на кухню и принесла стакан. - Проходите в комнату, там будет удобнее. Но Мария покачала головой, сделала глоток воды и начала: - Я хотела бы извиниться. Знаешь, я... Я не понимаю, как это всё произошло. Я думала о тебе плохо... Я… просто очень переживала. Лёша стал редко у меня появляться. Ань! Если бы вы сказали, что он на стройке пропадает, конечно, всё было бы по-другому… - Я поняла. Вы хотите сказать, что не виноваты. Девушка сложила руки на груди. - Виновата, Анечка. Виновата. Прости. Просто такого наслушалась от подруг про их снох! Хоть стой, хоть падай! Там с родителей последние портки готовы содрать. И всё начинается, главное, одинаково: сначала сыночек реже заходит, а потом бац – отдавайте, родители, нам свою большую квартиру, а сами в нашей маленькой живите, нам нужнее. Или ещё чего похуже! Ночная кукушка, она же знаешь… - Мария Васильевна, я не понимаю, вы снова мне что-то хотите предъявить? – перебила её Аня. - Что ты! Что ты! Ты, Ань, прости меня! Я всё поняла. И сына моего любишь, и меня… уважаешь. И подарка мне такого никто за всю жизнь не сделал! Сын сам бы не догадался, я теперь-то понимаю, что это всё ты… - Мам, ты вроде что-то сказать хотела… - Ой, точно. Разволновалась. В общем, Аня, ты езжай домой с Алёшей. Не буду я к вам больше каждый день наведываться. Так, в недельку раз… - Кхм-кхм, - прокашлялся сын. - То есть раз в две недельки, - сказала свекровь и посмотрела на сноху вопросительно. Аня опустила руки. - Раз в две недели и о визите договариваемся заранее, - уточнила Аня. - Да я, может, на два раза теперь и времени не найду. Дача ведь будет! Подруги уже шашлыки ждут. Так что, по рукам? Аня улыбнулась и обняла свекровь. И Мария Васильевна сжала её крепко-крепко. - Ну а вы ко мне, дети, в новый дом хоть каждый день приезжайте. Я вас всегда жду, - прошептала она. (Автор Дирижабль с чудесами)

Юлия, не снимая кроссовки, прошла на кухню и схватила стакан воды. Холодная жидкость никак не помогала унять дрожь в руках и ногах. — О, ты забыла что-то? — муж вышел из ванной комнаты. — Да. Там дождь, я вернулась за зонтиками для девочек. Кажется, у тебя звонил телефон. — Да? — муж с нескрываемым интересом взял его в руки. — Нет, звонков не было. — Может сообщение? — не отступала жена. — Нет ничего-го, — муж на несколько секунд задержал взгляд на экране, а потом сделал пальцем несколько движений, удаляя информацию, и не скрывал радости, улыбался. — Как назовёшь сына? — Юля вновь схватила стакан и вновь сделала несколько жадных глотков воды. Игорь прошёл на кухню, сунул руки в карманы и неуверенно произнёс: — Раз ты знаешь, давай без истерик. Я соберу вещи и уйду. — Я и не планировала истерик, я спросила тебя, как назовёшь сына? — Я не думал об этом. — А о чём ты думал? — не сдерживала себя Юля. — Что, наконец-то буду с любимой женщиной и у меня будет сын. — Мне ты говорил также. И я предлагала тебе родить третьего ребёнка. — А если родится девочка? — А чем дочь хуже? — раздражённо выпалила Юля, — она тоже ребёнок. Твой! — Я не брошу девочек. Просто я разлюбил тебя. — Я уже поняла. Умело скрывался. Может, думал, если девочка, останусь тут... Игорь вдруг сощурился, но сразу ответил: — Мы планировали. Жалко не было под рукой сковородки, Юля это же не планировала, в отличие от мужа. Она держалась, не хотела показывать, что ей сейчас так больно. Вся эта ситуация казалась Юле банальной. "Муж нашёл другую, она рожает ему ребёнка и он уходит к ней". Юля взглянула на часы и поняла, что уже опаздывает в детский сад. По дороге из детского сада она вдруг набрала номер матери: "Можно мы зайдём?" Девочки весело причмокивали за столом на кухне, стаскивая с тарелки блинчики, заботливо приготовленные бабушкой. — Может мёд ещё достать? — Сгущёнка есть, бабуль? — Есть, моя ягодка, сейчас дам. Ешьте. Дарья Вячеславовна поставила розетки со сгущённым молоком на стол и показала дочери на дверь: — Пойдём в комнату, пусть девочки едят. — Их в детском саду хорошо кормят? — Хорошо, мам. — Это славно. Что у тебя? Ты какая-то бледная? — Игорь уходит... уходит от нас. — Что? — мать подняла брови так, что они стали выглядывать из-за дужек очков. Отец даже выключил телевизор, который смотрел. — Да, вот так. У него будет сын, я увидела сообщение на телефоне, а он не стал юлить и признался. — Мерза... А что он сказал, ну... причину назвал? — спросила мать. — Разлюбил, говорит. И у него, наконец, родится сын. — Негод ... — Мам, я не хочу о нём... Лучше посоветуйте, что делать, как жить дальше? Ипотека же. — А что советовать... Брала ты её до брака, оформлена она на тебя была, как я помню. Значит, и выплачивать тебе, и владелица ты, тут никакого деления нет, — заметил отец. Юля на момент подачи документов в банк имела официальную работу и белую зарплату, поэтому оформила всё на себя, да и её родители помогли с деньгами на первоначальный взнос, вроде как подарок молодожёнам. — Не смей, дочка, квартиру делить. Ушёл — и ушёл, нечего, — мать откинулась на спинку кресла и поднесла пальцы к губам. Отец тоже выглядел задумчивым. — Ты не бойся, дочка, мы с матерью откладывали на санаторий, если нужны будут деньги, то только скажи. А жить дальше надо. Переверни страницу. — И знаешь, — добавила мать, — не смей обратно принимать, как бы не просил, не умолял. — Завтра суббота, может, оставишь девочек у нас? — перевёл тему отец. — Да, пожалуй, и я сегодня останусь у вас. К обеду Юлия вернулась домой. Игоря не было в квартире, и он не ночевал дома. "Так даже лучше", — подумала она и прошла на кухню. Ей ужасно захотелось чего-нибудь сладкого, лучше мороженого, но в морозилке не оказалось ни одной упаковки на всякий случай. В вазочке в шкафу лежала одна шоколадная конфета. Юля сварила себе чашку кофе, взяла конфету и только сделала первый глоток, как муж принялся открывать дверь своим ключом. — Надо сменить замки, — тут же подумала она. Игорь вошёл молча и, заглянув в гостиную, произнёс: — Девочки где? — У родителей, у моих, — добавила она, — ты сообщил своим, что мы разводимся? — спросила Юля, откусывая конфету. — Нет, мне было некогда и пока не собираюсь. — Почему? — Был занят, — Юля почувствовала раздражение в его голосе. Она знала мужа прекрасно и даже по тону могла определить, что у него нет настроения. — Чем же? — решила продолжить она, понимая, что это ему не понравится. Раньше жена не позволяла себе подобные разговоры. — Тебе нечем заняться? — спросил муж. — Могла бы и вещи свои начинать собирать. — В смысле собирать вещи? – чуть не поперхнулась Юля, как раз делая глоток кофе. — Квартира в ипотеке, придётся её продать, чтобы поделить. Юля улыбнулась: — Квартира моя, я на себя оформила кредит, если ты помнишь, да и оплачивала всегда со своей карты, гасила своими деньгами, даже когда сидела в декрете. А ты, да... ты содержал семью, тут я не спорю. Поэтому делить квартиру мы не будем. И вещи пора собирать тебе. Игорь от такой новости даже застыл. А Юля доела конфету и запила её последним глотком кофе. На дне кружки явно вырисовывалась точка из кофейной гущи. Это Юля тоже заметила. Словно точка в отношениях. Игорь молча собирал вещи, было заметно, что он обдумывает что-то. Но вслух не произнёс. " Плакать не буду", — решила Юля, когда дверь за мужем закрылась. Дни побежали один за другим. Дочери часто спрашивали об отце. Старшая дочь Дарина прекрасно понимала, о чём говорила мать. А младшая Машенька, надувала губы, как ей объяснить, что отец не хочет их видеть, даже разговаривать. Юля тянула детей, ипотеку, параллельно искала подработки и более высокооплачиваемую должность. Вот так был муж и отец у детей, раз и не стало. — Юлия Андреевна, — руководитель фирмы, в которой работала Юля, вызвала её к себе. — До меня дошли слухи, что вы ищете новое место? Юля честно ответила: — Да. С мужем развелись, а у меня ипотека. Подработка не спасает. — А почему вы ко мне не пришли сразу? Вы же хороший работник. Ответственный. На этой должности я вам прибавку сделать не смогу, скажу сразу, но... я давно присматриваю кандидатуру в новый отдел, и считаю, что вы справитесь. Будет два условия: первый год на должности будут переработки, я сразу учту их в заработной плате, постарайтесь не брать больничный, и второе — на две недели вы идёте в отпуск, отправляйтесь к морю, активно отдыхайте, перезагружайтесь, одним словом. Если согласны, то жду заявление. Юля улыбнулась: — Я согласна. — Вот и отлично. Дочери весело плескались у самого края моря, в набегавших на берег волнах. Юлия лежала на галечном пляже и пыталась не закрывать глаза. Южное солнце слепило, кожа жадно цепляло загар. Двенадцать дней солёного воздуха, что хотелось вдыхать полной грудью, солнечные ванны, даже в пасмурную погоду, вечерний бриз и вкусная еда были очень вовремя. — Вас не пустят с мешком камней в самолёт, — смеялась мать, но две маленькие русалки не могли остановиться и приносили частички пляжа в сумку к матери. Город встретил дождём и холодом. Словно из сказки через несколько часов мать с дочками очутились в реальности. Юля повернула ключ в замочной скважине и поняла, что кто-то есть в квартире. Волнения это у неё не вызвало, у родителей был запасной ключ. — Папа! Папочка, – закричала Машенька и кинула свой рюкзачок прямо на пороге. Старшая дочь тоже обрадовалась, но вела себя более сдержанно. Одной Юли был непонятен этот визит — они ни о чём не договаривались с бывшим мужем. — Какие вы загорелые, просто шоколадки! Игорь вёл себя так, словно ничего не произошло. — Девочки, идите переодеваться, нам с папой нужно поговорить, — сказала Юлия и прошла на кухню. — Что ты тут делаешь? — сейчас Юля очень сильно пожалела, что забыла сменить личинку у замка. — Я вернулся. Осознал, что вы моя семья и люблю я только вас. И тебя, Юля. — Игорь подошёл к ней ближе и хотел приобнять, но она убрала руки. — Зачем это сейчас? — Там родился больной ребёнок, и я не готов взять на себя такую ношу. — Заводить малыша на стороне — ты брал ношу, а теперь, когда твой, замечу твой, ребёнок родился больным, он и его мать тебе стали не нужны?! Да ты хуже, чем я думала. Где были мои глаза, когда я выходила за тебя замуж? И как хорошо, что всё закончилось. Уходи, — Юлия указала бывшему мужу на дверь. — Мне некуда идти. — Меня это не волнует. У тебя есть родители, сними жильё, всё. Обратной дороги нет. Загорелая, с распущенными светлыми локонами, выгоревшими на солнце, Юлия была очень привлекательна, даже злилась обворожительно. Игорь сделал шаг к ней и протянул руки в надежде, что поцелуй и нежные прикосновения растопят её сердце, но Юля выставила руки вперёд и повторила: — Уходи! — Мама, папа уже уходит? — спросила Маша. — Да, доченьки, мама выгнала папу. – Вот только не надо всего этого, — возразила Юлия.– Папа приходил отдать ключи. Игорь ушёл, а Юля захлопала в ладоши и сказала: — Так-так, давайте разбирать чемодан и рюкзаки. Подарки доставайте, камушки свои. — Мам, они пахнут морем! — воскликнула Дарина. — Да, точно, дочка, морем, солнцем и счастьем. Раскладывай камушки везде, пусть у нас дома будет счастье в каждом углу. — Ура! Раз углы будут заняты, значит, меня не будут наказывать, правда мам? — обрадовалась Маша. — Я и так тебя не наказываю, смешная, — мать прижала к себе дочь и думала уже не о бывшем муже, а о том, как счастливы они будут. Она и дочки. Автор: Сысойкина Наталья. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Оля кивнула и хотела уже бежать на кухню, ставить чайник. — Дорогая, я не люблю «Прагу», и всё, что я сейчас хочу, это тишины и покоя. Это, я надеюсь, понятно? Девушка растерянно кивнула. — Вить, я пойду, наверное. Действительно, уже поздно… — шепнула она парню. Виктор пожал плечами и кивнул. — Я провожу, — он снял с вешалки Олину куртку и помог одеться. — Мам, я быстро. Может, купить что нужно? — Нет, ничего, сынок. Знаешь, я так устала, сумки бы разобрать… Поможешь? А Оля сама дойдет, а? — И правда, я сама! Ты не беспокойся! — Оля покраснела и, выхватив из рук Вити свою сумку, юркнула на лестницу. — Пока! — До завтра, мышонок! — парень хотел еще раз поймать ее взгляд, подмигнуть, мол, не расстраивайся, но Алла уже сунула ему в руки авоськи с продуктами и подтолкнула к кухне… …Оля была не то, чтобы не та невестка, какую бы хотела видеть рядом с собой Алла Романовна, но… Она просто не хотела видеть никого рядом с собой и Витькой. Особенно остро она поняла это, когда встретила сына с этой девчонкой на улице. Они обнимались и хихикали, держались за руки, а потом Витя поцеловал подружку, они снова засмеялись и побежали вперед. Аллу ребята не заметили, а вот она запомнила то щемящее чувство потери, которое тогда нахлынуло вдруг, захватило ее целиком, заставив даже задохнуться от удивления. Витьку она растила сама, одна. Муж умер, когда Виктору было пять, второй раз Алла замуж уже не вышла, хотя были и предложения, и увлечения. Но никто толком не мог подружиться с ее сыном, мужчины всё пытались переделать его под свои стандарты, Витя упирался, ссорился с материными ухажерами, и в итоге они все исчезали. Алла Романовна решила, что одной даже лучше. Она сама себе хозяйка, сама решает, как жить дальше, не нужно ни с кем договариваться. И этот мир благополучно существовал до тех пор, пока Витя не вырос и не стал увлекаться девчонками. Алла умом понимала, что этого не избежать, мальчик у нее видный, умный, да и кровь молодая требует, но сердце не принимало, страдало по сыну. Ведь выбирал он всё каких–то «недалеких», смазливых вертихвосток. Те пробирались в Аллину квартиру, сидели в ее кресле, хозяйничали на кухне и перекладывали книги на журнальном столике в гостиной. Виктор стал пропадать где–то все выходные, Алла ездила на дачу одна, сидела вечерами в квартире одна, одна гуляла, ходила в магазин… — Витя, я всё понимаю, Ольга красивая девочка, но она еще слишком молодая, ей нужно выучиться, встать на ноги, а уж потом… — Алла смотрела, как сын аккуратно укладывает продукты в холодильник. — Понимаешь, эти ранние отношения ни к чему хорошему не приведут, только дров наломаете, и всё! — Брось, мама! Как будто ты в молодости только и делала, что сидела дома и училась. Так можно и с ума сойти! Оля мне нравится, и знаешь, если всё будет хорошо, я на ней женюсь. Виктор сказал это так просто, буднично, как будто говорил о планах на выходные, что Алла даже растерялась. А парень уже все решил. Витя не из тех, кто подвержен душевным метаниям, сомнениям и раздумьям. Он тонко и четко ощущал, его это человек, или нет. Как будто смотрел на точку, что поставили на белом листе. Точка этого понимания не двоилась, не прыгала туда–сюда, она либо была, либо нет. Ольга стала для молодого человека точкой четкой, с ровными контурами. Тут сомнений не было вообще – она его половинка. — В твоем возрасте, Витенька, я училась и работала, у меня не было времени на глупости. Я спала по три часа в сутки, приползала домой и падала в кровать, забывая поесть, а потом вскакивала и бежала в институт. Я… Алла хотела еще рассказать о своей тяжелой студенческой жизни, но Виктор только поморщился. —Ой, ма, не продолжай. Я с детства уже усвоил, что тебе было крайне тяжело, что ты из последних сил, всё на своем горбу, не смыкая глаз и забывая поесть. Я помню и ценю это, конечно, но при чем тут я? Что мне теперь, отказаться от жизни из–за твоего прошлого? А Олю тебе придется полюбить. Я всё сказал. Алла Романовна испуганно смотрела на сына, а тот, захлопнув холодильник, бросил пустую авоську на стол, почти уже ушел с кухни, потом вернулся, поцеловал мать в щеку, пожелав спокойной ночи, и скрылся за дверью свой комнаты. Надо же… А ведь Витькин отец, Николай, тоже так говорил – уверенно, резко, как будто припечатывал, точно знал, что прав и сомнений не допускал… И сыну это передалось… От осознания похожести Вити на отца стало так грустно, защемило сердце, Алла часто задышала, вынула из сумки таблетку, положила под язык. Сердце стало часто болеть, надо бы в поликлинику сходить… … — Оля! Оля, ты? — придя к себе в комнату, парень лег на кровать и, поставив на живот телефонный аппарат, набрал номер подружки. — Извините, но Оли нет дома, — ответил ему строгий мужской голос. — Витя, не пришла она еще, попозже позвони. — Не пришла? Так уже… Ладно, перезвоню, спасибо, Игорь Петрович. Отец девушки усмехнулся и повесил трубку. — Кто звонил, Игоряша? — Олина мать, Женя, стояла рядом, напряженно глядя на мужа. — Виктор. Олю спрашивал. Странно, она ж у него, вроде, была… — Да кто их разберет, эту молодежь! Сегодня один, завтра другой… Может, поругались? Придет, расскажет. — Не расскажет. Ты, что, Олю не знаешь? Всё молчком, как воды в рот наберет и сидит. Ничего не понятно у неё… Эх, ладно, пойдем, новости, что ли, посмотрим! Женя кивнула… …Оля тихо зашла в прихожую, быстро сняла куртку и прошмыгнула в свою комнату. Хотелось кричать и биться головой о стену, выть… Но она молчала, тихо глотала слезы и молчала. Было больно, стыдно и противно. Она ненавидела саму себя, тех парней, что повстречались ей в парке, свою беспомощность и стыдливость. Она даже побоялась закричать, позвать на помощь… И в милицию она тоже не пойдет! Сказать о том, что с ней сделали, было невозможно. Молчать и забыть… Девушка, выждав, пока родители лягут спать, заперлась в ванной и долго стояла под душем. Горячая, до клубящегося пара под потолком вода как будто стягивала ее в кокон, заливалась в глаза, уши, не давала вздохнуть. Оле стало плохо, затошнило. Она тут же переключила душ на холодную. Тело мигом покрылось мурашками, затряслось, застучали зубы, на зеркале выступили капли испарины. Ольга провела рукой по запотевшей поверхности и уставилась на свое отражение. Внешне она почти не изменилась. Разве что взгляд стал каким–то затравленным, а так – всё та же Оля, румянец, вон, даже на щеках… А как же теперь Витя? Как ему сказать? Нет! Говорить такое нельзя, он же сразу её бросит! Она теперь, как писали в книгах, «падшая», распутная. А если узнает еще и его мать, то станет вообще невыносимо! Ольга забралась под одеяло, укрылась с головой и долго лежала так. Спать не хотелось, адреналин все еще бежал по жилам, заставляя сердце гулко стучать в ушах и отдавать пульсирующей точкой где–то в горле. Потом стало душно, паника накрыла очередной волной, Оля откинула одеяло и села, глядя в темноту. Она всё решила… … — Оля, Олюшка моя! Да что такое? — Виктор, догнав подружку на улице и схватив ее за руку, остановился. — Ты прямо неуловимая! Звоню, тебя всё нет, встречаю у института, говорят, ты уже ушла. Оля, что происходит?! — А, это ты… Ничего, просто дел много. Сессия, сам понимаешь. — Да… Прости, милая, ты совсем уставшая, может, пройдемся? А это тебе! Витя протянул девчонке букет ромашек. Она хотела, было, взять подарок, но отдернула руку. — Да не до тебя сейчас, как ты не понимаешь?! Сам не учишься, и мне мешаешь! Отстань, Витя! Вон, мама твоя идет, тебя ищет. И мне пора! Виктор обернулся, увидел, как по тротуару к нему спешит Алла Романовна, скривился, а когда обернулся, Оли рядом уже не было. Она прыгнула в автобус и теперь, сжавшись в комок, молчала, закусив губу и прижимая к себе сумку… — Витя? Что ты тут делаешь? Ой, цветы! — женщина улыбнулась. — Это мне? Витенька, мне так давно не дарили букетов… Ромашки… Прелесть! Алла не любила ромашки. Они казались ей слишком простыми, деревенскими, что ли. Такие и дарить стыдно. Но сыну простительно, вот заработает, купит ей розы. — А, да, это тебе. Извини, мам, я пойду, дела. Витя не мог сейчас слушать материнский лепет о погоде и очереди в магазине, о том, как сегодня плохо ходят автобусы и о чем–то еще пустом, а потому жутко раздражающем. — Да как же дела, родной! Ты сумку мне помоги до дома донести! Она сунула парню в руки авоську и кивнула. — Мам, куда опять столько продуктов?! Мы вдвоем живем, а ты как на стадо целое запасаешься! — раздраженно буркнул Витя. Сколько он себя помнил, мать всегда таскала сумищи с продуктами домой. Почти каждый день стояла в очередях, что–то покупала, «доставала», рыскала по магазинам и потом хвасталась перед Витькой, как ловко отхватила последний батон колбасы или банку килек в томате. — Не ворчи, сынок! Время такое, хочется получше питаться… — оправдывалась улыбающаяся Алла. — Ну, пойдем, вон, наш автобус! Она подтолкнула сына вперед и пошла рядом, держа его под руку… … — Оля, нам нужно поговорить! Нам обязательно нужно всё обсудить! — Виктор перегородил девушке дорогу. — Объяснись, я хочу понять! Ольга, устало поглядев на Витю, пожала плечами. — А что тут объяснять? Вить… Ну, не нравишься ты мне больше, понимаешь? Оля отвела глаза, вздохнула. — У тебя есть кто–то другой? — тихо просил Виктор. Оля помолчала, потом, усмехнувшись, ответила: — Ну вроде того. Всё еще неопределенно, но ты, Витя, ты исчезни из моей жизни, пожалуйста. Ну, надоел, правда! И не звони ты мне больше, тошно слушать твое дыхание в рубке! Разошлись и разошлись, прими как данность, живи дальше. Понятно?! Она как будто равнодушно посмотрела на него. — Исчезнуть? Вот так взять и исчезнуть? Оля, но я же люблю тебя! Я хочу, чтобы мы были вместе, я… Он схватил ее за плечи, стал трясти, а она, вырвавшись, вдруг резко развернулась и, уже не сдерживая слез, прошептала: — Исчезни, умри, пропади, только не дотрагивайся до меня больше, слышишь?! Всё! Я сказала, что всё! Витя чувствовал, что всё неправильно, что ее губы говорят то, чего не хочет сердце, что глаза шепчут совсем другое. — Ты врешь, — прошептал он. — Ну, давай поговорим! — Отстань. Я ненавижу тебя. Тебя и твою мать. Иди, вон, она, легка на помине! Беги, а у меня свои дела. Пропади ты пропадом! Оля развернулась и быстро зашагала по тротуару. Витя хотел ее окликнуть, но в ушах всё еще звенели ее слова: «Исчезни, пропади…» — Витенька! Витя, как хорошо, что я тебя встретила! Пойдем домой, я таких пирожных купила! Витя! Куда же ты, Витя?! — Алла Романовна, держа на вытянутой руке коробку с угощением, растерянно смотрела вслед сыну, а тот, толкая прохожих, шел вперед, потом нырнул в метро и исчез в толпе… Он не помнил, как катался по кольцевой битых три часа, где напился и как оказался у своей квартиры без денег и куртки. Болела спина, под глазом краснела ссадина, видимо, была драка. Но зато не так ныло сердце, оно сжалось где–то там, внутри, в точку, едва пульсируя и еле–еле перегоняя кровь, ноги и руки стонали от нехватки кислорода, мышцы сводила судорога, но зато душа молчала… … Алла Романовна узнала, что сын подал документы в военкомат, вечером, накануне его отъезда. — Что ты сделал? — тихо переспросила она, ища рукой стул. — Я не поняла, милый, ты скажи еще раз. — Я уезжаю, мама. — Куда? А сессия? На практику что ли? — Нет, мама. Чуть дальше. Чечня. Алла Романовна затряслась, в глазах потемнело, ноги ватными обрубками согнулись в коленях и опустили грузно тело на сидение стула. — Витя, ты в своем уме? — наконец спросила она. — Мальчик мой, да как же?! Ты же умненький, ты на красный диплом идешь, ты защитишься, на работу устроишься, а там и кандидатом, глядишь, и… А армия, сынок… Это же… Другие пусть… — Я еду. Завтра отправка. Я уже собрался, провожать не надо. Ну, мама! — он встал перед матерью на колени, потом, вздохнув, обнял её, положив свою голову на ее руки. Те, холодные, дрожащие, легли на его стриженую голову.— Мама! Так надо, я должен, понимаешь? Мне так лучше, вернусь, доучусь, всё будет хорошо! — Витя… Витя… — едва шептала она. — Витенька… А потом разрыдалась, громко, не сдерживаясь, вытирая нос рукавом блузки и размазывая тушь по щекам. — За что ты так?.. За что?!.. … Вечером он звонил Ольге домой, просил передать, что уезжает, может, она захочет проводить. Родители сказали, что Оля гостит у подруги, приедет только через три дня, номера подружки они не знают… — Витя! Вот хорошо, что ты позвонил! — вырвала трубку из рук мужа мать Оли. — Что с ней происходит, Витя? Она как будто в воду опущенная, бледная, вздыхает всё… Вы поссорились? Куда ты уезжаешь?! Я ничего не понимаю, Витенька, очень волнуюсь, а она не разговаривает со мной практически, отмахивается. Что мне сделать, Витя? — Я не знаю, Евгения Федоровна… Она гонит и меня тоже. Вернусь, разберемся… Он попрощался и повесил трубку… … — Ну, Панкратова, тут уж как пошло, так пошло. Ничего не могу сделать, хорошо хоть, жива осталась! Чего ревешь?! Ну чего ты ревешь? Стыдно? Ольга едва заметно кивнула. — А раньше нужно было стыд–то вспоминать! Сначала расфуфыренные ходите перед парнями, хвостами крутите, а как клюнет петух–то, так плачете. Ну, полно! Полно, я тебе говорю, мож, и наладится всё. Поспи, завтра с утра выпишем. Домой есть кому проводить? Оля, бледная, с синюшными губами, посмотрела на врача, отрицательно покачала головой. — Сама доберусь. Я у подруги побуду пока. — Смотри, девка! Не прыгай там! Родителям не сказала, что ли? Оля снова покачала головой. — Ну и глупо. Мать – она твоя мать! Она, если даже сначала бы побуянила, потом простила. — За что?! За что простила? В чем я виновата?! Вы… Вы ничего не знаете… Елена Петровна прищурилась, потом, вдруг сев на кровать и взяв девчонку за руку, посерьезнела: — Так тебя… Тебя… — Я шла домой в тот вечер, поздно уже было. Витя не стал меня провожать, его мама не пустила, — Оля усмехнулась. — Их было двое… Темно, я лиц не запомнила, никому не сказала. И вы, Елена Петровна, вы не рассказывайте, хорошо?! Прошу вас! — Оля, да ты что! Надо идти и заявлять! Надо, чтобы их наказали! Женщина вскочила. — Знаешь, что! У меня сын в угрозыске работает. Надо, чтобы он с тобой поговорил! Они же, эти отморозки, тебе всю жизнь исковеркали! Деток не будет, какая уж тут семья!.. Девочка моя, ну, не плачь! Ну, что же теперь… — Я никому ничего не буду рассказывать! — прошептала Оля и отвернулась. … Он ждал ее рядом с крыльцом приёмного отделения. Оля лежала в больнице «по знакомству», по «наводке» подружки, поэтому никаких официальных бумаг у нее не было, да и вышла она не как обычные выздоравливающие, а так, окольными путями. — Панкратова? Панкратова Оля? Это же вы? Меня зовут Кирилл, Елена Петровна вам про меня рассказывала. Я ее сын. Может, поговорим? Давайте, я отвезу вас домой. Оля спустилась со ступенек, облокотилась на перила и замерла, переводя дыхание. Перед ней стоял мужчина, молодой, подтянутый, даже симпатичный. И рыжий. Совершенно – от волос на голове до ресниц, обрамляющих зелено–карие глаза. Широкие плечи, длинные, мощные ноги, сильные, мускулистые руки – парень был красив настоящей, мужской красотой, первобытной, но обрамленной в рамку светского костюма. — Елена Петровна? Нет. Не говорила. Не трогайте меня и оставьте в покое! Ольга, как могла быстро, прошла мимо мужчины, но тот отставать не собирался. — Извините, Оля, но вы поступаете глупо! Вы покрываете тех, кто в следующий раз может надругаться над другой девчонкой, над женщинами. Это животные, которые не станут останавливаться, пока их не засадят в тюрьму! Это, в конце концов, ваш гражданский долг! — Долг? Да? А вы думаете, я вот так сяду к вам в машину, всё расскажу? Подробности нужны? Бросьте, вы все равно никого не поймаете, только меня унизите! — Вы зря сомневаетесь во мне. Я поймаю. Оля, ну, хоть подвезти вас можно? Вы едва на ногах держитесь! — Нет. — Тогда я вас просто провожу. Да не трогаю, не трогаю я вас, идите спокойно! Кирилл сопроводил девчонку к остановке, усадил в автобусе на свободное место и встал рядом, защищая от болтающейся в салоне толпы, потом довел до подъезда пятиэтажки, подождал немного и ушел. Кирилл встречал её еще несколько раз, уговаривал, вкрадчиво убеждая, а потом, вдруг, усадив на лавку, бросил на ее колени несколько фотографий. — Ты спаслась, а она – нет. Посмотри! Она уже никому ничего не расскажет, а ты можешь! Ну же, Ольга! Девушка, уставившись на фотографии, закрыла рот рукой и заплакала тихо, почти беззвучно, как много ночей после того случая. — Ну, мы можем на тебя рассчитывать? — начал Кирилл, потом понял, что тон его – командирский, несколько грубоватый, – не соответствует ситуации, и более мягко произнес: — Ты поможешь нам? Извини, я на «ты» перешел… Оля кивнула. — Но родители ничего не должны знать. Только вы, — добавила она. — Хорошо… Оля Кириллу нравилась. Красота ее, пусть не броская, но тонкая, как будто фарфоровая, заставляла вспоминать девчонку ночами, думать о ней в обед, искать глазами в стайках студенток, выходящих из здания института. … — Оля! Оленька! — и вот уже Кирилл стоит с цветами, букетом роз, улыбается и наблюдает, как Оля легкой походкой идет к нему. Её ножки в туфельках на высоком каблуке отражались в лужах на асфальте, а в волосах играл вынырнувший из–за тучи луч солнца. — Привет! Ты стал предметом обсуждения всех наших девчонок! Рыжик – вот как они тебя прозвали, — улыбаясь и вдыхая запах цветов, поздоровалась Ольга. — Да? Да хоть горшком пусть зовут! Мне всё равно. Садись! — он распахнул перед девушкой дверцу машины. — Поехали, а то мне еще на работу. В тот день он впервые поцеловал ее. Много раз пытался, но Оля отталкивала, убегала, а сегодня позволила… Кирилл всю дорогу на работу улыбался, и там не переставал счастливо вздыхать, ловя на себе насмешливые взгляды коллег… … Оля взбежала по лестнице наверх, к своей квартире, постояла немного, закрыв глаза. Губы еще чувствовали прикосновение его губ, казалось, что Кирилл всё еще рядом, перед ней, прижимает к себе и целует, целует, целует… И это не было противно. Спокойно было, нежно и тепло. — Оля, ты? — мама встретила дочку в прихожей и улыбнулась. — Девочка моя, красавица! Ну, что экзамен? Я переживала, вот, даже ничего делать не могу, сижу, нервничаю. — Отлично, мама! Всё отлично! Мама, всё очень хорошо!!! Ольга завертелась на месте, смеясь и притоптывая. Вечером, уже лежа под одеялом, девчонка всё вспоминала этот поцелуй. А ночью ей приснился Виктор. Оля проснулась в холодном поту, сама не понимая, почему. Витька звал ее, всё куда–то показывал, словно хотел предупредить о чем–то, а потом яркая вспышка света перечеркнула всё, стало страшно. Ольга вздрогнула, схватившись за стену, села и, включив свет, вздохнула. Витя… Она не знала, где он, просто не встречались они больше. Наверное, понял, что не нужен ей… А, если по правде, это она ему больше не подходила, «порченая» … Кирилл – другое дело, он всё знает, он сознательно с Олей, как будто и не придает значение тому, что произошло. Иногда Оля начинала злиться на Виктора, винила во всем произошедшем его. Не проводил тогда, не защитил, не извинился потом, что остался с матерью, а не ушел с ней… Алла Романовна всегда имела над Витенькой особую власть, материнскую, беспрекословную. Её мнение всегда было решающим, как бы не расходилось оно с Ольгиным. Вроде бы мелочи – что купить, куда пойти, что хорошо, а что плохо, — но Алла всегда побеждала. Ну, или Витька ей уступал, чтобы не злить. В любом случае, он в прошлом, пусть там и сидит! Оля встала, прокралась на кухню, налила себе чай и села у окна. Кошка пристроилась рядом, свернулась комочком на Олиных коленях, затихла, прогоняя тревоги своим урчанием. Сон о Вите не шел из головы, было как–то тревожно, но потом усталость победила, Оля снова легла и быстро уснула… … Защита диплома прошла блестяще, руководитель хвалил Ольгу, приглашал её к себе в аспирантуру, но она отнекивалась, мол, нужно поработать, просто пожить, может, даже замуж выйти. Кирилл иногда как–то так намекал, что готов прожить с Олей всю жизнь, что она ему дороже всего на свете. Сердце от таких слов ойкало, девчонка чувствовала себя снова живой и счастливой. … Лето пролетело незаметно, Ольга устроилась на работу, Кирилл не отпускал ее от себя, ухаживал, дарил цветы, водил в кино, где, зарывшись лицом в ее волосы, шептал ей милые глупости, а потом ребята целовались, не обращая внимание на экран… … — Оленька, милая, давай к нам на дачу поедем, познакомишься с отцом, маму ты уже знаешь, но всё равно, поближе пообщаетесь. Там у нас хорошо, озеро есть. Поедешь? На выходные, — предложил как–то Кирилл, когда встретил Ольгу вечером и повел в кафе. . До этого Оля не ходила к парню в гости, не хотела встречаться с его родственниками, говоря, что не готова. А теперь… Оля остановилась, задумчиво теребя ремешок сумки, потом обернулась и, внимательно посмотрев Кириллу в глаза, спросила: — В качестве кого? Ну, кто я там буду? — Гостья. — И всё? — Моя дорогая гостья, моя почётная гостья… — А ты не торопишься с такими громкими словами? — усмехнулась она. — Я, Оленька, никогда не тороплюсь. Не имею такой привычки… Но до субботы было еще четыре дня, Кирилл уехал в какую–то командировку, а Оля осталась одна. Родители купили путевки и укатили на море, оставив Оле квартиру в полное ее распоряжение. Возвращаясь с работы, Оля медленно прошла три остановки вдоль проспекта вместо того, чтобы сесть в автобус, потом неспеша прогуливалась по тротуару, разглядывая витрины магазинов. Дома пусто, подруги все в делах, у кого–то семьи, кто–то переехал и теперь жил совсем в другом районе, встретиться было сложно. Оля рассеянно ела мороженое, а потом, подняв глаза, увидела, как по дороге навстречу ей идет Алла Романовна. Ольга едва узнала её. Алла как будто разом постарела, осунулась, выцвела, как оставленный на солнце сорванный цветок. Она даже ростом, кажется, стала ниже. — Добрый день, Алла Романовна! — сказала Ольга и улыбнулась. Но женщина ее как будто не заметила, потом, наконец, остановилась, оглянулась и кивнула. — Здравствуй, Оля. Алла подошла к девушке и, заглядывая в ее глаза как–то просяще, как затравленный, голодный зверь смотрит на своего избавителя, сказала: — А мне Витеньку вернули… Ты бы зашла к нему, а? Может быть, он тогда… — Что? Витя приехал? Ну и хорошо. Привет ему передавайте. Извините, но зайти не могу, много дел. — Оля, ты, наверное, не знаешь, но… — Извините, я спешу, — оборвала ее Оля. Ей вдруг стало опять обидно, что тогда именно из–за Аллы Витька не пошел провожать гостью. Всё из–за нее! — Да как же, Оленька… Он… Но девушка уже быстро удалялась по тротуару. Алла Романовна вздохнула и поспешила к метро. Сейчас она проедет несколько остановок, поднимется на эскалаторе, выйдет на улицу и, пройдя вдоль забора, повернет к красному кирпичному зданию. Потом через проходную, получит пропуск и поднимется в ожоговое отделение. Виктор опять отвернется, хотя ему больно шевелить головой, он велит ей убираться, оставить его, спрятать все судочки и банки с супом, что она притащила. А она будет опять тихо уговаривать его поесть, умыться, посмотреть на неё. — Уходи, я сказал, чтобы не таскалась сюда! — прохрипел Витя. — Я устал, хочу спать. Он спал, кажется, постоянно. Так было легче, потому что наяву, когда лекарства глушили боль, в голову лезли мысли – о прошлом, будущем, о том, что Витя теперь никогда не будет прежним. Теперь он никому не нужен такой… — Потом поспишь. Хватит! А ну повернись, когда мать с тобой говорит! — вдруг ударила рукой по тумбочке Алла Романовна. — Жалеешь себя? Прекрасно! Жалей дальше. А я Ольгу сегодня видела. Она передавала тебе привет, сказала, что как–нибудь зайдет. Алла, конечно, врала, но считала, что эта ложь будет во спасение Витеньки. Он не хочет жить, вроде как голову в песок засунул, сидит, ждет, пока весь воздух закончится, а высунуться, на мир поглядеть и не хочет. Сдался, намучился и сдался. Больно, это понятно, лекарства пока глушат его злость, потом она вспыхнет с новой силой. Так предупреждал врач. А еще он, доктор, сказал, что Витя не хочет жить. Алла и сама это видела, уговаривала, рисовала радужное будущее, но оба они, и Витя, и она, понимали, что будущего тут, собственно, быть не может. Нет, оно, конечно, грядет – работа, возможно, хорошая, восстановление в институте, но физически Виктор был сам себе противен, а от этого ненавидел и себя, и мир. — Как–нибудь зайдет? А я не хочу ее видеть, поняла?! Не смей ее сюда приводить! Не смей! Витя, схватив с тумбочки железную кружку, запустил ею в сторону двери, застонал и сник, опустившись на подушку. Другие пациенты уже привыкли к его выходкам, кто–то усмехнулся, кто–то заворчал, осуждая, кто–то просто перевернулся на другой бок, чтобы не видеть испуганное лицо Аллы, с текущими по нему слезами. Если бы только она знала, что Виктор бросил всё и уехал именно из–за Оли, она бы и на пушечный выстрел не подпустила девчонку к сыну, но пребывала в блаженном неведении, а от того девушка казалась ей спасением… … На даче у Кирилла было весело. Играла музыка, тут и там топорщили вверх свои соцветия флоксы, под соснами, светлыми, светящимися своими рыжевато–желтыми стволами, было прохладно и пахло смолой. Небольшая беседка в уголке участка ждала гостей. Угощения уже были принесены, вино томилось в бутылках. — Кирюша, а у вас сегодня какой–то праздник? Ты мне ничего не сказал, — Оля смущенно смотрела на приготовления к торжеству. — Нет, что ты! Это у нас в порядке вещей. Просто выходные, семья собралась. Ну и ты тоже. Ольге было приятно, что ее так встречают. Елена Петровна приветливо поздоровалась с девушкой, попросила её помочь на кухне. — Я вам на втором этаже постелила, как обычно. Кирилл любит там комнату с балконом. Вид, действительно, прекрасный. Всем нравится. — Всем? — Оля остановилась. — Что значит всем? И я думала, мы в разных комнатах будем ночевать. Как же, Елена Петровна… Мы же не… — Ну, всем нашим гостям нравится, это во–первых. А во–вторых, Олечка, ну какие тут могут быть условности?! Ты у нас уже опытная, так сказать, чего стесняться?! Ольга удивленно посмотрела на хозяйку. — Нет, знаете, я воспитана так, что до свадьбы не… — Брось, тебе уже всё можно. Ой, не расстраивай Кирюшу. Он к такому не привык! Ты что–то больно капризная, нет? Таких, как ты, замуж выдать – большая проблема. Было–не было… По своей воле ты там или нет… Ну и аборт опять же… Наломала дров, так уж радуйся, что Кирилл тебя такой к себе взял. — Что значит, взял к себе?! Я не собачка, не птенец! — возмущенно зашептала Оля. — Да, только вот клеймо на тебе. Поверь, с таким прошлым жить несладко. Хотя, конечно, сейчас у вас, молодежи, жизнь попроще, но хорошие мальчики еще подумают, брать такую в жены или нет. Ну, ладно, пойдем, пора за стол садиться. Ольга сидела рядом с Кириллом. Тот, не стесняясь своих родственников, то и дело целовал ее, что–то шептал на ухо. Звенели бокалы, гости чокались, говорились тосты. Ольга почему–то ждала, что сегодня Кирюша объявит об их с ней помолвке, попросит руки, или еще что–то произойдет такое, что переведет их отношения на новый, высокий, долгожданный уровень. Но парень молчал. Смеялся, танцевал, а самого главного не говорил. Потом все отправились гулять к озеру. Кирилл обнял Олю и повел ее вдоль берега, обещая, что впереди будет красивый заливчик, что там можно искупаться, позагорать. — Да прохладно сегодня. Я не буду, — смутилась Оля. — Брось, вода – парное молоко. Ну, увидишь! Место было действительно красивое. Озеро, как будто откусив от берега кусок, замерло, зарастая травой. По воде шла мелкая, дрожащая рябь, было видно, как мальки снуют туда–сюда у берега, играют, собираются стайкой, а потом бросаются врассыпную, накрытые Ольгиной тенью. — Ну, не надумала? — Кирилл стянул футболку и прямо в шортах полез в воду. — Эх, красота! Оля покачала головой. — Зря. Я сплаваю вон до того островка и обратно. А ты смотри. И она смотрела, а потом они целовались, и ее платье стало мокрым от воды, и было так хорошо… — Кирюш, когда мы поженимся? Просто твоя мама сказала, что мы будем ночевать вместе, я не очень поняла… Кирилл, разомлевший от солнца, вина и сытного обеда, лениво провел рукой по ее волосам. — Чего? Поженимся? — Ну да. Я, честно говоря, думала, что ты сегодня всем скажешь… Он еще громче рассмеялся. — Оль, брось! Какая свадьба, ты что?! Может, я когда–нибудь и женюсь, но не сейчас и не на тебе! Ну какая ты мне жена? Дай лучше поцелую! Тебе ж и так хорошо! И мне хорошо. Вот и не говори ерунды! Ольга, выхватив свою руку из его ладоней, вскочила. — Это что значит?! Ты решил просто развлечься? Просто так провести время? Ах вот что имела в виду твоя мать, когда говорила, что всем нравится вид из окон твоей спальни. И сколько их было до меня? Пять? Десять? — А ты красивая, когда злишься. Продолжай! — Кирилл лениво раскинул руки и лег на песок. — Ты бабник? — Я нормальный мужик. Считай, тебе повезло! Ну иди сюда, чего вскочила? Обещаю, эти выходные тебе понравятся! Да куда ты, глупенькая?! Она, не оглядываясь, пошла по тропинке к дому. На душе опять было гадко, противно, как тогда, в злополучный вечер… — Оленька, ты куда? — Елена Петровна удивленно смотрела, как Оля спускается по лестнице со свей сумкой. — Извините, я уезжаю. Как мне дойти до станции? — С чего вдруг такая спешка? Аааа, — протянула Елена Петровна. — Ты, глупышка, думала, что Кирилл привез тебя, чтобы просить руки, так казать? Пффф! Надо же… — А что, я не достойна? — Зная твое прошлое, я бы не стала вообще на что–то рассчитывать! И ты думала, что я позволю сыну взять в жены ту, кто ему никогда не родит?! Кто чудом не подцепил что–то гадкое там, в кустах! Это ты говоришь, что на тебя напали, а как уж там на самом деле было, кто знает, тем более, что никого так и не нашли… Смешно! Кирилл любит женщин, он ласков. Так сиди и молчи! Он тебя ничем не обижал и, я думаю, ничего не обещал. Хватит крутить носом! Оля покраснела. Стыд, злость и обида перемешались, грозясь вылиться истеричными всхлипами. Но не здесь! Не дождутся! Ольга пошла к калитке, потом уверенно направилась в сторону станции. Елена Петровна несколько раз звала её, но Оля не оборачивалась, потому что уже ничего не видела из–за льющихся из глаз слез… … Алла Романовна, откинув голову назад, сидела на лавочке. Виктору стало лучше, его обещали выписать через несколько дней. Но она почему–то этого не хотела… Она боялась – вот он приедет домой, рядом не будет никого, кто бы защитил ее от Витькиного крика, от той беды, что больше никогда не уйдет… Всю свою любовь она бы отдала за сына, да не могла, некуда было, никто не принимал… Она так мечтала раньше, что Витя будет всегда с ней, а теперь боялась этого… Алла Романовна заплакала. Ее лицо скривилось, морщины прорезали лоб, собрались веером у глаз, губы растянулись, обнажив зубы. Страшная маска горя.... Прохожие брезгливо отворачивались от неё. — Алла Романовна! Алла Романовна, что с вами? — Оля заметила фигурку женщины на лавочке еще издалека, быстро подошла и села рядом. — Что случилось?! На вас лица нет! — Оля? Здравствуй, Оленька… Сядь! Я давно хотела тебе сказать, я хотела извиниться за свое поведение. Мне просто, понимаешь, мне было жалко делиться с тобой Витенькой… Это так ужасно звучит сейчас, я так его люблю, он же у меня один на всем белом свете… А теперь… Я боюсь его, понимаешь, боюсь! Он не хочет жить, он говорит, что не станет влачить существование… И всё в таком духе. А врачи… — Да какие врачи, Алла Романовна? Что случилось? Мы не общались с Витей с того дня, как… Ну, словом, уже года два, как не виделись. Я знаю, что он уехал, мне мама передавала, что он звонил. Но куда и зачем, она не поняла. Алла растеряно посмотрела на Ольгу. — Ты ничего не знаешь?! Он служил, он воевал, вернулся весь в ожогах. Ну, пусть не весь, но намучался. Теперь его выписывают, конечно, здоровье уже не то, но врачи говорят, что будет жить, как все. А он не может, как все. Он по ночам кричит теперь, рвет одеяло и плачет. Боже, Оля, как он плачет! Это так страшно… Это после травмы, ну, сама понимаешь, он был там… Алла Романовна показала глазами куда–то вбок. Оля вздохнула, потом, медленно повернувшись к Алле, прошептала: — Это он из–за меня… Я прогнала его, я ему грубила, велела исчезнуть… Гадости говорила, вот он и… — Но почему, Оля?! Зачем ты так? — Понимаете, в тот вечер, когда я последний раз была у вас дома, он остался с вами, а я пошла к себе. По дороге на меня напали… Я не заявляла в милицию, я никому ничего не сказала, тем более Вите. О таком вообще не рассказывают… А если бы узнали вы, то выгнали бы из вашей жизни! — Оля… Оля… — Алла Романовна, всплеснув руками, заплакала еще сильнее. — А потом я сделал аборт. И у меня, возможно, больше не будет детей. Зачем я такая была нужна Виктору?! Да и поверил бы он, что я не виновата, что… Потом я злилась на него, что тогда не проводил, на защитил… Он уехал, а я ничего не знала… Алла Романовна, вынув носовой платок и высморкавшись, вдруг обняла Олю крепко–крепко, она шептала ей что–то, что говорила бы своей дочери, она гладила ее по волосам, по напряженной спине, вытирала слезы со щек, чувствуя, что сегодня всё изменилось – и в ее жизни, и в жизни самой Оли, и, возможно, в существовании Вити.. — Скажи, Олечка, а ты все еще любишь его? Витю моего любишь? Понимаешь, ему нужно найти точку опоры, ради чего жить сейчас. Ты его любишь? — Мне стыдно. Я не смогу… — начала Ольга. — Нет, я спрашиваю о другом! — Алла крепко схватила девушку за руку. — У всех есть прошлое, Оля! Иногда оно страшное, ужасное, но оно уже прошлое! Оно сгорело, понимаешь?! Ты давно его перешагнула, потому что ты сильная! Помоги Вите, я прошу тебя! Но только если всё еще любишь… Если нет, тогда не обманывай его и меня. Я придумаю что–нибудь другое. Ну, скажи же! Ольга, помолчав, кивнула. — Только я сразу ему всё расскажу. Всё должно быть честно. Я, возможно, не смогу иметь детей, это тоже важно! — Девочка моя, возможность – она же, как монетка, две стороны у неё – может–не может… Время покажет… Ты со мной пойдешь? Его выписывают завтра, надо как–то всё подготовить… Ты не пугайся, у него на лице несильные шрамы, на спине больше… … В палате было тихо. Виктор остался на эту ночь один, остальных выписали. Мужчина сидел на краешке кровати и, морщась, пил сок из пластикового стакана. — Добрый вечер, Витенька, я пришла, — Алла Романовна приоткрыла дверь и заглянула внутрь. — Сейчас халат надену, подожди. Витя даже не стал оборачиваться, просто увидел сбоку какое–то движение. Опять пришла… Мать раздражала его, она была из той, прежней жизни, тянула его туда, а он не мог пойти с ней. Призраки… Вокруг него стояли призраки друзей, их он не мог взять с собой… Кто–то провел рукой по его спине. — Да не трогай ты меня! Просил не приходить, а ты опять лезешь! — рыкнул он, обернулся, чтобы оттолкнуть мать, а потом замер, потому что перед ним стояла Оля. Сколько писем он написал ей оттуда… Она не получила ни одного, потому что Виктор их не отправлял, хранил. А потом они сгорели на нем… — Ты… Ты… Тоже уходи… Вон уходи! — кричал он, но тянул ее к себе, целовал руки, лоб, губы, щеки, плакал и целовал. — Оля, Оленька моя… Девочка… Этой ночью Виктор не спал. Ольга, всё ему рассказав, велела подумать, хочет ли он и дальше быть с ней… Утром, собравшись, Виктор ждал родных. Он поедет домой, у него будет новая, счастливая жизнь. Он сделает всё, чтобы рядом с ним было тепло и уютно… … — Витя! Витя, подойди к Машке, что она там плачет? — крикнула Оля с балкона, развешивая белье. — Иду, уже иду! Это кто тут у нас хнычет, а? Кто проголодался? Сейчас мы маму найдем! Иди сюда, иди к папке! — Виктор наклонился и вынул из манежа пухленькую Машу. Девочка обняла его за плечи и показала пальцем на занавеску, за которой мелькала Оля. Алла Романовна, нацепив фартук, стряпала на кухни пельмени. Обычно она их летом не готовила, но, когда в доме ребенок, всё подчас идет кувырком, и приготовить ужин надо быстро. Пельмени выручали. Да и Маше они нравились. — Кашу! Хотим кашу! — высунувшись на балкон, зашептал Витя. — Сейчас иду! Иду! — Оля, чмокнув мужа в нос, улыбнулась. Она была счастлива. Так счастлива, что иногда ей хотелось плакать. А еще было страшно, что кто–то отнимет у нее счастье. Но Витя всегда рядом, он не допустит этого… Автор: Зюзинские истории.

Возле молодых забурлило. И жениха, и брата его сдерживали, но они рвались друг к другу, кричали в лицо, хватались за грудки, дрались. Страсти бушевали, словно плеснули в костёр бензина. Повалились на стол, трещали рубахи. А гармонист не сдавался, лихими переборами теребил народ. Невеста отпрыгнула в сторону и моргала глазами. Отец братьев, Иван Александрович, разнимал и сдерживал вместе с другими мужиками разбушевавшихся сыновей. А Нина Петровна, мать, держалась за грудь. Она вся ушла в это страшное, нехорошее, творящееся на свадьбе старшего сына происшествие, в то, чего боялась она больше всего. Сердце ее билось в страхе. Младшего Алешу невеста Иришка не дождалась из армии. Слюбилась с Николаем, старшим. Нина уж и говорила, и стыдила обоих, и плакала. Упёрлись – любовь у них. А потом Нина Петровна долгие месяцы боялась возвращения Алексея. Что будет? Что будет, когда узнает, что Иришка теперь с Колькой? Жди беды. Иван, отец, хмурился, махал рукой на ее переживания – обойдется. Не обошлось. Алексей с Николаем шибко поссорились, уехал младший во Владимир, в областной их центр, домой даже не писал. Как будто родители тоже виноваты! А теперь вот явился Лешка на свадьбу. Сообщили, видать. Николай увидел его, аж побелел. Свадьба гуляла, Ирка стреляла глазами в бывшего, слезы стояли в ее глазах. Ситуация накалилась и вылилась в драку. – Ни ногой! Ни ногой я больше к вам, мать! Слышите? Ненавижу! – во всю глотку кричал хмельной, красный от злобы Алексей уже во дворе. – Леша, Лешенька, – тянула дрожащие руки к нему Нина. Алексей уехал. И долго больше дома не появлялся. Передавали им, говаривал, что нет у него дома. Иван Александрович, а проще – Саныч, ездил во Владимир, пытался с сыном поговорить. Нашел его на стройке, где тот работал. Но Алексей отца только обругал. Прилюдно погаными словами. И теперь обижен был и Саныч на младшего сына. Николай и Ира вскоре тоже уехали жить на родину Ирины – в Муром. О родителях вспоминали редко. Ездили Иван с Ниной к ним, когда родилась внучка, всего однажды. Жили молодые тесно, с родителями. Спать пришлось на полу. Да и не очень-то рады были там таким гостям. Казалось, у снохи обида осталась на них. За что? Они и сами не понимали. Видать, за Лешку, за младшего. А через несколько лет Ирина с Николаем разошлись. А с новой вскоре появившейся женой родителей он так и не познакомил. Знали они, что женился Коля на женщине с ребенком. Вот и все. Братья стали врагами, а родители – заложниками ситуации. Вроде как – виноватыми. Двоих сыновей вырастили, а остались на какое-то время одни, без детей и внуков. Сыновьям Нина писала, молила, чтоб приезжали, привозили внуков, мечтала помирить. И вымолила. Приезжали сыновья. Редко, но приезжали. Леша с женой был лишь однажды. Городская, в деревне ей не очень понравилось. С отцом Алексей так и не разговаривал, отмалчивался. Матери сказал, что лишь к ней приехал. А Николай приезжал обычно один, однажды лишь – с родной дочкой от второй жены. Рады были и Нина, и Иван. Ох, рады. Перед приездом непременно выясняли сыновья: не появится ль в это время в доме родителей второй брат. Встречаться ни за что не хотели. А родители и тому были рады. Пусть хоть так... Так и прожили долгую жизнь Иван Саныч с Ниной Петровной. Хорошо жили, работали, держали хозяйство, друг друга берегли, с соседями дружили, денег для сыновей откладывали на две книжки: старшему и младшему, помогали. Состарившись, коротали время на скамье возле дома, вспоминали прошлое. – Ладно. Пошли уж в дом. Холодно ведь. Я тебе творожка намну. Такого, как ты любишь. Пойдем, Вань. *** – Николай Иванович? – незнакомый голос в трубке у старшего сына. – Слушаю. – Николай, это Света Лучина, соседка ваша. Помните? – А... Да, конечно. Что-то случилось? Николаю, если честно, было не до разговоров. Навалились проблемы, нелады со второй женой, проблемы с жильем и деньгами. Он как раз стоял в банке, пытался оформить кредит, когда позвонила эта малознакомая соседка родителей – Светлана. – Да. Отец Ваш. Он в больницу попал – инсульт. Но не переживайте, – заспешила Светлана, думая, что спасает сына от испуга за отца, – Это микроинсульт. Ему уже лучше. Вот только... Вот только мы подумали, что баба Нина уж не справится в уходе за ним, знаете ли. Им помощь нужна. Обоим. Вы не можете приехать? – Я? – Ну, да... Кто же? – Нет, я не смогу... – А Ваш брат? Ему мы не смогли дозвониться. Может телефон сменился? – Я не знаю. – И мы... Николай Иванович, что же делать? – Ладно... Спасибо Вам. Я не могу говорить. Мы подумаем, как быть. Николай отключился. В банке, в крупном кредите ему отказали – возраст за шестьдесят. Нужно было искать выход. А выход был, витал в воздухе. Ага...этот звонок... Дом ... Дом родителей – большой, добротный. Село перспективное. "Если продать? Пусть и напополам с этим козлиной – Лешкой. Все равно – это выход." Эти мысли заставили перезвонить соседке. Эти мысли вскоре привели его в родительский дом. Ситуация там оказалась лучше, чем Коля себе представлял. Отец был дома, он ходил. Правда, медленно, держась за стены. Инсульт его вылился в некоторые нарушения координации, расстройство речи и в резко упавшее зрение. Мать тоже сдала. Она семенила возле отца, оберегала, излишне суетилась. И Николай с тоской подумал, что ушло то время, когда мать суетилась вокруг него – долгожданного сына и гостя. Нужно было что-то делать. Идея, которая пришла в голову Николаю, казалась ему единственно верным решением. Сейчас он ушел от жены на съемное жилье. В таком возрасте оказаться без угла – ох, как плохо. А вот деньги за половину этого дома его бы спасли. Он уже узнал местные цены. Можно было б взять хоть какую-нибудь недорогую однушку в городе. Осталось решить вопрос с родителями. В этот приезд Николай был чрезмерно заботлив. Он убирал в доме и во дворе, парил и жарил, угождая матери, много говорил о состоянии отца и о необходимом продолжении лечения. Мать не могла нарадоваться. Такая забота! Она и не знала, что Николай уж дозвонился младшему брату Алексею. Бывшие обиды не ушли, но затаились, спрятались за важностью перспективного дела, остались в далёком прошлом. Сейчас нужно было решать проблемы сегодняшние. – Леха, я тут уж неделю. Устал, если честно. Да и возвращаться пора. Работа. А их не оставишь одних. Сдала мать, а отец – совсем больной. Что делать будем? Надо решать, – в продолжении разговора спрашивал Николай. Алексей тоже не мог бросить всё и приехать в поселок. Но предложением о продаже дома заинтересовался. Николай сам предложил забрать каждому по родителю. Он готов был забрать отца, потому как Алексей с отцом не в ладах. Младший, после совета с женой, отзвонился – они готовы были забрать к себе мать. – Мам, в больницу отца повезу. А ты Лешку жди. Отцу лечение нужно. – Так и я. И я – с вами..., – хлопала глазами растерянная Нина. – Нет, мам. Куда мне двоих-то. Ты пока у Лёши поживи. А там видно будет. Вскоре Николай, погрузив отца в машину, уехал. Он смотрел на отца в зеркало. Успокоенный мерным покачиванием, отец скоро уснул в уголке, склонив голову, клюя носом, как старая птица. А сын его думал о том, что с продажей дома затягивать не стоит. Долго ль протянет отец? Так через несколько дней старики оказались разделены: Иван Александрович – на съемной квартире сына, а Нина Петровна – с семьёй младшего Алексея. У Алексея, в трёхкомнатной квартире, жила ещё и дочка – с мужем, с шестилетним сынишкой и полуторагодовалой дочкой. Именно желание – отселить молодых, приобрести им свое жилье, и заставило Алексея с женой принять такое решение – забрать мать, чтоб продать дом напополам с братом. Нину встретили хорошо. Выделили ей комнату, потчевали вкусностями. Жаловаться было грех. Она и не жаловалась, хвалила. С мужем Ваней они были на связи. – Ой, молодец Илоночка, молодец. Как королеву меня устроили. Белье красивое, кормят вкусно. С Аришенькой вожусь. Бегает – не догнать. А ты как, Ванечка? Лечишься ли? Ивану Николай пояснил, что места в больнице ещё нужно дождаться, а пока необходимо полечиться на дому. Он и правда вызвал знакомого друга-врача, тот назначил отцу капельницы, к ним ходила медсестра. – Угу ... ечусь, Иночка. Говои еще...., – отец говорил плохо, одним углом губ, но жену берег. Бережное отношение друг к другу было заложено в крови. Скучал Иван по жене очень, вот только виду не подавал. Да и расстраивать не стал – не стал говорить, что ещё не в больнице. Врал. – Говои, говои... Сусаю, – он готов был слышать голос ее вечно. Этот голос – всё, что у него осталось. А сыну нужно было, чтоб отец поправился. Он вел дело к сделке по дому. Отец должен был заговорить получше, чтоб не вызвать тревог у нотариуса. Отца лечили. То, что с женой они расстались, наверняка, навсегда, Иван Александрович понял, когда сын завел разговор о продаже дома. Все стало ясно, как день. Мужиком он был умным, сыновей своих уж изучил. Как так вышло, что не вышли у них с Ниной порядочные дети? Понять это трудно. – Нет, – произнести это он смог твердо, – Домой! Николай психовал, кричал, на пару дней пропал из квартиры – видимо, пытался проучить упрямого отца. Звонила Нина. Её уломали быстрее. Мягкая она была, доверчивая. – Ванечка, нам ведь помощь теперь нужна. Они тут квартирку маленькую купят. У нас вот во дворе тут и продают. Сказала мне Илоночка. Ходить к нам будут, помогать. И Илона, и Катюша прибежит. Вместе будем. Так скучаю по тебе, просто сил никаких нет! Всё кажется, что голодным сидишь. Сердце Нину не обманывало. Иван был голоден. Николай пропал, а глаза Ивана уж почти ничего не видели. Но сдаваться Иван не спешил. Только вот деньги на телефоне кончались ... – Нин, домой хочу, – смог сказать. – И я, и я хочу, Ванечка. Так хочу. Только кто ж за нами там, да за домом...кто...? Я к тебе б на крыльях полетела. Да Леша сказал – не пускают в больницу -то. А потом у Ивана кончились деньги на телефоне. День пролежал пластом в думах о их с Ниной будущем. Николай вернулся. С запахом колбасы и сдобного хлеба. У Ивана Александровича, как он не сдерживался, потекли слюни. Пополнять счёт отца Николай не спешил. Как будто издевался. Без разговоров с женой Ивану было совсем плохо. Да и вообще – в этой квартире ему было худо. Хотелось вернуться в родной дом. А Николай психовал. И в пылу очередной вспышки гнева, сказал, что живут они с отцом на квартире съемной, и жить ему негде. Когда связь с женой восстановилась, и жена опять попросила его детям уступить, Иван сдался. Сил и здоровья не хватило на эту войну. Он подписал все бумаги, поехал к нотариусу, оформил всё, что велели по дому. Был с Николаем какой-то совершенно чужой ему человек, представитель Ивана Александровича из-за плохого зрения. Дом был продан. – Лечусь я, Ниночка, лечусь, – несмотря на напасти, речь возвращалась к нему. Он старался очень. Его речь, телефон – это единственное, что связывало его с любимой женой. Суждено ли увидеться? Нет, не суждено. Иван четко это понимал. Разделили их навсегда. Но Иван был бы не Иван, если б сдался просто так. Он требовал купить им жилье, как обещали. Стучал по столу, ругался с Николаем, как мог он ругаться в своем состоянии, спрашивал о деньгах. Вот только проверить он уж ничего не мог из-за слепоты. И всем своим нутром чувствовал, что их с Ниной обманули родные дети. Такое поведение отца, его требования, конечно, давно бесили Николая. Он уже оформлял сделку, нашел себе подходящее жилье, и дали ему небольшую ссуду. Все шло хорошо. Даже на личном фронте – появилась у него женщина ... О том, что сейчас живёт с отцом, он ей не говорил. Стеснялся его деревенщины, старости, болезни ... Нужно было отца куда-то определить. Выход он уж давно нашел – он ждал место во Владимирском пансионате для пожилых. Вернее сказать – в доме престарелых. Знакомый врач помогал с оформлением меддокументов, а родственница второй жены, работница областного министерства, помогала с местом в пансионате. И через пару месяцев после сделки по дому Иван Александрович оказался там. Он нисколько не удивился, всё понимал. К тому времени он практически ослеп, устал от одиночества в квартире, устал от конфликта с сыном, от тоски по жене. И можно сказать, что переезжал от сына с болезненным равнодушием. Николая он сам попросил: матери не выдавать его место, а сказать, что он в больнице. – Да, Ниночка, в другой больнице я теперь. Хорошая, наверное. Не вижу вот только, – звонил он жене. Нина Петровна по прошествии времени, по горькому опыту, по нервным ответам сына и снохи на ее вопросы, уж тоже отчаялась верить в то, что купят им жилье и будут они с Ваней вместе. Но мужа берегла, как берёг ее он. – Потерпи, милок, потерпи. Скоро, может, и купят нам чего. Мне б хоть угол какой, хоть койку бы, чтоб только – с тобою. Как ты, Ванечка? Как ты без меня-то? А Иван сглатывал и никак не мог сглотнуть ком, вставший в горле. До того скучал он по ней, по Нине своей. Вот же она, чудилось в слепоте его – руку протяни. Да нет, далеко. Но он старательно прокашливался и с трудом отвечал: – Хорошо, Ниночка. Хорошо я ... Чего мне сделатся? Иван не видел, что пансионат, в который определили его, был и, впрямь, не плох. Два этажа, зелень, прогулочные дорожки. Для стариков организовывали встречи с работниками культуры. И Иван на эти встречи непременно ходил, чтоб отвлечься от мыслей горестных. Вернее сказать, его водили. Сначала это делали сотрудники, а потом – сосед по палате, глухой старик Семен. Сам он ничего не слышал на таких беседах, но сидел рядом, ждал Ивана. Общаться с соседом было невозможно из-за его глухоты, но Семён был болтлив, говорил о своем прошлом много, практически постоянно. Иван привык – почти не слушал. Эта компания устраивала его все равно больше, чем компания сына. Телефон он берег, как зеницу ока. Это была его связь с Ниной. Только с Ниной. Ее номер – один. Он уж не мог видеть, но безошибочно на ощупь набирал ее номер. И вот однажды ... со связи она пропала. Он требовал, объяснял сначала соседу Семену, чтоб тот помог разобраться – почему? Может что-то случилось с телефоном? Потом побрел к дежурной. Потом приставал к санитарке. Даже давал телефон молодому парню – инвалиду, который жил тут же. Все твердили одно и то же: не отвечает телефон абонента. Тогда он позвонил Николаю. Вернее, ему помогли позвонить. Николай ничего не смог пояснить. Отмахнулся, сказал, что мать жива, здорова и вскоре, наверняка, позвонит сама. Но дни шли за днями, а телефон Нины молчал. Иван Саныч брал его в руки, нажимал кнопки, чтоб услышать писк – не разряжен ли? Без конца подходил к розетке, подключал, несколько раз слепо тыча мимо, в стену. Он боялся, что Нина позвонит, а у него телефон будет выключен. Но жена не звонила. Иван Саныч не мог догадаться, что старший сын не сообщил брату, что отца определил в дом престарелых. И Иван не говорил об этом Нине, а сейчас жалел. Жалел, что обманывал. Надо! Надо было сказать ей – где он на самом деле. Ему б только услышать ее – вот тогда б он рассказал всю правду. Он опять набирал Николая, просил его позвонить Алексею или продиктовать местной санитарке его номер. Но Николай отмахивался. Перед братом отчитываться и потом выслушивать претензии Коле не хотелось. Брат так и не стал братом. Просто пришлось пообщаться при сделке. Вот и всё. Николай сам пытался позвонить матери, но телефон той был выключен. Ну, так значит так. Ничего страшного. Так даже лучше – не выдаст отец, что уж не с ним живет. И ненавистный Лёха ничего не узнает. *** За темным окном заснул продрогший парк. В холодном оцепенении синел сквер. Нина стояла у окна, утирала слезы. Нет, совсем не потому, что оказалась она здесь, в совсем чужом для нее месте. Нет. Просто на тумбочке ее лежал новый телефон, с которым так трудно было справиться, а номер Вани она не помнила. Уже две недели не выходили они на связь, потому что старый ее телефон сломался, а номеров отца и Коли ни у кого больше не было. Так сказали ей. Она твердила и твердила Илоне и Лёше, когда они везли ее сюда, чтоб номер отца и Николая они узнали. Но уже уезжая, в суете, невестка сунула ей новый телефон, наверняка, забыв об обещании. И вот сейчас, глядя на весенний холодный ещё сквер, начала Нина понимать, приходило осознание жуткого обмана. Не сообщат ей номер мужа. Просто Алеша очень не хочет, чтоб Коля знал, что мать он, так сказать, сдал. Леша скрывал это от старшего брата. Оттого наверняка тогда и телефон ее сломался. Она практически не спала ночь, ворочалась в новой постели, слушая громкий храп соседки. Потом поняла, что уснуть не сможет, вышла в коридор. Там было тихо и душно. Двери в палаты были закрыты, в дальнем конце коридора на столике горел свет. Нина прошла туда. На топчане спала молоденькая дежурная в халатике и шлепанцах, подложив под ухо книжку. Уснуть Нина так и не смогла. Рано утром умылась, опять вышла из палаты. Когда привезли ее сюда, она мало что усвоила. Ей что-то говорили, рассказывали правила, все были приветливы и милы друг с другом. Но Нина лишь кивала и моргала глазами. Ей было все равно. Не сильно вникала. Сейчас она решила пройтись по светлому уже зданию. Вокруг все было чисто, бело, незнакомо – и лица, и предметы и тревожный запах лекарств. И чувствовала здесь она себя неуверенно, как будто прилетела из другого мира, как будто птица в клетке. Куда тут можно пойти? Все двери были закрыты. Но тут Нина увидела балкон. А на балконе, в пластмассовом кресле – кто-то сидит. Мужчина. Он держит телефон в руке, прижал его к груди. Нина Петровна посмотрела внимательней и вдруг ... оцепенела ... Солнце, вечный наш свидетель прошлого и будущего, встало уже над горизонтом. Тени от ветвей голых деревьев ложились на дорожки сквера, на балкон, на сидящего старика. Может ей чудится? Просто блики солнца на сером лице... Нет... Как такое могло случиться? Как? Да очень просто. Домов престарелых во Владимирской области, где жили оба их сына, не так и много. И оба брата, старательно скрывая друг от друга, избавились от стариков ... Но Бог есть, и он всё видит ... Лишь спустя несколько минут Нина Петровна очнулась, взялась за ручку, тихо скрипнула балконная дверь. Иван Александрович повернул на звук голову, но, конечно, не видел ее. А она не могла произнести ни слова. Запах, дыхание, пару шагов... Когда проживёшь вместе более полусотни лет, и глаза не нужны. Он прошелестел одними губами: – Ниночка ... Она шагнула к нему, схватила за руки, прошептала: – Вань... Ванечка! Это я. Это я, Вань. – Ниночка, – голос его дрожал, – А у меня вот ... телефон ..., – он всхлипнул. – Не плачь, не плачь, Вань, – и чтоб самой не разрыдаться, она начала его поднимать с кресла, говорить притворно строго, – А ты что тут? Холодно же... , – в голосе ее хрипота волнения, – Пойдем, Вань, пойдем. Тут разрешают готовить, вроде. Я тебе сейчас любимый твой творожок намну. Как любишь ты, намну. Вместе теперь, Вань... Вместе и будем ... Автор: Рассеянный хореограф.

Но и среди палаточных нашелся мужичок, побежавший в ординаторскую с жалобой на уборщицу, мол, от хлорки глаза режет. Хлорки уборщица стала добавлять меньше, но мыть стала реже и гораздо хуже – мстила. Она громко стучала шваброй по ножкам кровати и бурчала. Ругала мужчин в целом, мужа, больницу, врачей, время и все правительство. Вероятно, они и были причиной всех ее напастей, а отсутствие хлорки в ведре обострило их. Мужчины быстро подбирали тапки, отмалчивались, пока шла ворчливая и размашистая уборка. И тут в палату положили старичка. Вместо ноги у него – протез. И теперь через день прибегали к нему внучка и дочка. Такой трепетной заботы нельзя было не заметить. Деда переодевали, оставляли горячее, следили за лечением. А ещё дочка его Маша затыкала и заклеила раму окна. – Ну, какое тут лечение воспаления легких! Дует же... В первый же приход она пошла к уборщице и вернулась с ведром воды и шваброй. Быстро, но тщательно помыла в палате пол, и делала это теперь каждый раз. – Какая дочка у тебя замечательная, дед. Заботливая. В мать, наверное. Жена-то добрая была, поди? Дочь сказала, что нет жены уже, – на соседней койке интересовался деревенский мужичок средних лет. – Нету. – Померла? – Не-ет. Не было никогда. Вернее, матери ее я не знал. Одни так и жили. Мужчины в палате прислушались. – Это как? А дочка? – Дочка? А... Так не родная она мне. Я ее в пятидесятом взял. Приютил, так сказать. – Приютил? Это как? Родственница что ли? – опершись на локоть, разговор внимательно слушал молодой покашливающий парень. – Нет... Нашел, можно сказать. В подвале у меня, в мастерской. Училась она, голодала. Времена тяжелые тогда были, никак с войны не оклемались. Так вот и остались вместе. За отца ей стал, хоть и не рОстил. – Вот это да. Расскажешь, дед? – Попозже, может. Не могу сейчас, задыхаюся..., – дед и правда кашлял, говорил тяжело. Все согласились. В палате повисла тишина, мужики задумались, и каждый представлял свое, думал уже о себе и о своих близких. Дочери деда Вениамина шло годам к пятидесяти. Была она мила, ухожена до модности, чувствовалась в ней образованность. Мужикам даже неловко было, что такая женщина моет им пол. Но делала она это охотно, ловко, как-будто шутя. Скользила по палате бесшумно, стараясь никому не помешать. Дед сказал, что нашел ее в подвале. Это ж надо... А дед повернулся на бок, закрыл глаза, и стал вспоминать. Совсем недавно они с Машей говорили об этом. И Маша вспоминала подробно всю тогдашнюю свою историю. *** " Здравствуй, милая моя Манечка. Пишет тебе бабушка Тоня. Прости меня Христа ради, но в этот раз не могу послать тебе денежек. Совсем отобрала все Зинаида. И мои деньги тоже забрала. Говорит – помрём иначе от голоду. О своих детях печётся, понятно. А кто о тебе подумает, о сироте, и в голову не берет. А я теперь плачу целый день, а по ночам и вовсе не сплю. Все думаю, как ты теперь? Как жить сможешь и учиться? Зинаида говорит, чтоб возвращалась, если плохо будет. На деревне-то ведь легче. Рыба вон в реке, мука ещё есть, овощей чуток. Вернёшься может? Как без денег-то в городе? А ведь и без учебы люди живут. А я помру, наверное, скоро. Но уж и пора. К матери твоей отправлюсь. Там-то нету голода. Живу – только проедаю, никакой уж от меня пользы, болею все. А Зина ничего, держится, она жилистая. Может и хорошо – хошь своих детей вытянет. В деревне уж мрут люди, Лешка Егоров помер, бабка Аглая, а у Нины дочка маленькая тоже, съехали шесть изб. Веденеевы уехали. Говорят, к Людкиной родне. Да где сейчас лучше-то? Возвращайся, Машенька. А то вся сердцем изведусь по тебе. И так-то голодала, а уж теперь и вовсе не знаю, как будешь. Плачу я... Не пришлю тебе денежек больше. До свидания, Машенька. Кланяйся Татьяне. Уж прости меня... Украла бы, коль было б где, сама б к тебе на крыльях полетела, одна ты у меня кровиночка. Береги себя, а меня прости... Твоя бабушка Тоня" Маша ехала в холодном автобусе, держала в руке письмо, а в кармане три десятирублевые бумажки, которые из конверта достала. Писал письмо дядя Коля, бабушка была безграмотной. Она всегда брала пяток яиц и шла к соседу, просила, чтоб письмо написал. Маша живо представила, как бабушка диктует письмо, сидя с дядей Колей за столом на краю табуретки, смотрит куда-то за окно, а не на бумагу, утирает глаза кончиком платка. Она перевернула лист, тем же почерком беглая приписка. "Учись, Машка. Не слушай никого. А Зинка ваша – та ещё дрянь. Денег я положу. Тридцать рублей. Чай, не выкрадут. Только разок, времена нынче тяжёлые." Маша свернула письмо, убрала в котомку, съежилась от холода, поджала пальцы на ногах. Жалко было бабушку. Очень жалко. Сегодня же напишет ей ответ. Напишет, что все хорошо, что она совсем не голодает, что хорошо зарабатывает, и что даже купила новые ботинки. Стыдно, конечно, врать. Но от правды бабушке легче не станет. О себе Маша подумала во вторую очередь. Как она жить будет без денег, которые присылала бабушка? Маша была юной и не прагматичной. Мама ее умерла в сорок втором от тифа, остались они с бабушкой вдвоем. Войну пережили. А в сорок седьмом вернулся отец. Вернулся больной, измученный лагерями, но не один, а с Зинаидой – лагерной женой. Зинаида была с ребенком – мальчиком семи лет, и беременная. Через полгода родила она второго мальчика. Вот только отец вскоре умер. В их доме полноправной хозяйкой стала Зинаида. Баба Тоня и Маша ее раздражали – это были нахлебники. Пенсия бабы Тони была мизерной. И когда Ольга Борисовна, учительница, сама пришла в деревню из Марина за четыре километра уговаривать Зинаиду и бабушку, чтоб отправили Машу в город заканчивать семилетку и учиться дальше, бабушка расплакалась, а Зинаида даже обрадовалась – была она совсем не прочь избавиться от лишней обузы. Жила здесь в городе Маша в бараке возле трамвайной линии у старой знакомой ее умершей матери – Татьяны. Татьяна родом была тоже из их деревни, с ней и сговорилась бабушка. По другую сторону этой линии тянулись улочки с одноэтажными старыми домами, беззубыми штакетниками, огородиками и сарайками. Глухая окраина. Муж Татьяны погиб на фронте, она тянула двоих детей, Машу она пустила, но столовались они врозь. Готовить нужно было на общей кухне и Татьяна, крикливая, измученная работой в прачечной, заботой о своих детях, вечной нуждой, не вникала в то, как живёт Маша. Продукты, привезенные из дома у Маши кончились, и сейчас, зимой, она сама покупала крупу и хлеб, варила себе каши и супы. Маша старательно училась, уезжала на автобусе рано утром в школу, возвращалась поздно. Она заезжала в библиотеку, садилась там за уроки и книги. Это было ее любимое время, хоть поджимало живот от голода, хоть мёрзли ноги. Она всегда старалась садится в читальном зале в дальний угол, подальше от окон, в которые неизменно дуло. А ещё она, озираясь, невероятно страшась, что кто-то заметит, потихоньку стаскивала свои давно дырявые ботинки и подбирала ноги под себя. Так было теплее. А ботинки стали большой проблемой. Не спасали ни вязаные носки, ни бумага, насованная внутрь ботинок – они были худые, моментально намокали и совсем не грели. Маша мечтала о новых ботинках. Казалось, от них и зависит – доучится она или нет. В школе о нужде ее прознали, но помочь было особо нечем. Питания тогда в школе не было, но директор определил четырнадцатилетнюю Марию в уборщики классов. И теперь Мария помогала уборщице после школы, и лишь потом ехала в библиотеку. – Мыть пол! Я бы ни за что не согласилась, – фыркала Катерина, одноклассница. Но Катерина жила с мамой, и ей трудно было понять Машу. А Мария покупала в пекарне самую дешёвую булку, съедала ее – это и был обед. Платили ей пятьдесят рублей, в дореформенное время было это совсем немного. Талоны уже отменили, а голод – нет. Хрупкая, маленькая Маша проходила мимо фабричной столовой, втянув голову. Она старалась не вдыхать запах варева. Но голод наглел, звал. Однажды она не выдержала, заглянула туда. Простояла полчаса в очереди. Взяла супу – гороховый, с мукой, пахнет ароматно. Проглотила враз, а потом, разморенная съеденным, никак не могла заставить себя встать из-за стола. В этот день она невзначай уснула в библиотеке. А ещё зима эта года 50-го была нескончаемой – очень снежной и холодной. Город буквально заносило. Заунывно завывали ветра. Ботинки Маши разваливались, в автобусе намокали от подтаявшего снега, а потом промерзали насквозь. Писать бабушке о том, чтоб выслала валенки, не хотелось. Знала – лишних валенок там нет, отправит свои. Да и расстраивать ее Маша хотела меньше всего. Но ботинки... Ох, уж эти ботинки! Маша решила – лучше поголодать, но ботинки надо сдать в ремонт. Одну сапожную мастерскую она знала. Слышала однажды, как две девушки, весело болтая обсуждали ремонт модных сапожек. – Это в подвале, на Набережной дом, хороший сапожник. Многоквартирный старый дом, с аркой и высокими окнами, подъездами выходил во двор, а вход в подвал его – с улицы. Сначала холодная лестница вниз, направо закуток с промерзшей скамейкой, налево деревянная невзрачная дверь с надписью "Сапожник мужской и дамской обуви". А рядом на стене красный плакат: "Под водительством великого Сталина вперёд к коммунизму!" Маша встала в небольшую очередь за дородной дамой с морковными губами. А когда подошла ее очередь, протянула через высокий прилавок свои ботинки. – Вот... Тут подошва порвалась, – сказала виновато. Сапожник посмотрел на ботинки, поднял взгляд на юную особу. Ботинки легче было выбросить, подошву надо менять полностью. – Чё сырые-то? – Я не успела высушить. А сколько стоить это будет? – Полтинник. Тут подошву менять надо. Маша вздохнула. Если заплатит сейчас такие деньги, что там ей останется? Но она решилась... – А когда вы можете их сделать? – Ну, если высохнут, может и сегодня, но к концу дня. В мастерскую ввалило шумное семейство, они что-то спрашивали у сапожника, перебивая друг друга. Мария протянула смятые купюры. – Оплата потом, – буркнул сапожник. Маша проводила взглядом свои бесценные растоптанные ботинки, которые сапожник поставил чуть ближе к печке, и потихоньку вышла из мастерской. *** – От те на! А ты чего тут? Вениамин Борисович уходил из мастерской уж когда стемнело, шел седьмой час. На скамейке в углу холодного подвала сидела эта пигалица, что принесла сырые ботинки часа в два дня. – Я...я... А ботинки мои готовы? – Нет. Не занимался ещё. Работы много. Так ты чего, так и ждала тут? – взгляд сапожника упал на ноги девчушки – рейтузы и ... тапки. – Да. Я думала Вы сегодня сделаете, отремонтируете, а я заплачу. – Так в холоде и сидела? Вот глупая... А простудишься, что мать скажет? Девчонка опустила голову. – Ладно. Не в тапках же тебе идти. Пошли, – он махнул рукой, и Маша радостно вошла в мастерскую – сделает! Сапожник сильно хромал, он зашёл за стойку и протянул ей совсем чужие черные женские ботинки. – Это не мое, – отпрянула Маша. – Знаю, – он, протягивая, встряхнул обувку, – Даю до завтра. Завтра в обед придёшь, свои заберёшь, а эти оставишь. – Нет, я не могу, – Мария качала головой, – Я не стану чужое надевать. Вы что! – Ладно. Открою тебе тайну – их забыли. Они уж поди год лежат, и никто забирать не идёт. Надевай. – Нет. Это же не мое. Я не могу, – девчонка еще и дрожала, видать,промерзла, а Вениамин только раздражался. – Ну, на нет и суда нет! Иди, значит, в тапках по сугробам. Далеко тебе? – На Никитскую. – Где это? Ооо, так это же окраина. Далековато. Бери, говорю, – он опять протянул ботинки, но девчонка пятилась. – Мои отдайте. – Так ведь в тапках теплее. У тебя ж там, считай, и подошвы-то нет. – Ну и что, ходила ведь. – Мамка поругает,что без ботинок вернулась? – Нет. Мама умерла в войну. Я у знакомых живу. Никто не поругает, просто... Просто ..., – она замялась. – Хорошо, – он устал, очень хотелось есть, а тут капризы. Он протянул ее ботинки, осмотрев по многолетней привычке их ещё раз. И чего тут надевать-то? – Забирай. Из мастерской вышли они вместе, Вениамин повесил замок на подвал и посмотрел девчонке вслед – худая, руки длинные из пальто торчат, ножонки скользят по снегу. Считай – босая. – Эй! Постой-ка, – он догнал ее, сильно припадая на ногу, – Ну, если чужую обувку брать не хочешь, мои валенки возьмёшь? Я тут живу, в этом же доме. Пойдём, дам. А твоими ботинками прямо с утра займусь. – Нет, спасибо..., – девушка быстро направилась к остановке. – Да погоди ты! Вот упрямая! И в кого ты такая! – он нервничал, уже чувствовал свою вину – обещал же к вечеру сделать, прождала она в холодном коридоре часа четыре, да и дитя совсем..., – Ну, вот что. Сделаю я твои ботинки сегодня. Но есть хочу – сил нет. Пойдём со мной, я поем, да и возьмусь. – Сделаете? Я тогда тут подожду. – Где тут? На морозе под снегом? В тапочках? Ты и так полдня в холоде без сапог просидела. Простыть хочешь? Пошли, у меня тепло... – Нет, я тут..., – шмыгнула она носом. Понятно же – к чужому мужику в дом ... И тут на счастье Вениамин увидел соседку по коммуналке, в арку заходила Валентина. – Валентина Ильинична, хоть ты скажи, что я не страшилище. Вот – зову погреться, пока обувку ее делать буду, а она боится. – Ооо, нашла кого бояться. Да Вениамина Борисыча тут каждая собака знает. Да и мы по соседству. Не обидит он, пошли, деточка, пошли. Вон мороз-то нынче какой. И Маша пошла. Комната в рамочках с фотографиями, с крашенным белой краской буфетом и такими же белыми крашенными табуретками. У стены – диван с высокой спинкой. – Раздевайся, садись вон, – хозяин махнул на диван и исчез в дверях, а вскоре вернулся со сковородой шипящей картошки. От этого запаха Маше чуть не стало плохо, голова закружилась. Сапожник ещё покружился, припадая на свою какую-то короткую ногу, принес кастрюльку с солёными помидорами, капусту, резал сало и хлеб. Маша старательно разглядывала фотографии на стене, но мысли все равно были только о еде: "Уж скорей бы уйти. Скорей бы он уж закончил эту свою трапезу и взялся за ее ботинки." Она стеснялась очень. – Та-ак! – он потер руки, – Давай за стол. – Я? Нет, я не хочу. Спасибо. – Тогда и я не буду. А если я не поем, то ботинки не сделаю. Давай-давай... Долго уговаривать не пришлось. Как-то само всталось, и очнулась Маша уже, когда тарелка ее была пуста, а хозяин, как-то уж совсем жалостливо поглядывая на нее, подкладывал ей капусты. – Ещё чуток вот капусты поешь, а я за чайником. О Господи! Как это она согласилась... Но думать не хотелось, хотелось есть. Чай с сахаром и медом, диван, долгий стук сапожного молоточка... Маша проснулась от жары, укутанная одеялом и драповым пальто. За окном – ночь. На кровати в закутке посапывал хозяин, а у печки в лунном просвете – ее ботинки. Она удивилась, что уснула в чужом доме, однако, перевернулась на другой бок. Но потом вдруг резво поднялась, присмотрелась. Что это? Возле кровати хозяина стоял его ботинок, а второй лежал на боку, а из него торчала палка, похожая по форме на толкушку для картошки, только больше. Нога! Но, не успев об этом подумать, Маша уснула опять. Было спокойно здесь, да и давно она не спала настолько сытая. *** – Маш, мне пособница нужна. Работы много сейчас. Одних валенок вон шить..., – Вениамин деньги за ботинки с Маши не взял, а попросил помощи. Она прибежала к нему после уборки в школе в первый же день – долг отрабатывать. Убиралась в мастерской, бегала к нему домой за перекусом. Правда, как не пытался он ее накормить, ничего не вышло – отказывалась. Вечером уехала домой. А на следующий день появилась опять. Как светлый лучик солнца среди серой зимы. Но дня через четыре вдруг не пришла. Вениамин подымал голову на каждого входящего с надеждой, ждал. Но девчушки не было. Не было ее и на пятый день, и на шестой. А в воскресенье направился он сам на Никитскую. Точного адреса он не знал. Знал только имя тетки, у которой Маша жила. По одну сторону трамвайной линии тянулись частные дома, туда он ошибочно и направился. Весь день до вечера ходил, спрашивал. Но никто Татьяны с проживающей у нее Машей не знал. Вениамин совсем стер культю. Приехал домой – упал и расплакался. С сорок второго не ревел. Даже когда ногу отняли, не ревел. Последний раз лил слезы, когда узнал, что жена и двое детей его погибли при бомбежке. Направлялись они в Кострому, к родственникам. Но под Сталинградом поезд подорвали фашисты. Галинка его, старшая, была б сейчас года на два моложе Маши. В понедельник он опять смотрел на дверь. А во вторник повесил объявление на двери о том, что сапожник заболел, а сам опять поехал на Никитскую в битком набитом автобусе. Стоял в толпе, терпел боль. Кричать о том, что он безногий инвалид не мог, никогда этим не пользовался. Теперь уж он направился прямиком в бараки. – Это мамка моя. Таней ее звать. А Машка в больнице. Заболела она, – уже во втором дворе мальчишки с санками и картонками окружили его. – В какой? – Я не знаю. – Ну, куда мамка-то бегает к ней? – Она не бегает. Некогда ей. Работает до ночи, – деловито ответил пацан и помчался на горку. Потом оглянулся и добавил, – А Машка может и помрет. – А где тут у вас ближайшая больница? В больнице долго не могли понять, кого этот мужик ищет. Фамилии не знает, отцом не приходится. Тогда Вениамин первый раз в жизни пустил в ход тяжёлую артиллерию – задрал штанину и начал орать матом, что ногу на фронте отдал, а теперь правды добиться не может. Так он не делал никогда – помогло. – Ладно тебе! Чего психовать-то! Вон в тот корпус сходи. Думаю, там... Позвоню сейчас туда, – посмотрев на него исподлобья как-то жалостливо, ответила дежурная сестра. На цементном больничном крыльце он обхлопал ботинки, снял шапку и потянул дверь на скрипучей пружине. О нём уж сообщили. Он долго объяснял в вестибюле дежурной к кому он и кого ищет. И получив, наконец, в раздевалке длинный белый халат, поднялся на второй этаж. – Если та девчонка, так плохая она совсем. Врачи говорили – ох..., – не договорила дежурная, лишь махнула рукой. Вениамин шел по длинному коридору мимо простоволосых женщин и мужчин в больничных пижамах. Койки стояли и в коридорах – в палатах не хватало мест. И тут вдали на подушке он увидел знакомое лицо. Ее койка стояла в конце коридора. Она лежала, закрыв глаза, дышала тяжело, а тела и не видно под одеялом. Подбородок маленький, острый и совсем синий, на тонкой шейке пульсирует вена. – Ох ты, Господи! – вырвалось у Вениамина. Он аккуратно взял девчушку за руку – рука была холодная, как лёд. И тут она открыла глаза, посмотрела на него, узнала и чуток застенчиво улыбнулась. – Чего это ты, голубушка, расхворалась, а? А я жду жду... помощницу. Маша хотела что-то сказать, но только поперхнулась и закашлялась жестко. Она скрючилась на койке, никак не могла отойти от приступа кашля, а потом виновато смотрела на него со слезящимися глазами. – Сейчас я... Чайку, бабоньки, – женщины уж наблюдали за ними, чаю принесли быстро, но Маша выпила пару ложек. – Кто она вам? Вениамин замешкался, глянул на девушку ещё раз. – Дочка... – К врачу, к врачу ступайте. Лекарства ей нужны.... В этот же день Веня был в райкоме. Там сидел на партийной должности старый его приятель, сослуживец. – Стрептомицин мне нужен, Саша. Очень нужен. – Стрептомицин сейчас всем нужен. Знаешь, сколько за него просят? – Заплачу. Знаешь же... Дочку я нашел, помирает. – Какую... Погибли ж твои. – А вот и нет. Жива дочка. Пока жива, но если не поможешь ...– для такого случая можно было и соврать. И на следующий день ехал Вениамин в больницу уже с лекарством. А через неделю забрал Машу домой. Она не спорила, как бывало прежде, была ещё совсем слаба. И когда окончательно поправилась, к Татьяне поехала лишь попрощаться, да забрать учебники. А больше и забирать-то было особо нечего. *** "Здравствуй, милая моя бабушка! Ты обо мне не беспокойся. Я учусь и теперь работаю у сапожника. Зовут его Вениамин Борисович. Он очень хороший человек. Все его уважают. На фронте он потерял ногу, и я ему помогаю. Полы я больше в школе не мою, потому что и в мастерской работы хватает. А неделю назад мне купили новые ботинки. Они, правда, лёгкие, на весну, но такие красивые – лаковые. И хожу я в новом драповом жакете с высокими ватными плечами. В общем, бабушка, стала я совсем городской дамой. Мы классом ходили на площадь, там был праздник в честь шестой годовщины Победы над немецким фашизмом. Все говорили, что я красивая. А потом в квартире коммунальной, где мы живём, накрывали общий стол. Чего там только не было, бабушка! Седьмой класс закончу на одни пятерки. А потом буду поступать в школу ФЗО. Так что ты не беспокойся за меня. Главное, себя береги. Я приеду летом. Привезу тебе французских булок. Ты только дождись меня, бабушка. Твоя внучка Маша." *** Разве расскажешь словами жизнь такую, какой она была? Когда деду Вениамину в больнице стало легче, их с дочкой историю соседям по палате он рассказал, как мог. Поправлялся он быстро –то ли дочь достала хорошие лекарства, то ли это просто от большого желания скорее вернуться домой, но через десять дней деда выписывали. – А сейчас-то как живёте? Вы, дочка..., – интересовался молодой сосед. – Сейчас? Так теперь что не жить. У Маши уж внук есть. Правнук мой, – глаза деда загорелись от большой любви, – Она тогда и бабушке своей помогала очень. До последнего, – дед вздохнул, – Дом с мужем большой построили. Он у нее начальник стройки, а она – главный бухгалтер на заводе механическом. Дочь и сын уж отдельно живут. Сына Венькой звать. – А ты? – спросил сосед постарше. – А я... А что я? А я при них, при Маше, значит. Мы с тех пор так и жили вместе. Всегда вместе, даже когда замуж вышла. Не расставались, хоть и остались по всем документам – чужими. Никто она мне, и я ей – никто. Ну так ведь, кто поверит этим документам. Родство ж оно ... другим определяется ... ✨✨✨ За семейную историю благодарю подписчицу канала Татьяну. Мир полон людей добрых... Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях И ожидайте новый рассказ совсем скоро🌲 Автор Рассеянный хореограф

Тогда Оля еще не знала, как сложно давались все эти конфеты и наряды ее родителям. Мама Оли работала в библиотеке, а отец был инженером. С раннего детства Оля слышала слово «достать». Это означало, что у них появится что-то новое, то, чего не купить в магазине. Так у нее появились красивые туфельки, а у мамы новые сапоги. Правда, после их покупки пришлось почти месяц есть одни макароны и картошку, но мама была так счастлива, что первые дни даже не носила обновку. Любовалась только. Почему-то именно эти сапоги так запомнились Оле, что даже став взрослой, она помнила каждую царапину и сбитую набойку, которые появлялись на них. Время шло и скоро все вокруг изменилось. В магазинах появилось все, что душе угодно и не было больше проблемы купить себе новую одежду или побаловать ребенка сладостями. Проблемой стали деньги. Оля училась в восьмом классе, когда отец, придя как-то с работы, радостно сообщил: - Меня взяли! Она тогда еще не знала, что это значит, но то, как радовались родители, предвещало что-то хорошее. Так и оказалось. Совместное предприятие, на котором теперь работал отец, занималось электроникой и его таланты пригодились там как никогда и нигде до этого. Ольга видела, как что-то изменилось в ее вечно задумчивом, часто недовольном отце. Он, наконец-то нашел применение своим талантам и открыл в себе новые. Оказалось, что он отличный организатор и скоро его карьера пошла в гору. Жить стало легче. Мама уже не сидела по вечерам с тетрадкой, пытаясь выкроить хоть что-то из семейного бюджета на обновку Оле. Появились первые джинсы, модные кроссовки и прочее. Оля отказалась от мысли уйти в училище после школы, чтобы начать работать как можно раньше, и решила поступать в вуз. Родители ее полностью поддержали. Она, просидев над учебниками два года, забыв про дискотеки и подруг, блестяще сдала экзамены и стала студенткой. Вот теперь можно было бы и расслабиться, но Ольга решила иначе. Сначала учеба и хорошая работа, а потом все остальное. И это ей тоже удалось. Красный диплом, хорошее место, куда устроил ее отец, благодаря появившимся к тому моменту полезным связям. Казалось – вот оно. Все исполнилось! Можно подумать теперь о себе, возможно, о семье. Но Оля и тут решила по-другому. Карьера! Чтобы уже никогда больше не думать о том, что есть что надеть, где жить… И с этом она тоже успешно справилась. Родители не могли нарадоваться на дочь. Умная, успешная, сама купила себе квартиру и машину. Ездить отдыхать за границу. Вот только… Одна… Но Ольгу это не смущало. Она никогда не была пай-девочкой и поклонников у нее хватало. Другое дело, что серьезные отношения она заводить не спешила. Зачем? Пока молодая – надо столько всего успеть. А дети пойдут – уже будет не до того. Первые серьезные отношения сложились у Ольги только к тридцати пяти. Они с Виктором были коллегами, много лет просидели в соседних кабинетах, но общались поскольку постольку. Ольга даже подумать не могла, что нравится Виктору. Тот был видным, очень привлекательным и умным. Это то, что в мужчинах Оля ценила больше всего. Виктор, не решаясь напрямую озвучить свои мысли «Снежной Королеве», как окрестили Ольгу коллеги, не стал долго ходить вокруг да около, когда на одном из корпоративов Ольга в танце положила ему свою, уже слегка захмелевшую, голову на плечо. - Выходи за меня. Мы оба успешны, возраст уже поджимает. Пора семью создавать. Ты давно мне нравишься. И даже больше, чем нравишься. Оль, я люблю тебя! Ольга тогда тихо засмеялась: - Витя, ну что за глупости? Какие наши годы?! Все успеем. А утром, проснувшись, Ольга внимательно посмотрела в глаза Виктору и, вдруг, неожиданно для самой себя, услышала свой голос: - Я согласна. Пышная свадьба, плачущая от счастья Ирина, которая уже не чаяла увидеть внуков, и три года после, в течение которых Ольга поняла - все ее успехи пустой звук в сравнении с тем, что она получила, так долго откладывая то, что, в итоге, оказалось самым главным. - Нет его… Моего будущего больше нет, мама… - Ольга не могла даже плакать, держа в руках результаты обследования. – Почему я была такой глупой? - Доченька, погоди. Это всего лишь одна клиника. Медицина не стоит на месте. Все еще может измениться. - Когда? – Ольга отшвырнула от себя бумаги, которые веером разлетелись по полу гостиной. Здесь все осталось почти так же, как и в ее детстве. Родители наотрез отказывались брать у нее деньги на ремонт или мебель, хотя отец уже не работал и сильно болел, а мама была привязана к дому, боясь оставлять его одного. Ольга, конечно, что-то делала, совершенно не слушая их возражений, но все это сводилось к тому, что холодильник в квартире родителей регулярно пополнялся теми же продуктами, которые Ольга укладывала в свой, а старенькая мебель приобрела новую жизнь, пройдя процесс реставрации. Винтаж, так винтаж. Ремонт Ольга все-таки сделала в родительской квартире, но это было десять лет назад и теперь она, глядя в одну точку на стене, вдруг подумала, что обои не мешало бы обновить, а паркет отциклевать. Странно, какие глупости лезут в голову тогда, когда рушится с таким трудом выстроенная жизнь... - Мамочка, неужели ты не понимаешь? Времени у меня как раз и нет… Они долго еще сидели вдвоем, не заметив, как комнату наполняют сумерки, не слыша, как разрывается телефон. Ольга то плакала, то успокаивалась, но молчала, не желая больше обсуждать то, что и в обсуждении-то не нуждалось. Наконец, она подняла голову, едва различая в темноте лицо матери, и сказала: - Спасибо, мам… - За что, Олюшка? - За то, что выслушала. Больше мне с этим пойти не к кому. Да и кому я теперь нужна? - Что ты такое говоришь?! – Ирина потянулась и ладонью накрыла губы дочери. – Мне нужна! Папе нужна! Виктору нужна! - Виктору – уже нет. - Почему, Оля? - Потому, что это моя проблема, а не его. У него времени тоже нет. А вот дети еще, возможно, будут. Ольга поднялась и коротко обняв мать на прощание и, не слушая больше Ирининых аргументов, засобиралась домой. - Я не пропаду, мам, ты не волнуйся. – Ольга, послав воздушный поцелуй матери, закрыла за собой дверь, а Ирина без сил опустилась на стул, стоящий в коридоре. За что, Господи? Почему именно ее девочке такое испытание? Домой ехать не хотелось, и Ольга свернула в сторону набережной. В это время года здесь было не самое приятное место для прогулок и людей было совсем немного. Так, пара собачников, да пожилая пара, которая пряча носы в воротниках плащей от осеннего промозглого ветра, куда спешила, изредка перекидываясь короткими репликами. Ольга проводила их взглядом и неожиданно для себя снова разревелась. Ведь когда-то и она мечтала вот так… Чтобы до старости вместе, чтобы понимать с полуслова, чтобы было все свое и общее… А ничего этого уже не будет… Она вдруг ясно поняла, что все это время любила Виктора. Боялась себе признаться, откладывая на потом эту очевидность, как и все в своей жизни… Только вот теперь это все не имело ни малейшего значения. Потому, что если любишь человека, то думать нужно не о себе, а о нем… Глядя на холодную, такую чужую сейчас, реку, Оля вспоминала, как гуляла здесь по выходным с родителями. Как оттягивала заветный момент с единственным лакомством, которое могла себе позволить за эту прогулку. Мороженое покупалось всегда, несмотря на погоду. И, удивительное дело, ни разу у Ольги не заболело горло, даже когда она ела его зимой… Со своими детьми ей так не гулять… Она подняла глаза от манившей к себе черноты, плескавшейся у ног, и тряхнула головой. Хватит! От того, что она будет себя жалеть, ничего не изменится! Надо идти дальше… Найти хоть что-то, что даст силы жить… Почему-то сейчас все ее достижения обесценились в ноль, и Ольга отчетливо понимала, что ни карьера, ни что-то другое не сможет заменить ей то, что она потеряла. Значит, нужно найти что-то еще… Только вот, что? На этот вопрос у нее ответа пока не было. Зато было дело, которое нужно было решить безотлагательно. Ведь, если ее время принадлежало ей, то время Виктора… уже нет. Ольга пошла к машине и вдруг застыла на месте. Возле нее крутились сразу несколько подростков. Она огляделась по сторонам. Пусто… Если что, даже заступиться некому. И в тот же момент пришли незнакомые ей раньше ярость и безразличие. Да какая разница, случится с ней что-то или нет? Какая теперь уже разница? Она засунула озябшие руки поглубже в карманы и подошла к машине. - А что здесь происходит? Мальчишки, которым было на вид лет по шестнадцать, разом обернулись к ней. - Это ваша машина? - Моя. - Там, под капотом! Открыть надо! Достать! – они вдруг загомонили все разом, и Ольга поняла, что нападать на нее никто не станет. Тут что-то другое. - Погодите! Я ничего не понимаю. Вас слишком много. Кто-то один, пожалуйста. Что там под капотом? Парни переглянулись и самый невысокий из них шагнул вперед. «Лидер» - отметила машинально про себя Ольга. - Там котенок. Мы видели, как он залез под машину, а потом куда-то выше. Может на колесе сидит, а может и дальше пролез. Надо достать его, а то покалечится. Ольга удивленно подняла брови. - Ты уверен? - Да. Говорю же, мы его видели. Сейчас холодно, они греться лезут к машинам. Ольга щелкнула кнопкой, открывая двери и подняла капот. - Ой, мамочки! – невольно вырвалось у нее, когда парни оттуда вытащили отчаянно сопротивлявшегося черного, как смоль, котенка. - Кусается, зараза! – рассмеявшись, мальчик, который говорил за всех, протянул вдруг котенка Ольге. – Держите! - Мне? – Ольга осторожно приняла вдруг притихшего кота. – А что я с ним буду делать? Парни, у меня никогда не было кошек. - Разберетесь! Главное, кормите хорошо. Мальчишки рассмеялись и пошли было дальше по набережной, но Ольга, что-то вспомнив, окликнула их: - Погодите! – она порылась в кармане и протянула парням купюру. – Нельзя животинку без денежки… Так мама говорит. - Спасибо! – ребята взяли деньги, махнули ей на прощанье, и ушли. Она села в машину и уставилась на нежданное приобретение. - И что мне с тобой делать? Котенок, который по-хозяйски расположился у нее на коленях и мял сейчас грязными лапами ее светлый плащ, не ответил, а только громче замурлыкал. - Понятно… Вот я и старая, и с котом… Все как надо… - Ольга завела машину и пристегнулась. – Поехали домой! Отложив разговор с Виктором на утро, Ольга весь оставшийся вечер провозилась с котом. - Это же где ты столько блох нахватал? Кошмар какой! Чудовище просто! Как меня угораздило повестись на эту авантюру? – Ольга отмывала в ванной котенка, а Виктор стоял рядом, держа наготове полотенце. - Странно… - Что? - Коты обычно воды боятся, а этот вроде и не против. Сидит тихо. - Он еще и мурлычет. Тебе не слышно. А у меня под руками просто моторчик работает. Ольга вытащила из раковины уменьшившегося вдвое мокрого кота и замотала его в полотенце. - Все! Пошли кормить! Когда накормленный котенок примостился рядом с Ольгой на диване и засопел, Виктор все-таки решился спросить: - Оль, ну как? Какие новости? Ольга глубоко вздохнула. Лучше бы, конечно, утром, но с другой стороны – какой смысл оттягивать неизбежное? - Мы разводимся, Вить. - Вот еще новости! В честь чего это? - В честь того, что детей у меня не будет. И виновата в этом только я. А у тебя все еще сложится. Время пока есть. Успеешь найти кого-то и стать отцом. Виктор разглядывал жену так, как будто впервые ее сейчас увидел. - То есть, вот так просто? Ты решила, что я этакий робот, да? Захотел - нашел одну, захотел – другую. Оль, что ты за человек, а? Тебе ведь и в голову не пришло, что я люблю тебя и наличие детей в браке для меня далеко не главное. Главное для меня, чтобы ты, а не мифическая другая, была рядом. Но похоже, тебе на это с высокой башни, потому, что ты уже все решила. Виктор встал, подхватил с дивана сонно моргнувшего котенка, и бросил: - Я сегодня посплю в кабинете. Спокойной ночи! Ольга молча кивнула и, подождав, пока муж выйдет из комнаты, тихонько всхлипнула. Это надо быть такой… Но червячок сомнений все равно точил ее разум. Это сейчас он так говорит, а пройдет пара-тройка лет и что тогда? Думки затянулись на всю ночь. Она перебирала всю свою жизнь с Виктором, прикидывала так и эдак, но понимала, что ее решение единственно верное. Ведь минутное благородство всегда может обернуться потом долгими сожалениями. И ведь Виктор никогда ей об этом не скажет. Просто, потому, что он хороший человек. Она уснула уже под утро, свернувшись калачиком, подтянув под себя озябшие ноги, и положив голову на подлокотник кресла. Не слышала, как собирался на работу Виктор, как кормил котенка и как уходил. Проснулась она только в полдень, укрытая теплым пледом. Рядом на столике лежала записка: «Вернусь вечером – поговорим. Даже не думай, что уйдешь от меня. Я тебя никуда не отпущу! Люблю». Котенок сидел у ее ног, тараща зеленые глазищи. - Что? – Ольга встала, тихонько охнув. Все тело затекло от неудобной позы. – Кофе хочу. Ты будешь? Она впервые за последние несколько дней улыбнулась, глядя, с какой готовностью кот рванул на кухню. - А ты быстро освоился, я смотрю… Поставив турку на огонь, она вдруг поймала себя на мысли, что сегодня ей легче, чем вчера. Сыграла ли здесь роль записка, которую оставил ей Виктор, или пресловутое время решило, что пора уже лечить ее душу, Ольга не могла сказать. Ей просто было сейчас не так тяжело, как накануне. Она еще не могла оформить это в какую-то мысль, в несуществующую пока надежду, но что-то такое в воздухе витало, а значит, нужно было жить дальше… Ольга позвонила на работу и сославшись на здоровье, решила устроить себе выходной. Записавшись на стрижку и маникюр, она собралась и вышла из дома. Город был залит дождем по самую макушку. Машины почти плыли по дорогам, а ливень и не думал униматься. Дойдя до машины, Ольга промокла с ног до головы, потому, что забыла взять с собой зонт. Сев за руль, она отбросила от себя малодушную мысль о том, чтобы вернуться. Надо что-то делать. А то опять будут слезы и ненужные никому уже мысли. Из-за погоды очередь в салоне сдвинулась. Ольга сидела в кресле, ожидая, пока ее позовут, и листала первый попавшийся под руку журнал. Реклама, какие-то статьи о материнстве и детстве… Ольга глянула на обложку и горько усмехнулась. Это надо же! Из стопки гламурной дребедени выбрать именно такой журнал… И как он только здесь оказался? Она пролистала еще несколько страниц, дошла до разворота и замерла. На нее большими зелеными, как ряска, глазами, смотрел мальчик. Ей почему-то вдруг показалось, что она давным-давно его знает. Было в нем что-то такое - неуловимое. Какая-то мысль билась, не давая Ольге покоя. Она оторвала взгляд от лица мальчишки, которому на вид было года три-четыре, и прочла то, что было написано на развороте под фотографией. Мастер, к которой записалась Ольга, удивленно обвела взглядом зал, ища пропавшую клиентку. Но Ольги не было. Как не было на столике и журнала, отсутствие которого так никто и не заметил. Виктор удивленно глянул на жену, которая ворвалась к нему в кабинет, но ничего не сказал. Он вообще никогда не видел ее такой возбужденной. - Смотри! – Ольга положила перед ним какой-то журнал и ткнула пальцем в фотографию. - Кто это, Оль? - Я не знаю, Витя. Там только имя и возраст написан. Но ты только посмотри! Она, с неожиданной для Виктора, силой, схватила его за плечи и потащила к зеркальной стене, которая разделяла их кабинеты. Сунув ему в руки раскрытый журнал, она повернула мужа лицом к стеклу. - Никого тебе не напоминает? Виктор внимательно вгляделся в лицо мальчика на фото, поднял глаза и вздрогнул. На него из зеркала смотрела копия этого мальчишки, только лет на тридцать старше. - Удивительно, правда? – Ольга ждала ответа на свой вопрос, затаив дыхание. Ей вдруг перестало хватать воздуха и показалось, что от того, что скажет сейчас Виктор зависит вся ее дальнейшая жизнь. - Не то слово… - Виктор вчитался в то, что было написано под фотографией и снова удивленно поднял брови. – А ты уверена? - Нет. Вить, я ни в чем не уверена. И ничего пока еще не знаю. Да и журнал этот несвежий. Может, родители для него уже нашлись. Я ничего не знаю… Кроме того, что вижу сейчас перед собой то, что в принципе невозможно… И я больше не хочу никогда и ничего откладывать на потом! Сашу они забрали из детского дома спустя полгода. А еще через два Ольга нашла точно в таком же журнале фотографию девочки, которая стала ей дочерью. Маринке было всего полтора года и другой мамы она никогда не знала. Оля стала для нее всем. А спустя еще пять лет, Ольга, которая списала странные изменения в организме на ранний климакс, открыла рот и от неожиданности ляпнула врачу: - Да, идите, вы! Этого не может быть! Юлька появилась на свет точно в срок, немало удивив все свое, большое теперь, семейство. Ирина еще успела увидеть внучку. Ее не стало спустя год после рождения Юли. Тяжелая болезнь постепенно подтачивала силы, но Ирина не желая сдаваться, все свое время старалась проводить с внуками. - Вы – моя радость… В вас моя жизнь… Ольга разбирая, после ее ухода, вещи в квартире родителей и готовя отца к переезду в свой дом, в дальнем углу шкафа нашла коробку. Открыв ее, она удивленно ахнула, а потом заревела так громко, что перепугала детей, которые крутились рядом. - Мама! Мамочка, ты что?! – Саша кинулся к ней, не понимая, что случилось. А Ольга достала из коробки старые сапоги и, прижав их к себе, плакала, чувствуя, как уходит вместе со слезами боль. Она держалась, когда уходила мама, держалась на похоронах, а вот сейчас ее прорвало. - Мам, почему ты плачешь? – Маринка села на корточки перед сидящей на полу Ольгой и попыталась заглянуть ей в глаза. А, когда это не получилось, просто обняла ее за шею и заревела тоже. Юлька, недолго думая, подхватила рев вслед за всеми, и только пришедший из кухни Виктор, переглянувшись с растерявшимся Сашей, прекратил эту истерику. - А ну-ка, тихо! Оль, ты чего? Что случилось? Девчонки, как по команде, замолчали и повернулись к отцу. Все, теперь можно не волноваться. Мама точно перестанет плакать. - Ох, Вить… Это же ее… Хранила, представляешь… Все это время хранила… Ольга отложила в сторонку сапоги и заглянула снова в шкаф. Там, на полочках, аккуратно уложенное, лежало ее «приданое». Ольга отказалась его забирать у матери, когда вышла замуж, сославшись на то, что к новому интерьеру все эти простыни и полотенца не подойдут. И сейчас, доставая это добро с полок, она понимала, что мама все это время хранила и берегла эти, с любовью собранные, вещи. Маленькие мешочки с лавандой, которыми было переложено белье, еще хранили тонкий, еле уловимый аромат. Было здесь и купленное давным-давно для себя постельное белье, которым Ирина так никогда и не застелила свою кровать. Кружева уже пожелтели, а вышивка стала чуть менее яркой… - Вить… - Ольга повернулась к мужу. – Ну, как так, а? Человека уже нет, а вещи – вот они… Почему? Ну, почему, мы все откладываем на потом? Не берем от жизни все здесь и сейчас, а ждем, когда придет какой-то момент, когда можно будет… А этот момент, может никогда и не наступит… Это неправильно! Несправедливо! Виктор молча обнял жену. Что скажешь здесь… Ольга права. Юлька, покрутившись рядом с матерью, обняла ее за ногу, и подняла свои зеленые, как у отца и брата, глаза: - Мама! Ольга замерла, еще не веря в то, что услышала, но Виктор, улыбнувшись, кивнул и она опустилась на колени: - Повтори! - Мама! – Юлька залезла на руки к Ольге и обняла ее. – Мама… Саша с Маринкой одобрительно захлопали в ладоши: - Все-таки «мама» сказала! – Саша подмигнул отцу. – Ты поиграл, пап! - Значит, придется вести вас в зоопарк. - А когда? – Маринка запрыгала на месте. – В выходные? - Зачем в выходные? – Ольга поцеловала младшую дочь и потерлась носом о ее курносый носик. – Не нужно откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Поехали! Она мельком глянула на разложенные по полу вещи. Вот это как раз можно отложить на потом. Это она теперь точно знала. Ведя машину, она слушала, как хохочут на заднем сиденье дети, и думала о том, что пока не знает, как сделать так, чтобы дети были совершенно счастливы. Да, наверное, и никто в этом мире не знает. Но очень постарается научить их хотя бы вот этой простой истине. Не нужно откладывать жизнь на потом. Потому, что это «потом» штука страшно капризная. И когда тебе кажется, что заветный момент уже совсем близко, вдруг оказывается, что все опять изменилось и он уже может никогда и не наступить. - А мороженого? - Сейчас? – Саша удивился. – Мам, мы же еще не обедали! - Успеем. Так как? - Да! – детвора захлопала в ладоши, а Виктор улыбнулся. - Балуете, маменька? - Куда без этого, папенька! Когда еще, если не сейчас? (Автор: Людмила Лаврова)

Сядет со смартфоном, якобы по делу что-то посмотреть. Наталья Львовна уже и посуду всю перемыла, и куриный суп вариться поставила, а он всё сидит в телефоне. Оказывается он то что надо бы, давно нашёл, а сам в игру какую-то играет. Внуки деда научили, а он и увлекся! - Аркадий, ты шутишь? Ну сам стал как маленький! - сердится Наталья Львовна. А он обижается, - Наташа, я же с утра квартиру пропылесосил, сейчас из магазина сумки буду тащить, что ты опять ко мне цепляешься, покоя не даёшь? - Какого ещё покоя ты захотел? - заводится Наталья Львовна, - Я ещё и на заказ вяжу, стараюсь, подрабатываю на нас двоих, а ты прохлаждаешься? - начинает ворчать Наталья Львовна. Муж ей раньше обещал, что на пенсию сразу не пойдёт, что они, как и раньше, будут ездить на море отдыхать каждый год. А потом взял и ушёл, сказал, что трудно ему, работа слишком нервная, ответственная и у него больше сил на неё нет. Тогда Наталья Львовна с ним согласилась. Думала он себе полегче работу найдёт, но муж оказывается даже и не собирался. Молчит, виновато улыбается, - Наташа, ну мы же немного отложили, нам хватит. А Наталья Львовна его на четыре года моложе, привыкла быть за спиной мужа, её эти слова даже разочаровали. Ещё не тот возраст, чтобы хандрить, хороший у неё муж, но стал лениться, обидно даже. Теперь то она поняла, что он себя плохо чувствовал, но скрывал. Стыдно ему было перед женой, что он подвёл, не оправдал её ожидания. На днях ему неожиданно плохо стало. Приехала скорая и сказали надо срочно ехать. Вот так Аркадий в больницу и загремел, а она одна осталась. Одной ей в квартире было непривычно тихо, а ночами иногда и боязно с непривычки. Теперь Наталья Львовна себя ругала, что она невнимательная такая. Не замечала, что он не ленится, а сердце у него болит. Не хотел в своей слабости жене признаваться, а она ещё и ворчала на него. Поскорее бы уж он вернулся! Без Аркадия ей оказывается очень плохо. Да и многие дела он незаметно делал, а теперь всё на неё свалилось. Хорошо, что хоть вовремя попал в больницу, обошлось, и теперь его на днях уже обещают выписать. Наталья Львовна слово себе дала больше на Аркадия не ворчать. Хватит им на всё, она же ещё и подрабатывает, в удовольствие вяжет у телевизора, её это совсем не напрягает. Главное - быть как можно дольше вместе, это она теперь очень остро осознаёт... Ночью перед его выпиской ей особенно плохо спалось. Сердце то колотилось, то будто останавливалась, а потом сильно стучало, в жар бросало и било в голову. Перенервничала Наталья Львовна, за Аркадия очень переживала, чтобы не было последствий его приступа. Под утро ей совсем стало нехорошо, она глаза прикрыла, попыталась успокоиться. А когда открыла глаза, не поверила и удивилась - вроде она сама скорую себе не вызывала, а рядом с ней на стуле сидел мужчина в белом халате и белой шапочке. - Дайте мне руку, - тихим и очень приятным голосом сказал мужчина. И Наталье Львовне вдруг показалось, что она его когда-то уже видела, очень уж лицо у мужчины знакомое. Он подержал её за руку, и Наталье Львовна почувствовала, что ей стало лучше. Странно, она даже не заметила, чтобы он укол ей делал, просто за руку подержал и такое облегчение. Сильная головная боль, тошнота и слабость тут же отступили, и Наталья Львовна уснула. К полудню она уже была в больнице. И вот наконец-то она увидела мужа. Аркадий немного осунулся, но шёл уверенно, в руках вещи и выписка, - Наташка, я так скучал! - И я тоже, Аркаша, как же мне было без тебя плохо! - вырвалось у Натальи Львовны. - Плохо? Слушай, я кстати рано утром вдруг так ясно ощутил, что с тобой что-то не так, если честно переживал сильно. Ты лекарства свои вовремя принимала? - строго спросил Аркадий? - Точно, я про них забыла, о тебе думала, не принимала дня два точно, так вот почему меня утром так сильно прихватило! - поняла теперь Наталья Львовна. - Тебя совсем одну нельзя отставить, я тут насмотрелся на больных, разве так можно? Я как почувствовал, только о тебе и думал! - Знаешь, так странно, мне ведь привиделось, что рядом со мной врач скорой помощи. Он меня за руку взял и мне стало лучше... И вдруг Наталья Львовна вспомнила, где она уже видела его лицо... Когда Аркадий Иванович как-то на целый месяц уехал в командировку, у неё тоже был странный случай. Она поздно шла с работы, дома дети были одни, и вдруг два парня откуда-то выскочили. Толкнули её, сумку с продуктами вырвали и вторую сумочку, а там зарплата. Падая, Наталья Львовна сразу обо всём успела подумать. И что есть дома нечего, и денег нет, да ещё сейчас она упадёт и сломает что-нибудь, точно сломает! Но к ней неожиданно подскочил другой парень, в светлой куртке, с кудрявыми волосами, вот чьё лицо ей теперь вспомнилось! И как он успел её подхватить, и тут же выхватить обе сумки у убегающих парней, до сих пор непонятно. Будто время остановилось... А сам тут же исчез, она даже не успела его поблагодарить. Домой пришла, а Аркадий ей на домашний телефон названивает! - Наташа, мне вдруг показалось, что у тебя случилось что-то! Даже сердце чуть не остановилось, сразу бросился тебе звонить... Наконец-то они опять вместе. Наглядеться никак не могут друг на друга. - Наташа, только ничего не бойся, я всегда буду с тобой, - шептал ей соскучившийся Аркадий. И Наталья Львовна в это верит, если что, муж обязательно придёт к ней на помощь Теперь она уверена, что это Аркадий о ней так сильно переживал, что Ангел Хранитель его услышал, и появился перед ней. Аркадий в любом крайнем случае посланника своего пришлёт и никогда её не оставит в беде... И она его тоже никогда не оставит... Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях🍊 Автор Жизнь имеет значение