Истории, которые влияют на нашу жизнь!

– Мам, к нам баба Клава пришла. Девочка лет семи с перемотанным платком горлом открыла ей дверь. Хозяйка, молодая светловолосая женщина, была тут же, сразу за дверью, чистила картошку сидя за столом. Во флигеле была всего одна комната с печью. С одной стороны от печи стоял стол, шкаф для посуды и плитка с привозным газовым баллоном, с другой – две кровати, шкаф и стол письменный, заваленный книжками и тетрадками. Было тесно. За столом сидел мальчик постарше. Справа от него на полу стоял аккордеон. – Баб Клав, Вы чего это? – молодая хозяйка подскочила, усадила старушку на табурет. Дети оглянулись. Маленькая и сухонькая баба Клава тихонько сложила руки, добро взглянула на детей. – Уж поздно, думала спите давно, а Вы гуляете, – продолжила причитать хозяйка пристройки. – Не спится мне, Лид. А вы всё за уроками, да? – Колька... А Иришка болеет, но тоже заставляю, чтоб не отстала. Задания беру у Елены Паловны. Баба Клава вздохнула, обернулась к хозяйке, улыбка сошла с лица. – Дело у меня к тебе, Лидушка – Дело? Так хорошо. Поможем, конечно. А что случилось? – Да-да... Верно... Поможете. Вот что скажу – переезжайте-ка ко мне. – Что? – Лидия искренне удивилась. Баба Клава жила в этом селе с рождения. Всем казалось, что и не старела. Просто была старой всегда, такой и оставалась. Она держала курей. Куры неслись хорошо, вот и начала она их отдавать соседке. Продавать не умела никогда, а уж сейчас, с возрастом тем более... У соседки, у Нади, и свои куры были, вот и привела - познакомила Надя бабу Клаву с Лидой. Лидия, женщина городская, приехала сюда с детьми работать акушеркой в местный ФАП. Яйца она брала охотно, отдавая минимальную плату. Флигель этот ей, можно сказать, предоставили. Вот только для жизни, да ещё и с детьми, он едва ли годился. Был плохо утеплен, печь старая, текла крыша, и в дом проникал прелый запах сырости. Лида, прожившая всю жизнь в квартирах, храбрилась, утепляла свое новое жилище, как могла. Пожилая хозяйка дома с этим флигелем, ворчала. Говорила, что флигель ей не принадлежит, и никто думать о нем не хочет. Иногда флигель пустовал, иногда местная администрация превращала его в склад, иногда пускались такие вот временные квартиранты. Но никто "палец о палец не ударит, чтоб вложить в него средства." А от этого, мол, страдает и весь дом. Хозяйка дома злилась и "умывала руки". А Лидия уж сейчас, к концу осени, стала понимать, что надо искать жилье получше. Тут, в этом флигельке, хорошо было только летом. Но на ремонт нужны были деньги, ее же зарплата едва покрывала расходы. Детей к зиме нужно было одеть, их руки и ноги выросли из одежды прошлой зимы. Кроме того, они потратились при переезде... Она замазывала щели пола, утепляла стены, но холод, как будто включился с ней в войну – контрнаступал сквозняками на всех направлениях. Лида расстраивалась, вспоминала все горести, выпавшие на ее долю в последнее время, но опять прокручивала в голове свою собственную установку – она представляла взгляды испуганных своих детей, смотрящих на рыдающую мать, и брала себя в руки. Она одна, помочь некому, и она должна быть сильной, ради детей. – Переезжайте, Лидушка. Вон ведь дом-то у меня какой, – звала старушка, – И газ по улице, и печку не сломали. А я ведь денег не возьму, только... Только разве в магазин вот тяжело мне ходить стало. Так вы ж ходите, вот и мне чаго возьмёте... А мне ведь немного надо. – Баб Клав, вот уж спасибо... Я ведь присматривала другое жилье, да. Но мне коллега обещала узнать, вроде в Михайловке сдают. Лида ещё сомневалась. Дом бабы Клавы она, как вариант, не рассматривала вообще. Был он, конечно, приемлем. Приземистый, но вполне просторный внутри, уютный и теплый. Просто с Бабой Клавой никогда они эту тему не обсуждали. Покупала она яйца, да перебрасывались порой парой слов о жизни, о прошлом, о простых и мудрых заповедях. Знала Лида, что есть у бабы Клавы дочь, но живёт она далеко – за лето приезжала лишь однажды, на недельку. То, что бабе Клаве требовалась помощь, заметить было нетрудно – была она стара. До магазина дойти – и то проблема. Потихоньку шаркала по двору, хозяйничала в доме. – Всех и забот-то у меня , – рассуждала она, – Кур накормить, да за огородом ходить. А сколь мне надо-то? Картоху я всегда сварю, да салом затолчу. У меня в погребе, в дубовой кадке, засоленные огурцы и капуста есть... Проживу-у... – А дочка Вас к себе не звала? – Та не-ет... ,– тянула баба Клава, – Куда я поеду? Она в Краснодаре живёт. Далё-око... Да и со свекрухою она, а та тоже ужо старая. Баба Клава говорила всегда тихо, немного растягивая гласные, как будто ручейком журчала. Смотрела на всех ласково, будто жалела. – Баб Клав, а дочка не будет против? Приедет, а тут квартиранты... – А она редко ездиет. Теперь уж летом и ждать. А я вот и думаю: как зиму-то одна зимовать буду? Оно помогут, конечно. Ходют ко мне... И Надя, и Виктор ейный снег почистит, и Валюшка забегает, сродни она мужу мому. Да одиноко уж больно. Ночами как ветер завоет в трубе, словно волки... хошь подушку от тоски грызи. Клён ветками стукнет – а мне все чудится – воры лезут, али бандиты какие. А коли б вы...детки-и, всё веселей. А у вас ведь... разе тут перезимуешь? А у меня тепло-о... Коля проводил бабу Клаву до ее калитки. – Мам, а чего? – Коля дул на ложку, – А поехали к ней, она хорошая. И куры наши будут. – Поехали, мам. Я ей помогать буду, – кивала Иришка. – Ох.... Ладно. Подумаю я. Мне ещё Евдокия Сергеевна присматривает, но... Тут, вроде, и бабе Клаве – помощь,– Лидия была в раздумьях, – Только куры нашими не станут, Колька. Ничего там нашего нет. Дом чужой, а мы – квартиранты. Понятно? Дети все понимали. Не маленькие. Уж давно договорились меж собой – не ныть, и мамке помогать. Через неделю они переехали к бабе Клаве со всеми пожитками. *** Первое время Лида занималась хозяйством. Возле дома рос высокий клён, двор был засыпан желтой листвой – гребли втроем. Потом Лида терла и мыла. Сняла и перестирала шторы, подзатыкала окна. Со стены смотрела на них пыльная фотография. На ней – молодая баба Клава с темно- русой косой вокруг головы, муж с лихими усами, а перед ними девочка с бантиком в красном ажурном платье – дочь Света. Лида аккуратно сняла фотографию, стряхнула с нее пыль. Длинные сени в доме бабы Клавы были заставлены старыми вещами. Тут нашлись и санки, и лыжи, старые широкие, но вполне пригодные для зимних развлечений. И даже велосипед. Колька уже полез его чинить, хоть до весны кататься на нем было негде – сельские дороги покрыл уж первый снежок, заморозило лужи. За сенями дом разделялся как бы надвое. Справа – просторная кухня с печкой, а из кухни небольшая комната – спальня хозяйки. А налево – большая гостиная, из нее ещё просторная довольно комнатка. Эту половину и отдала баба Клава квартирантам. Лида повозмущалась, попритягивала бабу Клаву в большую комнату, мол, гостиная будет общей. И теперь старушка вечерами скромно, спросясь, как гостья, приходила в зал, садилась в кресло и дремала, под гомон квартирантов, под звуки телевизора. Но больше всего любила она, когда Коля брал аккордеон с малиновыми мехами, и играл свои гаммы. Знал он уже вальсы "Дунайские волны", "На сопках Манчжурии", " Под небом Парижа", играл песню "Старый клён". Играл ее частенько, и баба Клава оживлялась, наклонялась чуток вперёд, ловила каждый звук, шевелила губами. А Лидия и Ира напевали. – Старый клён, старый клён, старый клён стучит в стекло, Приглашая нас с друзьями на прогулку. Отчего, отчего, отчего мне так светло? Оттого, что ты идёшь по переулку. Коля в Перми учился в музыкальной школе. Здесь, в селе, школы музыкальной не было. Но Лидия решила, что раз в месяц будут они ездить в город на урок, и брать задания. Очень жаль ей было прерывать музыкальное образование сына, она гордилась его успехами. Хоть Колька, если б спросили его мнения, бросил бы это с удовольствием. Был он способным, но занятия музыкой ему уж успели надоесть. – Коля, бери инструмент! – Мам... – Не мамкай! Баба Клава уже готова слушать. И Николай со вздохом расчехлял аккордеон. А потом и сам загорался, разучивая новые композиции, исполняя все с душой и желанием. Так и жили – делили быт, коротали вечера. Баба Клава, как и все старики по многолетней привычке, утром перво-наперво проверяла котел, выходила на крыльцо и поглядывала из-под руки, что там творится вокруг, что на небе, что на земле. Кормила курей, а потом заходила в дом. Варила кашу, или помогала Лиде с блинами, а потом с радостью кормила детей. И когда в доме наступала тишина, уже усталая шла в свою комнату и ложилась спать. Сначала готовить и питаться баба Клава собралась отдельно, но вскоре всё смешалось. Лида махнула рукой. – Баба Клав, яйца ваши, картошку вон позаимствует, а потом докупим. Может какую курочку зарежем. Вот и все. Не нужно нам Ваших денег. С нами питаться будете. Чего нам делить-то? А квартплату, как и во флигеле, буду платить полностью. Баба Клава не спорила, уж больно готовила Лида вкусно, как отказаться? А кушала баба Клава совсем немного, и помогала в готовке. А порой и вовсе сама кормила детей кашей, потому что Лида убегала в свой ФАП рано, ещё до семи, а дети уходили в школу позже. – У кого в дому пусто, тот не варит каши густо, – приговаривала. И вроде уставать с квартирантами стала больше, но в дом влилась жизнь, ушел страх одиночества, заслонился он другими заботами. Да и дом засиял стараниями Лиды, и двор – в порядке, покушать– не то, что прежде, да и вечера радостнее... Дочке о том, что пустила квартирантов, и о том, что живётся ей теперь лучше она сообщила письмом. Писала она уже плохо, крупно и немного коряво, натянув на нос аж двое очков. Но была она женщиной грамотной, гордилась этим, с письмами пока справлялась. *** Пролетел Новый год. В зале ещё стояла зеленая красавица елка, но уже мели под ней осыпающиеся мелкие иглы. В тот день Лидия, воспользовавшись выходными, повезла Колю в город на урок музыки. А когда вернулась, обнаружила дома гостью – к бабе Клаве приехала дочь. – Вот, Лидочка, дочка моя, – почему-то дрожащим голосом начала баба Клава, – Светочка. Да ты ж знаешь, чего я... – О, здравствуйте, – Лида не ждала, но нужно было принять, как должное. Она улыбнулась, – Вы уж простите, расположились мы на всю хату. Сейчас потеснимся. Светлана была намного старше Лидии. Одета в красный спортивный костюм. В коридоре – модный чемодан на колесах и енотовая шуба. В доме – аромат духов и ещё чего-то сладкого. Лидия хотела было убрать свои и детские вещи из зала, но Светлана попросила освободить ей маленькую комнату. – Мою комнату освободите, пожалуйста. Чего ж я в проходной буду... Сделать это было несколько сложнее, но не это напрягло Лидию, а тон, каким это было сказано – тон, полный недовольства. Они даже постеснялись перекусывать, хоть были с Колькой голодны с дороги. Сразу принялись за перенос вещей. Баба Клава явно тоже была озадачена приездом дочки, расстроена и растеряна, хоть и скучала по ней очень. Светлана громко переставляла вещи, гремела посудой, смотрела мимо квартирантов, на вопросы матери отвечала сквозь зубы. Лидия зашла на кухню. За столом с чашкой чая сидела Светлана. Баба Клава, видимо, легла. Лида спросила: – Мы перекусим, разрешите, а то весь день проездили... Светлана, переложив конфету за другую щеку, молча показала рукой на стол, как бы приглашая. Лидия достала из холодильника кастрюлю, поставила ее на плиту и услышала: – Вы и кастрюли свои не заимели? Мамиными пользуетесь? – Что? – оглянулась Лидия, – Ааа. Нет, у нас есть свои, конечно. Но тут взяли эту, бабы Клавы, она удобнее под картошку. – А картошка чья? – откусив печенье, и не глядя на Лидию, спросила Светлана. Лида вздохнула. – Ир, поди пока в комнату, – выпроводила дочь, нужно было поговорить. Стало ясно. Светлана приехала именно для того, чтоб показать, кто тут хозяин. Лидия зажгла газ, помешала тушёную картошку и присела к столу. – Светлана, мы, наверное, виноваты, что не спросили позволения у Вас квартироваться тут. Но... Я посчитала, что раз баба Клава сама предложила... Ей ведь и правда нелегко одной. Но мы платим за постой, а жить врозь с ней, ну... как-то не по-человечески, что-ли. Она к детям тянется, с нами вечеряет. Вот и стала я готовить на всех, чего там... – Из чьих продуктов? И на чьи деньги, интересно? – На свои. Конечно, на свои. Мы с бабы Клавы денег не берём. А вот картошка, яйца, капуста эта... Да, ваша. Бывает она сунет какой рубль, не поспоришь, чуть не плачет, но это мелочи... – Мелочи не мелочи, но устроились, скажу я вам вы неплохо. И зал, и моя комната, а мать в каморке ютится. – Нет, нет... Она с нами вечерами, в гостиной. Но у себя, конечно, больше. Отдыхает... – Отдыхает! Да какой тут отдых! Был у нее покой, а теперь не стало. Вон, еле ходит .. чего, я не вижу? – Светлана откинулась на спинку стула, – А вы на наших санках разъезжаете, куры теперь ваши, да вся утварь. – Мы с разрешения... – Конечно. Ха! – Светлана перебивала, – Неужели Вы, взрослая женщина, когда заезжали, не понимали, что баушка старая, что ума уж не столько. Нет, Вы прекрасно всё понимали, этим и воспользовались. Можно втираться в доверие, можно пользоваться всем бабкиным, а ещё может чего и выгорит... Но учтите, ничего у Вас не получится! Не выгорит. Я уже наняла юристов. Дом этот – под арестом, и мать моя – под защитой закона. Не так давно подобное Лидия слышала. Практически эти же слова – про юристов, про закон. Тогда она испугалась очень, задрожал подбородок, хлынули слезы. Тогда, видя такое затянувшееся состояние матери, испугались и дети. И было это совсем недавно – прошлой весной. Евгений, муж, ушел от нее к другой. Вернее, уехал, сумбурно объяснив, что не может поступить иначе. Они развелись. То, что квартира их приватизирована на свекровь с умершим свекром и на бывшего мужа, Лидия знала. Как это удалось им сделать, обойдя ее и детей – вопрос. Но удалось. Ее просто спустя несколько лет поставили перед фактом. Она не возмущалась – квартира, и правда, Евгению досталась от родителей. Так, значит, так. А Лидия – сирота. Нет, росла она с матерью, но когда исполнилось ей шестнадцать, мама умерла. В приюте Лида отбыла всего полгода, а потом поступила в медицинское училище, жила в общежитие, получала стипендию. Тогда и познакомилась с Женей, он учился в соседнем техникуме. Всё хорошо у них в семье было, грех жаловаться. Но развод разрушил всё. Через полгода после развода свекровь пришла к ней с разговором. – Лида, неужели ты не понимаешь? Женя остался без жилья, а у него там тоже родился ребенок. Тебе надо подумать, как освободить нам квартиру. Думай, Лидочка...Думай... Сначала Лида приняла это за совет. Дружеский совет. Ведь тут дети, их внуки... Но через неделю свекровь пришла с молодой девушкой. – Знакомься, Лидочка. Это Алла Михайловна, наш юрист. Тебе придется подписать бумаги. – Но мне некуда пойти. Вы же знаете, близких нет, жилья нет. Это Ваши внуки... – Я – прежде всего мать. И я позаботилась о жилье для сына. И ты мать – вот и позаботься. А квартиру придется освободить. А дальше угрозы законом, выселением. И сначала у Лидии был испуг, слезы, паника, а потом депрессия ... Накатило полное бессилие. И глаза испуганных детей помогли тогда собраться, взять себя в руки. Лидия тоже сходила к юристам. Оказалось, выселить с детьми на улицу ее не имеют права. Но... На душе все равно лежал камень. И как только услышала она о программе помощи медикам на селе, включилась. Гарантировали жилье. Не сразу, через время, но надежда была... Совершая ошибки, мы учимся. Лидия была ученая – не испугалась на этот раз, не упала в ступор от обвинений. Она спокойно продолжала перемешивать картошку. – Под защитой закона, говорите? Так может закон ей и в аптеку сбегает, и в магазин? И баньку ей затопит, вымыться поможет? – Лидия накладывала в тарелки, – Картошку будете с нами? – Спасибо, я сыта... Тогда Лидия шагнула к бабе Клаве. – Баб Клав, кушать идите. Ваша любимая картошку с капустой, – позвала громко. Баба Клава зашевелилась, показалась с клюкой из своей комнаты, виновато глянула на дочь, села за стол, взяла ложку. Пришли и дети, непривычно тихо уселись, ели, поглядывая на Светлану. И та вскоре ушла в маленькую комнатку за гостиной. Прошел этот день, прошел и следующий. Светлана старательно отделяла мать от квартирантов. Вечерами она отлеживалась в своей комнате или уходила в гости к старым подругам. А на бабу Клаву было больно смотреть – она пыталась угодить дочери, боялась рассердить: скоренько уходила из-за стола, если вернулась Света, а она пьет чай с детьми и Лидой, не вылезала из своей комнаты, когда музицировал Коля. – Вы думаете выезжать? – спросила как-то Светлана. – Конечно, скоро уедем. Лида уже нашла другое жилье в соседнем селе. Помогли пациенты. До школы добираться подальше, но ходит автобус, зато ей до работы – ближе. Квартирка маленькая, двухкомнатная на первом этаже трёхэтажного дома. Зато отдельная и совсем недорогая. А ещё Лидию очень радовал тот факт, что наконец объявили о разморозке застройки нового поселка. Небольшие блочные уютные коттеджи должны были продолжить строить весной, а там ей обещали жилье. Правда, служебное, предстояло работать на селе, но Лидии некуда было уезжать, она с радостью осталась бы здесь, работа ей нравилась, с пациентами была строга, но дружна. Если бы...если б только дали... Но все равно это будет не скоро, а пока – новый переезд. Эх! Лидия начинала уж привыкать к смене мест. – А мы переезжаем, баб Клав, – с деланной радостью объявила она, когда остались они наедине. – Ка-ак? – старушка хлопнула морщинистой ладонью по колену и присела. – Да не переживайте, просто там квартира отдельная, и к работе моей ближе. Вот и... Это не потому, что нам у вас не понравилось. Мы б с радостью, вот только... Ну, и честь пора знать. В общем, пол-января вам оплатила, Свете деньги отдала, а уж потом ... – А где это? – В Михайловке, баб Клав. Там в трехэтажном доме квартиру на первом этаже сдают. Баба Клава так расстроилась, что сразу ушла в свою комнатку. Не глупа была, всё понимала. Планировали они уж с Лидушкой весенние огородные посадки, планировали поросенка взять на лето... Самой – никак, а подсказать – дело нужное. И загорелась ведь Лида, да, загорелась – баба Клава радовалась. И такая отрада от детских звонких голосов разливалась в доме! И такой дух жизни после бани по субботам! И такое упоение от гомона и музыки вечеров! А теперь вот .. Светлана ... – Мама, ты ее совсем не знаешь. Сейчас столько аферистов! Ты и не заметишь, как тебя вокруг пальца... Таблетку даст, и подпишешь всё. Тем более – медик она. Тебя обманут, мам! И ведь уедет скоро дочь, долго не пробудет, – думала баба Клава. И опять оставаться ей одной? Вспомнилось завывание ветра в трубах, глухая тишина зимних ночей, накатывающий страх старости. Она не спала эту ночь. Утром ещё поговорила с дочкой, попыталась убедить, да где там... – Тебя обманут, мам, – твердила она. И вдруг баба Клава успокоилась. Казалось, что успокоилась. И вскоре тепло и спокойно попрощалась с квартирантами. Да только после их отъезда, через день, совсем слегла. Светлана уж собиралась уезжать, но вынужденно сдала билеты на поезд, задержалась. Матери лучше не становилось. Пришла доктор, развела руками – возраст, сердечная недостаточность. В больницу? Баба Клава в больницу ехать отказалась. Она упала возле койки, когда решила встать, и в туалет ходить уж не смогла. – Мама! Ну, как же так! Мне ехать надо... Работа, муж... Что же делать? Клава моргала глазами, смотрела на дочь с жалостью. – А ты поезжай, чего уж. Надо, значит надо, – шептала. – Ну, что ты! Эх, мама! Сиделку наймем! Я подумаю... – Так ведь мне и ночью, и днём надо... Лучше в дом престарелых сдай, – чуть слышно говорила обессиленная Клава. – Мам! Ты думаешь это легко? Туда тоже ещё попасть надо...обследование... Ох! Что же делать? Меня уволят..., – Светлана кинула простынь на пол. Баба Клава молчала. Что сказать? *** Квартира, в которую приехала Лида с детьми, разочаровала. Видимо, до того, как хозяева решили ее сдавать, там жил человек пьющий. Первую ночь они не спали от запаха, исходившего от дивана. Он был тошнотворный – спали они с Колей на полу, а Иришка – на сдвинутых креслах. Пока взяли у соседей ещё одно кресло, спали дети вдвоем на нем. В планах – покупка кровати. Квартира требовала большого ремонта – капали трубы, плохо грели ржавые батареи. В квартире было ничуть не теплее, чем во флигеле. Конечно, Лида, опять вспомнила о том, что она сильная, уже договаривалась о небольшом ремонте, успокаивала детей, просила потерпеть. Они кутались в свитера и одеяла, грелись газом. У Лидии шел прием, когда в кабинет вдруг заглянула Светлана. Заглянула прямо в шубе. – Лидия, здрасьте, поговорить бы... – Здравствуйте, в коридоре подождите, пожалуйста, и в обуви и одежде к нам нельзя, – сказала строго, правила пункта она не позволяла нарушать никому. Светлана осталась в коридоре. После очередной пациентки Лидия вышла к ней сама. – Лидия, у меня дело к Вам. Уж простите за бесцеремонность. – Что случилось? – Мама... Она заболела сильно. Сердечная недостаточность. Вообще слегла. – О, Господи! Я приеду сегодня, вот прием окончу, на вызовы, и – к вам... – Конечно. Мама ждет... Я... Я попросить Вас хотела, – Светлана теребила шубу, – Может я неправильно поступила. В общем, вы не могли бы вернуться с детьми? Я ... мы готовы не брать с вас оплату. Да, вообще не брать – за уход. Маме уход нужен. И днём и ночью... Понимаете? А мне срочно ехать надо, я и так здорово задержалась, уже проблемы. И с собой я ее не могу забрать... – Я приду сегодня, и всё решим. А сейчас – извините, пациенты..., – Лидия вернулась в кабинет. Обида ещё жила – идти на поводу у Светланы не хотелось. Но баба Клава... Неужели так распереживалась она из-за этой некрасивой ситуации, что сердечко не выдержало? Нужно было ее успокоить... И вечером Лидия направилась на остановку, чтоб навестить бабу Клаву. Ноги после рабочего дня гудели, но несли ее туда. Баба Клава лежала бледная, исхудавшая и казалась совсем немощной. – Баб Клав, а ну-ка... , – она послушала пульс, – Ели сегодня? – Ничего она не ест! – жаловалась Светлана, стоя позади Лидии, глядя на нее заискивающе, – Я уж и не знаю, что делать. Они вышли на кухню, переговорили. Чуть позже Лидии удалось немного бабу Клаву покормить. – Вот, памперсы уж купила... , – показывала Светлана, – Не дойти ей до туалета. Но не ест, так и не... Лида, выручайте, возвращайтесь. -- Светлана, простите. Но ведь, насколько я помню – Вы мне не доверяли. – Время такое, Лидия. Сами знаете, стариков нынче обманывают направо и налево. А тут мать пишет, что у нее кто-то живёт.. Как я должна была реагировать? – Извините, но сейчас ситуация тяжёлая. Где гарантии, что, случись что с Вашей мамой, Вы не обвините меня? А у меня дети. Разборки мне ни к чему. Так что, уж простите... Но вынуждена отказать, – Лидия сказала это четко и громко. Светлана прошла в зал, бухнулась на диван горестно. – Тогда я не знаю, что делать! Вот вообще... Может у вас есть знакомые? Ну, ищут жилье, и за уход готовы... Я уже всех тут знакомых спрашивала, но на круглосуточный уход никто из местных не соглашается. Все дома хотят жить. – Конечно, я поспрашиваю. Но Вы не можете уехать, пока не найдется человек... Светлана махнула рукой: – Да понимаю я. Уж ведь не совсем... Мать, как-никак... Лидия зашла в комнату бабы Клавы. Та смотрела на Лидию во все глаза. Смотрела не так, как прежде при дочери, рассеянно и болезненно, а четко, чуть нахмурив брови. Она взяла Лиду за руку и вдруг крепко сжала ее ладонь. Так крепко, что Лида выпучила глаза... В чем дело? Баба Клава что-то хочет сказать? Лида наклонилась к старушке. – Соглашайся..., – прошептала баба Клава. Округлое ее лицо дышало неизменной добротой и мольбой, а седые волосы лежали на подушке волной. Лидия разогнулась. Всем своим медицинским нутром она почуяла – баба Клава чувствует себя лучше, чем кажется. Лидия вошла в гостиную. – Хорошо, Светлана, мы вернёмся. Очень жаль мне бабу Клаву. Светлана кастрюльки уже не считала. Она готова была на всё, лишь бы спокойно уехать, лишь бы Лида не передумала. Через день, когда Лида нашла машину, они с детьми вернулись в дом бабы Клавы. Светлана уехала в тот же день. Она очень спешила. Накупила памперсов, лекарств, продуктов, велела звонить, если что... И улетела... Лидия копошилась на кухне, отнесла ужин бабе Клаве, и та покушала с желанием. И Лидии было так радостно видеть ее милые спокойные глаза, чуток затуманенные слезами, светлое одухотворенное каким-то своим внутренним волнением лицо. – Коль, бери инструмент. – Мам, давай не сегодня... Переезжали, я устал, я ещё вещи не разложил! – Коля, не спорь. Николай вздохнул, расчехлил инструмент, и полились гаммы и вальсы. Лидия стояла у шкафа, раскладывала вещи. – Ма-ам! Баба Клава..., – звонкий удивленный голосок Иришки, им было доложено, что баба Клава не встаёт. Старушка, держась за косяк, пробиралась к ним в гостиную. Лидия оцепенела ... Иришка подбежала к бабушке, помогла добраться до кресла. Лидия всё поняла. Это ж надо! "Ну, баба Клава... А как же – не встать, а как же – памперсы? Артистка!" Но Лидия ничего не сказала, только улыбнулась хозяйке. А баба Клава делала вид, что совсем ничего удивительного и не произошло. Она благодарно слушала инструмент, улыбалась тихо, обласканная родным его наигрышем. А когда Коля заиграл "Старый клён" вдруг тихонько запела, слегка покачиваясь: – Снегопад, снегопад, снегопад давно прошёл, Словно в гости к нам весна опять вернулась. И, если б шли вы вечером зимой по хрустящему снежку мимо светлых окон этого приземистого дома, обязательно бы услышали звуки аккордеона и, наверняка, запели бы тоже: – Отчего, отчего, отчего так хорошо? Оттого, что ты мне просто улыбнулась. Автор Рассеянный хореограф 💬 Если эта история зацепила вас, жмите «Подписаться» на группу — дальше будет ещё интереснее.😉

- Хорошо, я один поеду, мне не отдыхается, когда матери плохо, - согласился Алексей. Знал, что Даша его отходчивая и совестливая. Поворчит, поноет, что другим бабушки помогают, а тут и с детьми забот хватает, да ещё и к матери надо мотаться в деревню без конца. Хотя она и не такая уж и старая...Поехали в субботу утром, мать узнав по телефону, что к ней едут, обрадовалась, упросила на ж д станции рассаду купить, у неё своя рассада пропала. Жаловалась, что даже рассада у неё не растёт, ну всё из рук валится. Да ещё и пёс дворовый Вулкан заболел, а кот их старый Кузьма весну почуял, опять с кем то подрался, еле ноги домой приволок! - Ей бы наши заботы, делать нечего, вот и хандрит! Коты, собаки, рассада эта никчёмная, лишь бы значимость свою показать, да заставить к ней опять ехать! - раздраженно бубнила себе под нос Даша. Опять не выспалась из-за того, что к свекрови ехать пришлось, выходные насмарку. Но у железнодорожной станции Даша сама пошло выбирать рассаду у бабулечек, что ею торговали. Выбрала самую хорошую, крепкую, не переросшую, Мария Поликарповна довольна будет. Даша к матушке, к матери мужа, вообще то хорошо относилась. Они со свёкром Василием Ивановичем люди простые, добрые были к ней, когда она за их Лёшку замуж выходила без жилья и без гроша в кармане. Приняли её сразу, без косых взглядов, без упрёков. Беременную её работой не нагружали, а матушка ей ноги даже массировала. У Даши отёки были сильные, когда она старшую их дочь Риту носила перед самыми родами. Да и младший их сын Гриша, когда на месяц раньше родился, матушка не квохтала, что мол такие не жильцы. Не ворчала, как бывает, что городская невестка больного внука родила. Терпеливо Гришу досматривала, с рук не спускала, молитвы шептала. А однажды, когда Гриши вдруг начались судороги усмотрела, ночью всех подняла, скорую вызвала, спасла внука. Даша это всегда помнила, но сейчас сердилась на то, что Мария Поликарповна после ухода мужа совсем скисла, всё у неё из рук валится. Да ещё и подругу её старую закадычную Зинаиду тоже Господь прибрал, а дом её родственники продали. Тут уж и совсем одиноко стало Поликарповне, не привыкла она одна. Умом понимает, что и так два раза в месяц к ней сын с невесткой приезжают, а ей всё равно этого мало и тоскливо... Даша разохотилась и купила не только то, что Мария Поликарповна просила, но и на свой вкус цветы многолетние. Посадит их у крыльца, чтобы матушке на душе повеселее было. Гриша конечно с ними увязался, любит он к бабушке ездить. Он же и заметил старушку, которая сошла с проходящего поезда с большим баулом на колёсиках. И теперь пыталась по лестнице с платформы спуститься. - Я пойду вот той бабушке помогу, у неё сумка тяжёлая, - крикнул Гриша. Он у них такой, жалостливый и внимательный. Рита носом в уроки уткнётся, а Гриша чуть что - сразу помогать бежит. Старушка дрожащей рукой держалась за поручень, а другой пытаясь удержать свой баул на колёсиках, еле тащила его по ступенькам. Люди спешили, обегали со всех сторон бабушку, а она растерянно озиралась. Постоит, отдохнёт, и ещё осилит несколько ступеней... - Бабушка, давайте я помогу, - подбежал к ней Гриша. Даша с Алексеем это увидели и Лёша пошёл на помощь сыну. Общими усилиями они свели бабушку с лестницы, а она то и дело причитала и благодарила, - Дай то вам бог, я уж и не чаяла спуститься, теперь то я сама. - А вам далеко? - спросил Лёша. Даша от улыбки не удержалась, Гриша ведь в отца добрый, она и не сомневалась, что Лёша наверняка предложит эту старушку подвезти. И точно, через минуту муж уже грузил в багажник бабушкин баул и усаживал её на заднее сидение, приговаривая, - Да ей автобус два часа тут ждать, а она к нам в Лапушки едет, сам бог велел подвезти, - стал объяснять он Даше, но по её улыбке понял, что она не сердится. Дашка у него душевная, просто тоже на работе устаёт, вот и бухтит. - А что же вы одна поехали? - стала расспрашивать бабушку Даша, но старушка видно слышала плохо, да и устала. Переспрашивала, сесть никак удобно в машине не могла, видно не привыкла. И только когда они уже почти приехали в Лапушки, удалось узнать, что она к своей сестре троюрОдной Зинаиде Матвеевне приехала. - К бабе Зине? Так она же... - Даша осеклась и на Лёшу посмотрела многозначительно. Ведь померла год назад баба Зина, чужие люди в её доме живут, как сказать об этом старушке? - А вы когда поехали ей хоть звонили, или родные ваши? Надо же было договориться? - попытался уточнить Лёша. Вдруг это другая Зина а бабушка ошиблась? Но она сразу поняла, что это её Зина, охнула, слезинки тут же покатились, она отвернулась, платок с головы сняла, слезы вытерла, чтобы не видали, - Да какие такие родные? Они ж меня хотели в казённый дом, а я собралась и поехала к Зине. Они только обрадовались, езжай говорят, зажилась тут и всем надоела, - вытирая лицо платком и не глядя от стыда на Лёшу и Дашу, плакала бабушка. - Так, ясно, на произвол судьбы вас значит кинули, говорите адрес, я с ними разберусь, - Лёша даже кулаки сжал от такого бессердечия. - Не надо, не нужна я им давно, лучше помереть чем вернуться, - стала умолять их старушка. - Тогда может надо родне Зинаиды Матвеевны сообщить? - предложила Даша. - Да кому такая обуза нужна, коли сыну своему не надобна? Не надо меня пристраивать, пойду при церкви хоть какой прислуживать, авось не прогонят. Я и петь могу, да что угодно, - старушка с таким отчаянием это сказала, что Лёша больше не стал ничего ей говорить, лишь одно предложил, - Ну тогда с нами идём, в этом доме матушка моя живет, отдохнуть с дороги надо, поесть, а там видно будет. - Вас хоть как зовут, а то мы и не спросили? - поддержала предложение мужа Даша. А Гриша так вообще сильно обрадовался, - бабушка Галя, давай руку я помогу тебе из машины выйти! Идём к бабе Маше, вот она обрадуется, они же с бабой Зиной подругами были. А твою сумку папа в дом притащит. Мария Поликарповна увидела, какая к ней делегация идёт и суетится начала. А когда стало ясно, что это сестра троюродная её подруги Зины, так Поликарповна сразу в слёзы, Галина Ивановна тоже. Обнялись тут же, а матушка ей пообещала на могилку сестры её Зины на завтра сводить, чтобы поклониться. Через день матушка заявила, что вообще Галину Ивановну не отпустит никуда. Дом у неё большой, на горе у них церковь есть, в саду и яблоки, и груши, и вишни растут, зацветут скоро. - Вона сколько рассады нам Дашенька привезла, вместе будем сажать, - распорядилась повеселевшая Поликарповна. И целый день только и слышно было, - Маша, я коту твоему обрезки мяса дала, пусть поправляется. - Галя, не моему, а нашему, привыкай! - Маша, а я смотрю ты смородины отростки прикопала, сажать не пора? - Отдохни, Галя, успеется, ты лучше глянь, какую я тебе перину нашла, будешь спать, как королевишна! Ожила матушка, с Галиной ей не до хандры, не скучно ей. И о жизни есть с кем поговорить, и дела переделать в четыре руки споро получается. А уж баба Галя как рада, она нашла себе такую родню душевную нежданно-негаданно. Гриша на лето скоро приедет, у него в деревне теперь две бабушки - баба Маша и баба Галя. И даже Рита в деревню собирается, ей бабушка Галя тоже очень понравилась, она так петь умеет - заслушаешься. Вскоре совсем неожиданно у Алексея на работе дела пошли в гору, его и в должности повысили и оклад вырос почти вдвое. Да ещё и Рита порадовала, поступила учиться на бюджетное место, вот повезло! Даша сразу нашла объяснение их везению, - Это Лёша потому, что ты собраннее стал, да за мать перестал тревожиться. Может конечно и поэтому, но ещё и так говорят: Всё возвращается, добро - добром, зло - злом. Сколько отдаёшь - так и получишь. А уж если бескорыстно, от всего сердца добро делал и награды не ждал, то оно вернётся многократно и в самый неожиданный момент... Не бойтесь делать добро... Автор: Жизнь имеет значение 💬 Если вам понравился этот рассказ, присоединяйтесь к нашей группе — здесь ещё больше историй, от которых невозможно оторваться😉

— Мать не расстраивай своими слёзными историями, ушла она, а когда придёт, не знаю, — наконец произнёс брат. — Иди себе лучше, езжай. У тебя теперь своя семья. У нас — своя. Мила поняла, что нет у неё никакой нигде семьи. Одна на всём белом свете. Хотя она была замужем за хорошим человеком. Но, как оказалось, таким же равнодушным, как и все, кто её окружал. Но этот союз был всё же лучшей альтернативой жизни в семье, в которой тебя считали чем-то вроде ненужного, всем мешающего недоразумения. Отец ушёл от них с матерью, когда Миле было пять лет. Родители развелись, был большой скандал. Девочка знала (хотя мать сердилась и говорила загадками), что причиной послужило то, что у отца появилась другая женщина. И даже другая дочь. Мать, Елена Артёмовна сильно обижалась и злилась на мужа (что было вполне понятно), но не менее сильно она злилась и раздражалась на Милу. Девочка была точной копией отца. Улыбка, ямочки на щеках, разрез глаз, походка, чёлка. Шикарные светлые волосы, послушные, немного вьющиеся и падающие на лоб девочки, напоминали Елене Артёмовне бывшего мужа. Предателя. А уж когда дочка начинала смеяться… — Мила, замолчи! — ругалась мать. — Не могу слышать твой смех! Бесит! У тебя такой же дурацкий смех, как у этого твоего папаши. Мать старалась не произносить имя бывшего мужа. Ей было противно. Она часто плакала и кляла его, на чём свет стоит. Мила помнила, как застала однажды мать, сидящую за столом и рвущую маленькую фотографию отца, неизвестно как завалявшуюся в ящике её стола. Мама с таким остервенением изорвала её на мелкие клочки, с таким каменным лицом, что девочка даже немного испугалась. А потом… Потом мать пошла на кухню, бросила обрывки в раковину и сожгла их. После этого на её лице появилось мстительное выражение, и даже какое-то дьявольское удовлетворение. Мила смотрела на мать и тихо плакала. Всё же она грустила по отцу и по той жизни, которая была у них до того, как он ушёл. И не понимала, зачем он ушёл? Ведь можно было продолжать жить с ними и общаться с той новой тётей, и девочкой. Может быть, они бы даже подружились… Мила была очень наивная и слишком добрая. Вскоре Елена Артёмовна снова вышла замуж. Новый муж оказался хорошим человеком, и зажили они вполне дружно. Он хорошо относился к Миле, никак не давал понять, что та ему не родная дочь. Через год у них родился сын. У Милы появился маленький братик. С виду все было тихо, мирно, дружно. Но если присмотреться, то нет. Отчим почти всё время был на работе — он старался обеспечить семью. А мать всё больше отдалялась от Милы, пока она не сделалась для неё совсем чужой. Как будто бы у неё была новая семья, а Мила — из той, старой, о которой хочется забыть, как о страшном сне, ну или, по крайней мере, о не очень удачном периоде. А Мила своим видом напоминает. Этого Елена Артёмовна ей простить не могла. Потому и решила дистанцироваться от дочери. Ну, как будто нет её. Мила росла тихоней. Училась хорошо и даже посещала музыкальную школу. Это отчим предложил отвести её туда. «А что? Неплохая мысль! — решила Елена Артёмовна. — Меньше будет под ногами мешаться». Между детьми споров не было. Мила была не конфликтна и не завистлива, Брат же, Эдик просто знал, что его любят, и он самый-самый и потому с самого раннего детства взирал на сестру свысока и с большим достоинством, всем своим видом показывая, кто тут главный. Но Мила не спорила. Ей не нужна была эта пальма первенства. Она просто хотела человеческих отношений и потому «на рожон» не лезла, острые углы сглаживала, терпела ради ощущения мнимого благополучия. Дни рождения детей разительно отличались. Милин проходил «так себе». Друзей ей звать не разрешалось. Отмечали в тихом семейном кругу. Торт. Без свечей. Чай. Конфеты. Скромные подарки. В основном что-нибудь нужное: кофта, куртка, ботинки. Брату же подарок подбирался долго и тщательно. Заворачивался в подарочную бумагу и вручался торжественно. На торте свечи: ровно столько, сколько исполнялось лет. Все хлопали в ладоши, глядя как хилый от рождения Эдик пытается их задуть. Мила однажды не выдержала и чуточку помогла. Все заругались и сказали, что она захотела украсть желание брата, которое он загадал, ведь оно теперь не сбудется! Какая плохая девочка… С желаниями там было всё в порядке. Велосипед, компьютер, игрушки дорогие. Всё что желалось, сразу же реализовывалось. Эдик рос немногословный, тихий. Со временем Мила даже стала его немного побаиваться. Смотришь на него и не знаешь, о чём он думает. Ей всё время приходила на ум пословица «в тихом омуте черти водятся». Такой весь загадочный и высокомерный. Родителям же казалось, что это были признаки высокого интеллекта и таланта. Какого? Ну, Эдик пока ещё не определился, и мучил родителей своим непостоянством. Попробовал заняться и тем, и этим, но надолго его не хватало, зато потом на память оставалась вся атрибутика. Скейтборд с полной защитой и шлемом. Одежда, обувь, каска, обвязка, верёвки, карабины для занятия скалолазанием, мольберт, краски и дорогие кисти из салона для художников, для рисования, — однажды Эдик пожелал испробовать себя в роли живописца. И много всего ещё. Миле эти вещи трогать не позволяли. Она могла их испортить. Глядя на «мазню» брата, она думала, что это он как раз всё портил. Никакого таланта к рисованию у него не было. А так же к скалолазанию и скейтбордингу. Эдик, как был хилый и неспортивный, так и остался. На айкидо походил немного больше, чем на всё остальное, но забросил. Как начал тренер давать сложные упражнения, так Эдик и «сдулся». Лень стало запоминать и стараться. А ещё, ему всегда и везде было скучно. Мать говорила, что Мила учится не очень, в упор не замечая, что «не очень» как раз учился Эдик. А Мила окончила школу почти на одни пятёрки и даже поступила в вуз. Всё хорошо у неё было, без проблем. Тихо и незаметно. Ведь она так не хотела расстраивать мать. — В какой бы институт тебя засунуть? — громко вопрошала Елена Артёмовна. — Талантов никаких нет. Середнячок… Даже не знаю. Рядом есть машиностроительный. Ездить недалеко. Давай, дуй туда. Может, поступишь на бюджет. А нет, так и суда нет. Пойдёшь в «Пятёрочку». Там всех берут. Хоть прок от тебя будет. Отчим молчал. Он всегда был согласен с Еленой Артёмовной. В том, что касалось детей, он ей полностью доверял. Мила поступила. Выучилась. Отправилась работать на завод инженером. А потом вышла замуж за простого парня, коллегу. Он проявил к ней внимание, стали встречаться. Мать узнала об этом и настояла, чтобы дочь пригласила его домой. Парень неожиданно легко согласился. Елене Артёмовне он показался надёжным и она сразу же «взяла быка за рога». — Есть где жить-то вам после свадьбы? У нас тесно. Мила стала просто пунцовой и потупила глаза. Они встречались всего месяц, ни о какой свадьбе ещё не было и речи. Просто гуляли. Даже признания в любви ещё не прозвучало. Однако парень не растерялся: — Есть. У меня квартира бабушкина. Там будем жить. А Мила мне нравится, так что свадьбе быть. Миле показалось, что её, как корову, выбирают на рынке и от этого ей стало ужасно не комфортно. Мать пыталась её «сбагрить». Это было очевидно! Наконец-то ей представилась такая возможность, и она вцепилась в неё обеими руками. Так и поженились. Никакого предложения руки и сердца, как такового, не было. Никакой романтики и поцелуев под луной. Её новоиспечённый муж, Геннадий, словно выполнил какой-то пункт в своём жизненном плане. И Мила оказалась самой подходящей кандидатурой. — Ты меня любишь? — спрашивала девушка. — Конечно! — отвечал Гена. — А иначе, зачем бы я на тебе женился? — Не знаю… — вздыхала Мила. Она словно плыла по течению. Первое время она тосковала по дому. Муж оказался такой же немногословный, как брат Эдик. Поговорить с ним было особо не о чем. Больше всего он интересовался футболом, даже делал ставки на матчи. Миле это представлялось ужасно скучным. Ничего их не связывало, даже постель, где не было никаких чувств. Там тоже было всё очень скучно... Мила пару раз приезжала домой, но мать не заставала, только Эдика. Всё-таки она продолжала тянуться к ней, и чувствовала, что это родной человек, и жаждала общения. Но ничего так и не получала. Как-то так вышло, что отчим запил. Мать выгнала его и осталась одна со своим любимым Эдиком, который к тому времени превратился в здоровенного балбеса, впрочем, оставаясь всё таким же хилым. Он тянул из матери деньги и ничего не делал. В вуз не поступил. Всё продолжал искать своё место в жизни. Правда Миле казалось, что он его уже нашёл — это был дом, рядом с мамой, компьютером и удобным креслом. *** — Я беременна. Мать как-то странно посмотрела на неё и сказала: — Надеюсь, у тебя всё сложится, не то, что у меня… Она впервые показалась Миле ближе, чем когда-либо. Как только она узнала о беременности, то почувствовала, что хочет поделиться с матерью этой новостью. Вот теперь они смогут понять друг друга, ведь теперь… — И ты хотя бы будешь любить этого ребёнка, — добавила Елена Артёмовна. У Милы мороз пошёл по коже. «Ничего не ближе, — горько подумала она. — Мать в своём репертуаре. Мне снова указали на своё место…» Муж сначала оживился от мысли, что станет отцом, а потом, когда выяснилось, что Мила ждёт девочку… — Ёшкин матрёшкин! Пацана не могла что ли, а?! С кем я футбол буду обсуждать? Бабье царство! Тьфу! — заявил супруг. И потерял всякий интерес к ожидаемому малышу. Зато когда родилась малышка Полина, вот тогда Мила почувствовала просто ошеломляющую волну любви к родному существу. Она заботилась о ребёнке с большой охотой и просто растворялась в своём материнстве. Елена Артёмовна сухо поздравила дочь. Один раз Мила к ним с Эдиком даже ездила в гости с малышкой, но мать заявила, что за два часа, которые дочь с внучкой там находились, устала от детского крика и суеты. Потому просила не приезжать больше. И внучка её не очень интересовала. О чём она и заявила. — Хватит держаться за мою юбку, Мила! Что ты не вырастешь-то никак! Уже ребёнка родила, а всё «мама, мама»! Зачем я тебе?! Что ты приехала? Могла просто фото прислать. Езжай и живи там своей семьёй! Оставь меня в покое! По лицу Милы текли слёзы. «Всё, — решила она. — Больше сюда ни ногой. Очевидно мне, и правда, пора понять, что нет у меня никакой семьи. И матери нет» Вскоре случилось печальное событие. И матери действительно у Милы не стало. Она не переживала, перегорело уже всё. Однако Эдик убивался. Квартиру они с братом поделили. Трёшка в хорошем районе «превратилась» в две однушки. К тому времени и в семейной жизни у Милы наступил кризис. Гена стал похаживать налево. Это было вполне предсказуемо, ведь их никогда ничего не связывало. Но Миле теперь было куда идти. И она развелась с ним. Достойно так разошлись. Без скандалов. Полинка росла и радовала маму. Они жили с ней буквально душа в душу. Нет-нет, да и вспоминала Мила про то, как относилась к ней её собственная мать. И не понимала. Как же можно так обходиться с родным человечком, а? Автор: Жанна Шинелева.

Эта привычка приходить в магазин заранее давно вросла в деревенский быт. А где ещё новостями обменяться? А молодежи где похвастаться обновками, красивым видом своим, показать односельчанам, что они не лыком шиты? Так собираться для похода в магазин могли только деревенские. Хотелось показать себя во всем блеске – здесь красовались и юбки плиссированные, и туфли лакированные, и кофточки яркие, и малые дети как куклы и в дорогих колясках. В общем-то, понять народ можно – поход в магазин у многих был практически единственным выходом в свет. В кругу женщин средних лет стояла и Галина. На зависть всем загорелая нездешним совсем загаром. Пришла показать как раз этот загар, а еще новый светлый сарафан, который очень ей шел, и морские бусы. С моря они приехали уж несколько дней назад, но вот так покрасоваться вышла она впервые – поселковый магазин был прежде закрыт. – Ох, Галька, как негра. Это ж надо так до черна загореть! – Да что Вы понимаете, баб Дусь! Я совсем немного загорела. Вы б видели, какие там ходят – на море-то ... – А мне нравится! Идёт тебе, Галь. Не слушай никого, да и скоро ведь и слезет... Скажи лучше, сколько денег-то потратили? – Девки, да что вы всё о деньгах, о деньгах! Мы такого там насмотрелись, прям мир другой. Всем советую... А море-е ... Надо сказать, что на море из деревни ездил мало кто. Поэтому событие это было неординарное. Галина с мужем и дочкой ездили не одни. Затянула их в эту поездку двоюродная сестра Зоя, живущая в городе. Да ещё и оплатили они с мужем жилье на две семьи. В городе-то жили получше, чем они тут. А муж Зои вообще – начальник какого-то там склада. Но о том, что часть поездки оплатили родственники, что этот сарафан отдала ей сестра за ненадобностью, Галина не распространялась. Зачем? Пусть думают, что и они могут себе позволить немного роскоши ... Бабы говорили о море, о деньгах, о детях... А потом о том, что сейчас выкинет на прилавок Пантелеймоновна в магазине... Заполошная тетка Кира Никитина быстро шла по пыльной дороге, почти бежала. Бабы смотрели на нее – и куда так летит, до открытия магазина еще уйма времени. А у тетки Киры была причина бежать быстро. Нет, это вовсе не срочная покупка. Это – срочная новость. У нее было волнующее сообщение, которым она ещё ни с кем не поделилась, а сделать это нужно было обязательно. – Ох, бабоньки! За рисом я. Смотрю – кончается. А я так плова сделать хотела, Венька ж приедет... Мясо есть, всё есть, а рис-то – и на тебе... Люсь, а ты Соньку-то свою к Котельниковым не пускай. И ты, Галь свою... Вши ведь у них! – тетка Кира сказала это громко, возведя глаза. Оглянулись на последнюю фразу тетки Киры и молодухи с малышнёй, и старушки, и дети, цепляющиеся за подолы. Все живо заинтересовались. Не услышали разве что мужики, сидящие у забора, но у них другие заботы. – Вши-и? – Светлана Афанасьевна, бывшая директриса клуба не верила своим ушам. Ведь вроде давно этой напасти ни у кого нет. – С места не сойти... Вчера Катюшка Воробьевых с ихней Нинкой и Иркой погуляла, а сегодня уж зачесалась, мать в голову, а хвать... А потом и у себя нашли. Чего удивительного-то? Ведь какая Котельникова хозяйка-то – никакая. Алевтина Котельникова с мужем и детьми приехала в село этой весной. Семья многодетная, выделили им здесь дом, совхоз помог с хозяйством. В магазин прибегала она походя, никогда не приходила заранее, не стояла с бабами. В чем по двору бегала, в том и в магазин шла. Волосы не убраны, по спине как у девки распущены. А чаще детей в магазин шлёт. А дети... Восемь их у нее – мал мала меньше. Не грязные, конечно, но вещи ношеные от старших, видно сразу. Ничего и нового-то нет. Помогают, видать, в хозяйстве – свиньи, коровы, поэтому летом дети одеты плохонько. Правда, в школу одевали детей нормально. Ну, так ведь это школа помогла ... Но дом Котельниковых открыт, как говорится, всем ветрам. Дети их сразу привели друзей, а родители их не гоняют. Сам Котельников мастер резьбы по дереву, мальчишек деревенских этим увлек, копошатся там во дворе. А девочки обустроились с куклами. То в доме, то за домом домики строят, играют. Утром дети помогают родителям по хозяйству, а после обеда, считай, все соседские дети – у них. На общем собрании в школе в конце учебного года наградили Алевтину Котельникову медалью. Матери хлопали в ладошки, но переглядывались. "За воспитание" – а разве их дети не воспитаны? А уж одеты, обуты и ухожены в сто раз лучше. Только что – восемь детей-то, ну так трудное ли дело – "нищету плодить"... Но, несмотря на то, что с Алевтиной бабы дружили не особо, дети их бегали одной компанией. Большое ли село-то? В доме Котельниковых того порядка, к какому привыкли здесь, не было. Не было накрахмаленных скатертей, вязаных салфеток, накидушек и ковров. В негласном конкурсе села на самую белоснежную простынь, вывешенную во дворе, заняли бы Котельниковы последнее место. Где там, если девочки порой сами стирают. Но малы ж еще. Разве им угнаться за местными умелицами, ухватившими методику выбеливающей стирки от матерей и улучшившими ее современными советами соседских кумушек. Уж и взрослые, в поисках детей своих, побывали в доме многодетной семьи. Побывали и перешептывались – не уютно, грязно...хоть и комфортно, свой рабочий порядок, в общем. Но как-то не по-ихнему, не по-местному, а значит – неправильно. Теперь, с этой новостью о вшах, у местных женщин была забота – проверить детей. Поэтому после покупок не задерживались, побежали по домам. – Вер, слыхала ли, – шла Галина мимо дома соседки, – Вши у Котельниковых, уж и у Воробьевых тоже. Скорей своих смотри, и я бегу Катьку проверять... Галя уж и по дороге из магазина догадалась – вши у Катюхи есть. Чесалась дочка, и на шее ее видела Галя прыщики, мазала детским кремом. И в мысли не пришло – вшей искать. Уж забыли проблему эту! Мало того – чесалась голова и у самой Галины. Вот напасть! Катюшку разбудила, подняла с постели, заглянула в волосенки и ахнула... Господи, чем выводить-то! Побежала топить баню. Из соседской бани Веры тоже пошел дым. Ага – и Верка значит у своих нашла... Ох уж, эти многодетные Котельниковы! Понарожают, а следить за детьми... Галина злилась на Алевтину, уж и вслух дочке их хулила: – К Котельниковым чтоб больше ни ногой! От них набралась! И что там у них за содом! Галина четко для себя уж решила – никому про находку не скажет. У них вшей нет! Полдня просидели с Катькой в бане, и за баней. Мыли, вычесывали, споласкивали уксусом, перебирали каждую волосинку. Катька ныла, устала от материнской заботы, а Галина уж переживала больше за себя. Ждала с работы мужа, чтоб и ее голову помог привести в порядок. А ещё надо было дегтя или дустового мыла купить, но бежать в поселковый магазин за этим было нельзя. Уж и так Верка косится на их двор, тоже поди, дым бани заметила. Пойдут разговоры, что и они ... вшивые... – Молчи, Катька, про вшей! Слышишь! Никому! А то дружить с тобой никто не будет. Разве виноваты мы, что подхватили их от тех, кто мыться забывает, кто нормально за собой смотреть не может? Мы-то уж никогда б вшей не развели, а эти ... Вечером, когда с работы явился муж, смотрели опять головы друг друга. Муж хотел побриться налысо, но Галина замахала руками – это был верный повод всем догадаться, что у них тоже вши. – Ну что, Верунь, смотрела головы-то? – Да-а... И помылись уж на всякий случай. Но у нас, слава Богу, нету. А у вас? – Так и у нас тоже. Чисто всё. Обсмотрела вчера Катьку. На следующий день только и разговоров было, что о детских головах. С интересом говорили о способах выведения, уточняли какие сейчас есть средства, вспоминали прошлое... Но вспоминали так, для общего развития – практически никто вшей так и не нашел. Хотя поговаривали, что несколько семей все же признались – есть. Направились к фельдшерице – Надежде Александровне. Была она в селе человеком уважаемым. – Виноградова бушует, – рассказывала Люся,– Пошла к фельдшерице, чтоб Котельниковым взбучку устроили. Что это за безобразие! Приехали, чтоб нам заразу разносить! Сказала она, что пойдет Надежда по домам, где дети есть, осматривать будет. Раз такой сигнал. Галина напряглась ещё больше. А вдруг да не досмотрела у Катьки, а вдруг да у взрослых глянет, а Колька ей голову посмотрел на скорую руку, лень ему... А больше ведь – кому доверить... На следующий день направилась Галина в город – в аптеку за средствами. Аптеку нашла ближайшую от остановки. Проводила взглядом туда тётку Нюру Егорову и ее соседку, сразу не пошла. Нельзя было при своих. Пошла, когда уж односельчанки вышли из дверей аптеки. – Тоже что ли из Сосновки? – легко спросила аптекарша, когда Галина попросила средство от вшей. – Я? Ну да, – как -то виновато ответила Галя, – Но я так, для профилактики. А что наши были уж? – Полно. Видать, проблема там у вас... – Да есть такая... Семейство одно – наша проблема. Гнать бы таких. За детьми вообще не следят. – Всё разобрали ваши, – развела руками аптекарша, – Но Вы на Алтайскую улицу подите, за углом тут, недалеко. Там и аптека побольше. И вот напасть – лицом к лицу встретилась Галина в той аптеке на Алтайской с односельчанками. – И ты сюда? Есть тут, взяли вот... , – они показывали коричневую бутыль. – А что это? А? Не-ет... Я от желудка Коле взять хочу. А вшей у нас нет, – врала Галина. – Ну-ну... А потом в автобусе на обратном пути Галина старательно прятала такую же бутылку в сумке. Эта проблема повисла над селом серым облаком. С одержимостью и разгорающейся ненавистью говорили в домах о Котельниковых. Обличали с некоей радостью и торжеством. Это обличение превратилось в развлечение. Ведь давно хотелось поговорить об этом, ведь неправильно живут, вот и... И у поселкового магазина только и разговоры об этом. А когда в магазин забежали десятилетний Саша и шестилетний Денис Котельниковы, все примолкли. Баба Дуся обводила внука подальше от мальчиков, по стеночке. Все, не показывая вида, поглядывали на детские головы и быстренько отоваривались и уходили. Фельдшер местного ФАПа Надежда Александровна обладала жёстким характером и каким-то неимоверным зрением. А ещё у нее было увеличительное стекло. Она всегда рьяно следила за здоровьем селян, могла и здорово поругать. Народ ее побаивался. Это событие для нее стало чрезвычайным происшествием. Строгая и подтянутая, с непроницаемым лицом, в белом халате, в понедельник с утра направилась она по домам. Уж пополз слух, что находит паразитов чуть ли не в каждом доме. На улице, во время ее обхода, толпились бабы постарше и молодые мамочки. Всем было интересно. Хоть Надежда и не докладывала о результатах, выходя из дворов, соблюдая некую медицинскую тайну, но матери и сами выходили и говорили правду. Чего уж теперь скрывать, коль нашли – не скроешь... – Нету у нас никакого пидилёза! – радостно выбежала со своего двора вслед за Надеждой баба Шура. – Педикулеза! – исправляла Надежда Александровна и шла дальше. Дошла и до дома Галины. Из окна Галя увидела – Вера шла вместе с фельдшером, что-то объясняла по дороге. Галя вышла во двор. – Представляешь, Галь, представляешь? Надежда Александровна у Федьки нашла гниды. Ужас... Я б этих Котельниковых ни в школу, ни в сад не пускала. – А почему вы решили, что это от Котельниковых-то? – спросила Надежда Александровна, – Кто угодно мог принести... Это дело такое... Я у них ещё не была, они ж в конце улицы. – Так а кто ещё? У нас с роду тут вшей не было. Надежда Александровна долго осматривала Катю, но ничего не нашла – Галя постаралась на славу. Но тут случайно на радостях сама почесала голову. Надежда мигом подняла на нее глаза. – А ну-ка, дайте и Вас посмотрю.... – Да что Вы, не надо, – но Надежда уже подошла, начала осмотр. – Есть! У Вас гниды, Галина. Вроде уж не живые, но есть... Зайдёте ко мне в пункт завтра, а то я всё уж раздала. Завтра ещё привезу средство. – Господи! – притворно ахала Галина, – Как же! Этого не может быть! Пришлось доложить Вере, а значит и всем. Злость от того, что теперь уж будет знать всё село, накипала и у Галины. Она присоединилась к толпе женщин и детей. Вместе с фельдшером, вернее немного поодаль, шли они к дому Котельниковых. Шли с желанием – высказать претензии, поругаться, сказать, наконец, в глаза всё то, что говорили часто, обсуждали много, но только за глаза. Они разгорячались ещё больше. Злоба накипала. – Я так и скажу, понарожали, так следите! Нечего другим детям и семьям вшей рассылать! Вишь ты! Медаль ей дали! А за что медель-то, если нет пригляда детям! – А работать как заставляют они детей! Ведь с утра девчонки торчат на огороде. Моя ещё спит, а я блины ей пеку, смотрю – мне как раз их огород видать. Малой-то пять всего ихней, так и она у них там... Уж ягоды обирает... Бедные дети! – А моего весной за парту с Любой ихней посадили. Так сказали списывает он у ней. А чего он глупее что ли? Чай не дурнее некоторых. Скажу, чтоб отсаживали теперь... Все ждали Надежду. Не было ее долго. Ещё бы – восемь голов. Вперёд ее вышли Саша и Люба Котельниковы. – Здравствуйте, а у нас врач ничего не нашла... Нет у нас вшей, – сказала Люба радостно. – Это как это нету? – с сомнением и напором спросила тетка Кира. – Нету. Вообще ни у кого. Выходила и Надежда с полной хозяйкой дома Алевтиной, беседовали по-доброму, обе улыбались. – Хоть и не должна я отчитываться, но скажу, – объявила фельдшерица, – В этой семье педикулеза не обнаружено. И никаких остаточных признаков тоже. – Это что ж получается, – не удержалась Люся Никифорова, – У моей, значит, Сонечки есть, а у них нет что ли? – Именно так. Вам выводить надо. Кому средство не дала, завтра привезу. Придете ко мне для проверки послезавтра. А кто не придет – сама явлюсь. Ко всем приду, где нашла, – строго ответила Надежда и пошла мимо баб вдоль по улице. Бабы стояли молчаливо, смотрели ей вслед, и она, чувствуя спиной эти взгляды, все же оглянулась. – Да не переживайте так. Легкопобеждаемое заболевание. Бывают напасти куда-а хуже. Занёс кто-то один, вот и ... Здесь главное – всем вместе взяться. И после паузы развела руки тетка Кира: – Так и кто ж тогда занёс? Этот вопрос повис в воздухе. Каждый из тех, кто от вшей пострадал, думал, что он – сторона именно пострадавшая. Все настроились винить Котельниковых и никак не хотели верить, что зараза пришла не от них. – Тетка Кир, а кто тебе сказал, что у Котельниковых-то вши? Ты ж тогда новость принесла. – Я? Нее... Так ведь Виноградова... Вместе они гуляли, вот и подумали мы... – Вот так один болтливый гусь может испортить жизнь всей деревне, – констатировала Ленка Шаповалова, молодая и резкая. – Сама ты гусь, Ленка, – ворчала тетка Кира, – Ездишь в город-то к своему хахалю, может вот и принесла! – Чего-о! Чего Вы такое говорите! Как не стыдно только! Может это ваши внуки в реке наловили? Целый день бултыхаются там, грязные, голодные... – Где голодные-то? Где? .... Да я вон всех кормлю. И Ильюха у нас вечно подъедает. Мать Ильюхи Лизавета всполошились тоже. – Ой, один раз поел, уж ткнула! На работе я, чего мне, работу кинуть? И у нас даже гнид не нашли, между прочим, не чета некоторым... Бабы начали успокаивать ругальщиц, уж завязалась ругань и меж всеми. Уже и непонятно было кто кого обвиняет, кто за кого заступается, кричали все. Вера расплакалась, Ирина грязно ругалась матом, Ленка обозвала всех старыми безмозглыми вшивыми дурами... Зло, поселившиеся тут, уже жило само по себе. Теперь оно уж искало себе допинга, развлечений и наслаждений. И находило. Оно пришло вместе со вшами и попало на благодатную почву. Вшей-то люди победят, а вот его ... поди, теперь, выведи.... Разошлись по домам расстроенные, обиженные друг на друга и разбитые. Галина тоже была зла. На всех. На Ленку особенно. С ней сцепилась. Вот ведь гадина малолетняя! Она открывала калитку. В почтовом ящике блеснуло белым. С этими проблемами она и забыла туда заглядывать. Достала письмо – от Зои, сестры. Обрадовалась – хоть отвлечься, вспомнить морскую поездку. Вот где жизнь и счастье! А тут у них, хоть дом продавай и уезжай, честное слово! Не село, а болото! Села на диван, начала читать и вдруг оцепенела ... Сестра писала, что привезли они с моря ... вшей. Велела и им проверить головы. Напоминала о не слишком чистоплотном семействе по соседству в поезде ... Что ж это? Выходило ... Галина так и сидела с открытым ртом долго, никак не могла прийти в себя. Сидела, пока дверью не хлопнула зашедшая в дом дочка. Галина очнулась. Пошла на кухню и вдруг расплакалась – горькими слезами злоба уходила из души, становилось легче. – Катюха. Раз у меня нашли ... этих, значит ещё не вывели мы. К Котельниковым не ходи пока, а то и им заразу принесешь! Вот уж выведем всё, тогда и побежишь ... – Правда, мам? Можно? – глазки загорелись. – Конечно, можно. Славные они ... Автор: Рассеянный хореограф.

◼Пока Нина гнила за решёткой по ложному обвинению, муж с любовницей и свекровью жировали в её 😽😄😺

Марина оцепенела, перестала стучать. А потом решила, что Светка врёт. Этого просто не могло быть. Она размахнулась и сделала вид, что бросает в них мяч, девчонки приосанились, прикрылись. – Врешь! – мяч она не бросила, сделала вид, что и внимания не обратила на эти глупые слова, развернулась и направилась со стадиона. – А вот сама увидишь, – крикнула ей в спину Светка и добавила уже тише, – Вот уж семейка! А у Маринки аж в глазах потемнело от слов этих. Как это? Как это – другая мама? Она вспомнила, как старательно отец выпроваживал ее в пионерский лагерь. Стиснула зубы. Этим вечером ни с кем она не разговаривала. – Марин, ты чего? Враки это. Ты ж знаешь – сплетники эти Самойловы, – уговаривала ее Иришка, одноклассница и подружка. А у Марины теперь потели руки при мыслях о доме. Как там? Неужели это правда? Не может быть! Мама умерла прошлой весной. Непонятно и неожиданно. Просто заболела, легла в больницу и вернулась уже в гробу. Все вокруг плакали, причитали, о том, что бедная ее мама слишком рано ушла. Жалели и ее. Но особенно плохо было бабушке Римме, Марина была с ней рядом. В тот день на похоронах людей было очень много. Они шли и шли, не давая побыть с мамой наедине, они заполонили двор и улицу. Они превратили прощание с мамой в шествие. Лишь потом пришло осознание, что мамы нет и уже не будет. Маринка до холодов бегала на кладбище, украшала мамину могилу цветами и молчала. Что говорить, если мама уже не услышит. Вопросов к маме осталось много. Так неожиданно она ушла ... Марина знала – маму будет помнить вечно. Они с папой – будут помнить и любить. На стену повесили ее портрет. Мама была обычной мамой... В меру старательной, в меру строгой, в меру жалеющей. Им с папой без нее было, конечно, плохо. Хозяйство шло вяло. К майским остались немытыми окна, подзапустился огород, хоть папа и старался. Даже куры погрустнели, хоть вроде ничего у них не изменилось. Но Марине казалось, что это временно – просто потому, что отец очень грустит по маме, а пройдет время и все наладится. О маме она говорила больше с бабушкой, чем с отцом. Бабушка Римма, мамина мама, жила на другом краю села, но Маринка бывала у нее частенько. После смерти дочери она сдала, но Маринку всегда привечала. – Ох, сирота ты моя. Как без матери-то теперь? *** Из лагеря их привезли на автобусе в райцентр. Встретила их сначала баба Клава, Ирина бабушка. Отец Марины опаздывал. Она обняла внучку, а потом и Марину. – Да-а, Мариночка! Бедненькая ты моя. Видать, такова судьба твоя сиротская. Ты уж постарайся – больно-то к сердцу обиду не принимай. Я вот тоже в свое время досыта натерпелась от мачехи. Мачеха-то ведь матерью никогда не станет, как не крути. И вроде ласковые эти слова должны быть приятны, но на душе от них стало горько и тяжко. Отец приехал на председательском уазике. Работал он агрономом. Раньше был он человеком жизнерадостным, весёлым. Но после смерти мамы как будто осел, ссутулился. Вот и сейчас Марина обратила внимание на его поникшие плечи и глаза, в которых таилась вина. Этот взгляд говорил больше, чем слова бабы Клавы. Правда всё – женился он. Они высадили по дороге Ирину с бабой Клавой и подъехали к дому. Окна чисто сияли, и сквозь стекла зеленели новые незнакомые цветы. Во дворе колыхались белоснежные простыни и висело ещё что-то яркое и незнакомое. Отец обернулся к ней. – Марин, там ... Понимаешь ... Я не очень хорошо поступил, что не сказал тебе обо всём заранее. Но ты должна меня понять. Дом без женщины – сирота. Мы же с тобой вдвоём не справляемся с хозяйством. Да и тебе нужна мама. – Мне? – Маринка подняла глаза, – Мне не нужна! Мне только моя мама была нужна. Больше никакая. Отец опустил голову, помолчал. – А ты попробуй. Постарайся привыкнуть к ней. Ульяна – хорошая женщина. С того самого момента, как услышала Марина это имя, стало оно ей ненавистно. Она насупилась, отвернулась... – Прогони ее, пап... Они встретились. Высокая, голубоглазая, стройная, с немного испуганной улыбкой, она торопливо шагнула навстречу, протянула руку. Маринка отвернулась, начала снимать обувь. Женщина засуетилась, стала ставить на стол тарелки, фрукты. На их с мамой стол! И голубая ваза с фруктами – мамина ваза. – Мойте руки, все готово. Сейчас, я быстро и чай заварю... Этой своей чрезмерной суетливостью, излишней угодливостью она сразу опротивела Марине. А потом в дом вбежала девочка лет пяти, немного растрёпанная и чумазая. Она мало походила на мать. Была смуглой, темноволосой с глазами – черными пуговками. – Женечка, ты опять лазала на черешню? Знакомься. Это твоя сестричка Марина. – Ох! – девочка вскрикнула на выдохе и, не разуваясь, кинулась к Марине, обняла за талию, прижалась головкой. Такая чужая и неприятная Марине девочка... Такие объятия были неожиданными. В одной руке Марина держала вилку, в другой – хлеб, она подняла руки и с удивлением смотрела на девочку. – Жень, Женечка, – видя неловкость ситуации, позвала дочку мать, – Ты даже не умылась. Ступай в ванную. Все сели за стол. Марина молчала, на вопросы о лагерном отдыхе не отвечала. Ела неохотно, глаза – на мокром месте. А потом и вовсе встала и, не сказав ни слова, ушла в свою комнату. За столом зависло неловкое молчание. Даже маленькая Женя ничего не сказала, только вертела головой, смотрела на мать вопросительно. Отец понурился ещё больше. И в комнате Марины было все как-то по-другому. Вещи в шкафу наглажены, постель – с новым бельем, на столе – порядок. "Она и сюда сунулась!" Маринку разбирало зло, она схватила подушку и бросила ее в стену. Из дома захотелось уйти. Она отсиделась, а потом вышла во двор, позвала отца. Он с новой женой убирался в сарае, и сейчас как-то по молодому перепрыгнул невысокую изгородь, подошёл к ней. – Я у бабушки буду жить! Я с предателем жить не хочу. Она развернулась, пошла к калитке. – Марин! – отец окликнул, но она не остановилась, шла дальше, – Марин, бабушка в больнице. Её дома нет. – Что? – она остановилась, оглянулась. – Да нет-нет. Ничего страшного. Просто планово. Ты ж знаешь – давление у нее, вот и легла. Послезавтра съездим. Сегодня-то уж была у нее Ульяна. – Ульяна? По мнению Маринки, как раз бабушка эту Ульяну должна ненавидеть больше всех, ведь она заняла место ее умершей дочери. – Да... Покушать ей отвезла, проведала. Погоди уж от нас уходить. Нету ее дома, – отец говорил это так спокойно, как будто совсем и не был против, чтоб Маринка жила с бабушкой. Так, значит. Она для него стала кем-то второстепенным, а "эта" ... Маринка чуть не заревела, повернулась и побежала прочь. Она направилась на кладбище. Вот только легче там не стало. Мама не могла дать совета. Маринка просидела там с полчаса и поплелась домой. И село уже не казалось таким родным и приветливым, и встречные люди смотрели на нее по-особенному. Да, она – сирота. Сирота, живущая с мачехой. Наверняка ее все жалеют. И почему-то сиротство ощутилось именно сейчас, когда в доме появилась "эта". Была она раньше в своем доме хозяйкой, а теперь в ее шкафы лезет эта тетка, мамиными кастрюлями пользуется, их заготовки достает из подвала и в их ванной полощет свою дочечку. А главное – папа... Он смотрит на нее совсем не так, как смотрел на маму. В отношениях мамы и папы не было ничего особенного, ничего такого любовно-романтичного. Говорили они о деньгах, о домашних делах, о работе, о соседях. Беседовали серьезно или со смешком, но как-то обыденно и естественно. А эту Ульяну папа слушает, подняв брови, вникает в каждое слово, и сразу бросается делать то, что она попросила. Он больше не любит маму! Это факт. А значит и ее, дочку свою, не любит. Теперь он любит "этих"... Прошло несколько дней. Маринка сидела в своей комнате. Она отказалась обедать вместе со всеми, хватала потом прямо из кастрюль, что придется, и по большей части, когда дома никого нет. Она отказывалась помогать в хозяйстве, собрала в сумки свои вещи. Она ждала бабушку. Правда, чтоб не умереть с тоски, ходила к Ирине, но и с ней не хотелось говорить об "этой". Её раздражали любые вопросы о новой жене отца, о делах домашних. Настроение было пакостным, и в конце концов с Ириной она поссорилась тоже. Маленькая Женя первое время пыталась с ней заговорить, показывала ей свои игрушки. А потом Маринка услышала, как мать говорит ей: – Дай Марине время. Время... Зачем ей время? Время не поможет. Они думают, что она привыкнет, а она не привыкнет. Вот – на стене висит портрет ее мамы, и нет и не может быть у нее другой. Она смотрела из окна, как Женечка пытается залезть на ее любимую черешню. Нога ее соскальзывала, а Маринка радовалась – вот и хорошо. Это ее черешня. Ульяна пыталась научить дочку работать тяпкой, но девчонка была совсем бестолковой. Маринка вдруг поймала себя на мысли, что очень завидует этой малявке. У нее-то как раз все хорошо: мама жива, да ещё и нашла ей хорошего папаню – её отца. Вернее, лишив её отца. Хотя теперь уж Маринка и сомневалась, что отец хороший – он предал память о маме ... Однажды увидела она в щелку, как эта тетка стоит перед маминым портретом. Она стояла минуты две, смотрела на маму, а потом протёрла по периметру портрет тряпкой. Маринку опять разбирало зло! Как смеет касаться она этого портрета! – Мариш, я пончиков творожных испекла, они у меня вкусные выходят. Все хвалят. Попробуешь? – заглядывала Ульяна к ней в комнату. – Я не ем творог. – Так ведь там не только творог, там... – Вы мешаете, неужто не видно? Я читаю! И вообще, отстаньте! И мамин фартук снимите! Это – не Ваш! – Маринка почти кричала. Отец вечерами звал ее к телевизору, и когда звал слишком настойчиво, она хлопала дверью, уходила на улицу. – Может всыпать ей? – услышала однажды. – Что ты, Витя! Тяжело ей, погоди чуток. Марина старалась по улицам вечерами не бродить, не сидеть на скамейках. Уже пошел слух по селу, что в их семье нету ладу. На нее оглядывались, шептались, жалели и осуждали. Но больше жалели. – Так, чай, заездили девчонку, – услышала она в спину. Хотелось обернуться и закричать: "Да никто меня не заездил! Пусть только попробует!" Маринка по проулкам уходила к реке. Там под бережком нашла она уютное место, смотрела на закат, на то, как садилось и никак не могло сесть солнце. Оно всё цеплялось за крыши домов, за деревья, а потом усаживалось, как яйцо на сковородке - горизонте и таяло. И долго ещё чувствовалось его присутствие на окрашенных свечением макушках деревьев. Однажды во дворе окликнула ее Ульяна: – Марин, ты не поможешь мне? – она взялась за один конец клеёнки на теплице и никак не могла завернуть его, теплица была высокая, нужна была помощь второго человека. – Нет. Марина шла со двора. – Марин, ну, зачем ты так? Я же ничего плохого тебе не сделала, – у Ульяны кончалось терпение. – Не нравлюсь? – Марина обернулась, шла спиной, смотрела с вызовом, – Так найдите себе другого мужика с хорошей дочкой, а лучше вообще без детей. А это, – она махнула рукой, – Мой дом! – А я думала мы с тобой завтра вместе к бабушке съездим. – Я с папой съезжу. Но папа к бабушке не поехал. – Работы много, Марин. Да и что мне делать в женской палате? Был я, неловко. С Ульяной чего не хочешь? Не кусается она. – С ней не поеду! Как ее только бабушка терпит! – Терпит как-то. Бабушка – женщина мудрая. – А я, значит, дура набитая, да? – Ну, не такая уж дура... – А ты ... ты... ты – предатель! Ты маму предал! Я тебе никогда этого не прощу! Она убежала в свою комнату, уткнулась в подушку и долго плакала. Плакала до опухших глаз, жалея себя. К ней в комнату потихоньку вошла Женя, села в ноги, косилась на нее и играла в свою куклу. – Ты чё тут? – шмыгала Маринка, пихала ее ногой. – Просто так, – отвечала девочка. – Вот и иди отсюда, раз просто так, – гнала Маринка, но не очень настойчиво. И Женя не ушла, осталась сидеть, расчесывая свою куклу. А Маринка больше не гнала ее, было не так одиноко, когда девчонка сидела тут. Наконец, бабушку выписали. Марина собрала сумку и направилась к ней. И вдруг навстречу – компания девчонок во главе со Светкой Завьяловой. – Ой, привет, Марин. А чего не выходишь? – Смотрите-ка, она с сумкой. Ты чего, из дома ушла? – Дело не ваше..., – она не останавливалась, шла мимо. – Ну, чё ты, Марин. Думаешь, мы не понимаем, – начала Светка, – Знаем мы твою новую мамашку. У нее у самой ни кола, ни двора. Нищая. Она ж жена бывшая дядьки Лени моего. Бабка моя сразу ему говорила, что нечего на ней женится, а он не послушал. Теперь вот на шею папке твоему девчонка ее. – Мне все равно! А вам уж и подавно. Суете нос ... – Маринка задержалась лишь на миг. – Оой, ой! Да и пожалуйста. Нужно очень. Жить не умеете, так и не будет ничего хорошего. Если всех нищих подбирать... Дальше Маринка уже не слышала. Шла извилистой тропкой меж домами, тащила сумку. И злилась не на девчонок, а опять на отца и на "эту"... Бабушка встретила ее, как всегда, тепло. Обняла. Увидела сумку и пустила слезу. – Бабуль, я к тебе навсегда, – выпалила Марина. – Навсегда? – выдохнула бабушка и ничуть не удивилась. Просто села тяжело на табурет, положила на колени руки. И только сейчас Марина заметила, как бабушка сдала. Она всегда была крепкой, хозяйственной. Праздной жизни не видела, работала, как заговоренная. Но брали свое годы, да и смерть дочери ее подкосила. Сейчас сидела она устало, смотрела на внучку с любовью и нежностью. – Бабуль, ты чего? Не выздоровела что ли? – Так ить... Нет, поправили меня, конечно. Только ведь, годы, Марин. Поутру еле встаю. Ем не помногу. Думаешь до беды-то далеко, но горе в том, что беда тоже не стоит на месте, она навстречу летит: ты – шаг, она – сотню. Вот и расхворалася. Спасибо вот папе твоему, да жене его новой. Не дали пропасть ... – Этой!? Баб, она же... Она ж теперь там хозяйничает, понимаешь? Мамин фартук даже надела. Как ты можешь? Она ж вместо мамы теперь... Бабушка смотрела на нее чуть наморщив лоб. – Ну, что ты, дорогая. Разве маму кто заменит? – Так почему ты с ней...ты с ней... И папу ты простила? – Послушай, девочка моя милая. Ульяна-то – женщина добрая. Ей ведь тоже нелегко, она не знает, как к тебе и подступиться. – А не нужно ко мне подступаться, пускай валит со своей доченькой, – Марина говорила уже не со злобой, а с обидой и большим желанием высказаться. Бабушка вздохнула. – Давай-ка поедим, – хлопнула себя по коленям. Она тяжело поднялась, начала накрывать на стол. Марина помогала, но как-то совсем без настроения. Она так надеялась найти поддержку, единомыслие. Пожаловаться и погоревать вдоволь. Но вот и бабушка ее не понимает... На плите заклокотало, зашипело, сладко запахло тушеными овощами. Бабушка наложила капусту в мисочку, топала в перевалку то к печке, то к столу. А Марина расстраивалась всё больше. Жить у бабушки она собиралась во врагах отцу и Ульяне. А оказалось, что бабушка совсем и не хочет с ними враждовать. – Баб, а если б, допустим, мама жива была, а отец бы с "этой"... И они б развелись. Ты б что? Тоже б с ней дружила? Бабушка улыбнулась. – Не-ет. Наверное б, не дружила. Руга-ала б почём зря! – Ну вот! А ведь получается, что он ее предал теперь. Забыл да и всё, как будто не было. А она ведь дочка твоя. Я б на твоём месте... – Ой да, сплюнь, – бабушка махнула полотенцем, – Место мое незавидное. Вот только думаю, что Ульяна б в разлучницах-то не оказалась. Не такая она. – Такая, такая! Знаешь, как глазки папке строит. Противно... Мама никогда ... – Не видела ты маму раньше. Кокетка та ещё была. Сама отца твоего окрутила. – Мама? – Да-да. А Ульяна-то замужем уж была. Долго с мужем жили, поди лет десять. А вот деток Бог не давал. Знаю я семью-то их, куда замуж она вышла. Родственники их тут у нас живут. Свекровь и сестра мужа рОдная. – Это Завьяловы что ли? – Оне-е. Знаешь уж? – Светку встретила. Как это детей Бог не дал? А Женька? И бабушка рассказала, что Ульяна жила с мужем в Кирове. А вот четыре года назад умерла ее сестра, оставив годовалую Женю. Забрать ее было некому. Вот и взяла Ульяна девочку себе. Да только семье ее мужа это не понравилось. Родня взбунтовалась: бабка, да и все Завьяловы. Да так, что начали давить. Настроили и Леонида против девочки –"нахлебницы". Дескать, сама жена родить не может, так чужого притащила. Выбор у Ульяны был таков: либо ребенка отдавать в приют, либо уходить вместе с ним. Ушла... В комнату общежития сестры ушла. Было трудно одной с ребенком, и, хоть и имела высшее инженерное образование, устроилась в детский сад нянечкой. А уж потом ее приметили, и стала она заведовать в детсаду хозяйством. А однажды приехала по хозяйственной части на склад в Кирове, случайно пересеклась с отцом. Там и познакомились. И было это меньше полугода тому назад. – Так Женя получается тоже сирота? – Так ведь матери не стало, отцу – не нужна. Выходит – круглая. Только ведь, какая она нынче сирота, если Ульяна за мать ей, а папа твой – за отца теперь. Марина никак не могла уснуть. Бабушка тоже, видимо, не спала. Она вздыхала, вставала и покашливала. И уж когда начала Марина дремать, разбудил ее стук в дверь. Отец? Наверное, за ней пришел... Зашаркала ногами бабушка. Марина пыталась услышать хоть что-то. Нет, это был не отец. Пришла Ульяна. Марина слышала плохо, долетали лишь отдельные фразы. – Спит, спит ... , – ответила бабушка. Значит говорили они о ней. Марина тихонько спустила ноги с постели, подкралась к двери. – Витя уснул, я Женьку уложила, и к Вам. Бабушка отвечала глуше, Марина ее не слышала. – Нет, тёть Римма, не выходит дела, – вздыхала Ульяна, – Я к Ксении Изотовне ездила. Берут меня назад... .... – Завхозом не возьмут. Няней пойду. – Не спеши, Ульян... – Так ведь скоро месяц. Плохо ей, тёть Рим. Страдает она. Чего ж мучать-то? Вот и к Вам ушла. Разве дело это? Там же дом ее. – Да-а. С Женей ведь не так было. Да? – Так она маленькая ж была. И не поняла, что матери не стало. А тут другое совсем. Видать, не примет она... – Так ведь разе дети решают за взрослых? Ульян... – Уж не ребенок она. Понимает всё. Хотела я, да, видать, не судьба ... Утром уж скажу ему. Что-то сверкнуло совсем рядом, и Маринка перескочила к постели. Тихонько, чтоб не скрипнули пружины, легла. Грянул гром. А вскоре брызнул дождь, заглушил разговор стуком по подоконнику. Марина лишь услышала, как хлопнула дверь. Бабушка звякнула чашками и затихла. И тут она резко поднялась, несколько секунд просидела в постели, а потом вскочила, прямо на ночную рубаху натянула олимпийку, штаны. Вышла в коридор. Сунула ноги в босоножки, открыла дверь. И тут из комнаты вышла бабушка. Конечно, не пустит она ее ночью на улицу, на такую даль, да ещё и под дождь. Конечно, остановит. Но бабушка подошла, сняла с вешалки старую свою курточку. – Зонт-то я Ульяне отдала. Вот, голову прикрой. Вон как лупит. И Маринка была благодарна ей за то, что не держит, и ни о чем не спрашивает. Улица была темна, дождь мелкий, наверняка, долгий. Сперва она шагала крупно и быстро, потом побежала по лужам, не видя их в темноте. Чавкала под ногами и в босоножках вода, но Маринка не замечала. А ночь таилась за каждым кустом и сараем, синие тени таились у еловых стволов и в подлеске. Она спешила домой, и боялась своего неожиданно принятого кардинально-нового решения – попробовать жить с новой матерью. Как объяснит она это ей? Что скажет? И правильно ли поступает? Она бежала, дождь лил, ноги то и дело попадали в канавы. Маринка никак не могла сосредоточиться, но вспоминала взгляд бабушки, взгляд маминой мамы – бабушка не сомневалась, не страшась прежних своих опасений, пустила ее темной ночью одну. Потому что дело было важным, важнее всего. А значит – все верно. Она промокла, замерзла. Дом был закрыт, окна – темные. Она сейчас постучит и разбудит всех. Только сейчас пожалела: зачем она побежала сюда ночью? Надо было дождаться утра. Но она так не хотела, чтоб Ульяна утром объявила папе, что уходит. Марина держалась за ручку двери и никак не могла собраться с духом – постучать. И тут услышала, что к двери кто-то подошёл. – Кто там? – голос Ульяны. – Это я, – произнесла Марина. Дверь отворилась. – Мариночка, чего ты? Ох! Промокла ведь ... Они стряхивали куртку, Марина переодевалась, Ульяна наводила чай с медом. А когда уселись за стол, Марина, заботливо накрытая одеялом, наклонившись к чашке, тихо сказала: – Не уезжайте. – Что? – Ульяна чуть нахмурилась, – Ты слышала? Или... – Слышала, но не всё... Немножко... Бабушка сказала, что Женя вам тоже не родная. – Не родная? Да какое там... Родная. Роднее не бывает. Теперь уж дочка. – Я вот и подумала: может и я смогу, – говорила Марина неуверенно, глядя в чашку. Ульяна помолчала. А потом протянула руку, положила на плечо Марины. – Ты мамы своей дочка. Ею и останешься. А я просто постараюсь помочь нам всем стать чуток счастливее. Хорошо? Марина кивнула, а потом кивнула и добавила: – А фартук-то берите мамин. Чего ему висеть? Утром Марина учила Женю лазать на черешню. Ульяна качала головой, ругала обеих. А в понедельник Марина сама повела Женечку в садик. Та прыгала всю дорогу, болтала без умолку, так рада была этой дружбе. – Ох ты! Маринка! Говорили ж ты к бабке от мачехи сбежала, – ей встретилась мать Светки Завьяловой – Катерина. – Кто говорил? Света? – Да нет. Так. Люди..., – глаза отвела, дочь не выдала. – Ну так, передайте людям, что не сбежала. Что сестра у меня появилась и мама вторая. – Да? Так и хорошо. Только рады будем, – косилась Катерина на нарядную Женю. Именно из-за того, что привела Ульяна эту девочку, расстался брат ее Лёнька с Ульяной. Дура-баба, такого мужика потеряла! Да и дом богатый оставила. И вот поди ж ты... Другого подцепила. Считай – второго человека в колхозе – агронома. Но ведь думали, не сладится у них – Маринка уж больно характерная. Только об этом и болтали. Не получилось у Ульяны, мол. Так ей и надо. А оказалось – ошибались они. И стало от вида этих дружных девчонок как-то нехорошо на душе, как будто помоями облили всё их семейство. А Марине было всё равно. Сейчас жизнь ее опять стала ясной. И привыкать к ней было не так уж сложно. Через пару дней они вместе с тетей Ульяной пошли на могилу мамы. Ульяна ловко убиралась там, гораздо ловчее, чем убиралась сама Марина. – Ты поговори с ней, Марин. А я пройдусь. – Поговорить? Как это? – Разве ты не говорила никогда? – Нет... – Тогда самое время начать. Поговори. Мамы все слышат и видят. Расскажи ей о себе. Ты почувствуешь... Она ушла, а Марина долго молчала, глядя на мамин портрет. Чего говорить-то? А потом вдруг, как прорвало: заговорила часто, сбивчиво и обо всем сразу. О том, что накопилось в душе, о том, как скучает, как жалеет, что нет ее рядом. Об отце, о бабушке и об Ульяне. Слезы текли по ее щекам сами по себе. А мама смотрела, улыбалась кончиком губ и, казалось, была рада, что слышит дочь. На обратном пути Маринка сама схватила Ульяну за руку, а та сжала ее ладонь и положила себе под локоть. – Все хорошо будет, дочка. Всё у нас сладится. Автор: Рассеянный хореограф 💬 Если эта история зацепила вас, жмите «Подписаться» на группу — дальше будет ещё интереснее.😉

В тусклом, желтоватом свете плафонов, раскачивавшихся в такт стуку колес, ее лицо, застывшее в отрешенной скорби, казалось невероятно усталым и лишенным возраста. Возможно, она сама не отдавала себе отчета в том, что плачет. В этой ее абсолютной погруженности в себя, в эту каменную неподвижность была заключена такая бездонная боль, такая безысходная тоска, что у Василия Андреевича где-то глубоко внутри, в самом сердце, тяжело и ноюще сжалось. И странное, почти мистическое ощущение охватило его — нет, это была не догадка, а твердая уверенность, что он знает эту незнакомку, что на левой, ближе к виску, щеке, под самым глазом, у нее должна быть крошечная родинка, по форме напоминающая звездочку.Женщина плотно сомкнула веки, однако слезы, неподвластные воле, продолжали пробиваться сквозь ресницы и катиться по уже влажной коже. Василий Андреевич уже не мог отвести от нее взгляд и вдруг, с леденящей душу ясностью, увидел перед собой совсем другое, самое родное и любимое лицо. Тогда тоже была ночь, и они тоже ехали на пустой, продуваемой сквозняками электричке, возвращаясь с дачи. Возвращались потому, что неожиданно позвонил лечащий врач, и в его голосе прозвучала тревожная, сдержанная просьба срочно приехать. Нина собралась спокойно, почти не говоря ни слова, тщательно перемыла посуду, неторопливо оделась, и они вышли. Лишь проходя мимо молодой пушистой елочки, которую она когда-то сама посадила у калитки, Нина на мгновение задержалась и ладонью, нежно, словно поглаживая, провела по колючим влажным веткам. Именно от этого безмолвного, прощального жеста у Василия Андреевича тогда впервые в жизни кольнуло сердце, и его охватил первобытный, еще не осознанный до конца страх. А потом, в вагоне, она точно так же сидела, прислонившись головой к холодному стеклу, и беззвучно плакала с закрытыми глазами... Слова врача были неутешительными.Юля намеренно выбрала этот слабо освещенный, почти пустой вагон, чтобы укрыться от посторонних взглядов, чтобы наконец-то сбросить с себя маску стоического спокойствия, которую она вынуждена была носить весь этот невероятно долгий и утомительный день, проведенный с Анюткой у тети. Тетя Люба — добрая и одинокая женщина. Кроме Юли и ее дочурки, у старушки никого на свете не осталось, и потому всю свою нерастраченную, щемящую нежность она изливает на них, постоянно разрываясь между жалостью и восхищением, и то и дело начинает плакать, жалея бедных сироток. Юля понимает, что пожилая женщина искренне переживает за них, но все равно в глубине души сердится, потому что та не хочет понять простой вещи: когда над тобой причитают, как над усопшей, то и в самом деле не остается иного выхода, кроме как окончательно умереть для мира.— Что же это Господь на муки тебя обрек, что же это он тебе радости-то в жизни не дал? — со вздохом повторяла тетя Люба, утирая уголком фартука навернувшиеся слезы.Мысли возвращались к этим словам, и слезы сами собой, помимо воли, наворачивались на глаза. Юля видела себя со стороны — изможденную, с потухшим взглядом, в поношенном пальто, с неухоженными руками. И никак не могла поверить и примириться с тем, что эта сегодняшняя, уставшая женщина — и есть вчерашняя, переполненная радостным трепетом жизни девушка, под чьими легкими пальцами оживали клавиши рояля. А огромный зал слушал, затаив дыхание, его могущественный голос, и она в ответ слушала зал, эту единую, дышащую на одном ритме массу. И с изумлением и счастьем осознавала, что сотни людей чувствуют то же, что чувствует она сама, что сотни сердец бьются в унисон, как одно большое сердце, и это сердце было открыто ей одной. В консерватории ей прочили блистательное будущее. И она сама знала, что способна на многое, потому что музыка была не просто частью ее жизни — она была самой ее сутью, главным и безусловным содержанием. И ей казалось, что так будет всегда. Долгие, но наполненные особым смыслом часы занятий у инструмента. Концерты, перед которыми она не волновалась, а, напротив, ждала их с нетерпением и радостным предвкушением. Домашние вечера, когда мама с папой, уставшие, но счастливые, располагались в своих потертых от времени креслах, а она играла для них, и в такт музыке тихонько позванивали хрустальные подвески старинной люстры. Потом, с ужасающей, непостижимой быстротой, эти любимые кресла опустели навсегда... Она помнила, как леденящий ужас охватывал ее при мысли о возвращении в пустую, безмолвную маленькую квартиру. Как невыносимо длинными и темными стали вечера. И вот однажды она не выдержала — опрометью, куда глаза глядят, выбежала на улицу, в кромешную тьму и хаос мокрой мартовской метели. Упала, почувствовав острую, пронзительную боль в руке, но, одержимая горем, еще долго брела по снежной каше, а когда, обессиленная и промокшая насквозь, добралась домой, с трудом стащила пальто — рука распухла и посинела. Врач в травмпункте, узнав, кто она по профессии, лишь сокрушенно покачал головой, накладывая гипс. Он знал свое дело — три пальца на правой руке онемели и стали словно чужими, непослушными. Из консерватории пришлось уйти, но окончательно расстаться с музыкой у нее не хватило духу, она должна была остаться с ней хотя бы рядом. Так Юля стала музыкальным работником в детском саду. И вот однажды в их садик приехала на подработку бригада приезжих строителей. Бригадир, высокий и необычайно статный, был молчалив и казался воплощением незыблемой, крепкой надежности. Юля не испытывала к нему любви, но в его спокойной силе ей виделся якорь, которого так не хватало в жизни, опора, которой хватит на двоих. Она вышла за него замуж и уехала в его далекий промышленный город, взяв с собой в новую жизнь только старое, немного расстроенное пианино и ту самую люстру с тихо звенящими подвесками. Сейчас, в гулкой темноте вагона, она с горькой ясностью вспоминала, как быстро наступило прозрение. Как скоро она поняла, что в нем не было никакой истинной силы, а было лишь флегматичное, глухое спокойствие полнейшего равнодушия ко всему на свете. В том числе и к ней. Его мать и сестра сразу невзлюбили ее — «не их поля ягода». Ее врожденная деликатность и такт воспринимались ими как высокомерие и издевка, вежливость — как чванство. Зарплата музыкального работника вызывала у них лишь презрительные усмешки. Рождение Анютки не только не обрадовало семейство, но, напротив, стало новой причиной для раздражения и обид. И когда Юля, окончательно отчаявшись, собрала однажды их с дочкой нехитрые пожитки, никто не удержал ее на пороге, никто даже не спросил, куда же она пойдет и где теперь будет жить... И словно это произошло только вчера, а не три долгих года назад, перед ее глазами вновь встала та картина: маленькая Анютка, просыпаясь, таращит сонные глазенки, беззубо улыбается и тянет пухлые ручонки к отцу, а тот смотрит на ребенка тяжелым, пустым взглядом, в котором нет ни искры тепла. Его мать и сестра в это время сидят за кухонным столом, неспешно пьют чай. И когда Юля, прижимая дочь к груди, пошла к выходу, они даже не обернулись. Юля изо всех сил зажмурилась, пытаясь сдержать новый поток слез, стараясь не видеть пристального, сочувственного взгляда мужчины, сидящего напротив. Мужчины, которого она знает. Знает, потому что каждый день, как по часам, он приходит к красивой улыбающейся женщине туда, где Юля все эти три года вынуждена была работать... Электричка, содрогаясь и скрипя, подошла к конечной станции. Юля осторожно, ласково приподняла головку спящей дочки: — Проснись, моя маленькая, мы уже приехали. Василий Андреевич был поражен неожиданной нежностью и чистым, словно колокольчик, тембром ее голоса. — Позвольте, я помогу вам с вещами, — сказал он, уже наклоняясь к тяжелому, потертому рюкзаку у ее ног. — У вас нелегкая ноша. — Это картошка от тети, — смущенно пояснила женщина, опуская глаза. — Запас на зиму дала. Как-то само собой вышло, что девочку они взяли за руки с двух сторон и зашагали втроем по пустынной, заледеневшей платформе. — Я утром оставил здесь машину, — заговорил Василий Андреевич, чувствуя неловкость и опасаясь быть неправильно понятым. — Могу вас подвезти. Скажите только, куда? — На кладбище, — тихо, почти шепотом, ответила она. — Простите... — от неожиданности он невольно остановился. — Дядя, а мы там живем! — Анютка подняла к нему заспанное личико и вдруг, оживившись, затараторила: — Ой, мамочка, да это же тот самый дяденька, который ходит к тете в белом платье! Ну, помнишь, мамочка, ну, помнишь? Он еще всегда цветы ей приносит и конфетки в фантиках золотых! А ты их потом на ночь всегда к нам заносишь, чтобы цветы не замерзли, а конфеты чтобы бродяги не съели! Правда ведь, дядя, это вы? — Ну, все, Анютка, помолчи, лучше под ноги смотри, — смущенно остановила ее мать, и на бледных, почти прозрачных щеках Юли выступили яркие, стыдливые пятна румянца. «Так вот отчего ее лицо показалось мне знакомым, — промелькнуло в голове у Василия Андреевича. — Я действительно видел ее каждый день. Вот и родинка-звездочка. Просто я никогда не задумывался, почему эта молодая, интеллигентная женщина работает именно там, среди могил. Я видел ее постоянно занятой работой: то она подметала дорожки, то сгребала в кучи опавшую листву, то расчищала тропинки от свежевыпавшего снега. И девочка, конечно, почти всегда была рядом, либо играла неподалеку. Боже мой, они знают мою Ниночку, знают, куда я прихожу... Так вот почему у нее всегда так чисто и ухожено, будто листва облетает стороной и снег не ложится. А я-то думал, что это все Вера, даже благодарил ее как-то. А она странно промолчала, глаза в сторону отвела. Потом лишь сказала: «Нина ведь тебе перед смертью говорила, что на меня ты можешь положиться». И эти ее слова были мне неприятны, потому что я слишком хорошо понял, какой именно смысл Вера в них вкладывала. Но я не хочу этого. И Ниночка не может на меня сердиться...» — Так это вы... все эти три года это были вы... Боже мой, но я же не знал, — голос Василия Андреевича сорвался, в горле встал тугой, горячий ком. Он поднял на руки удивленную Анютку и осыпал поцелуями ее холодные, бархатистые щечки. — Родные вы мои, родненькие... — заговорил он быстро, срывающимся от волнения шепотом. — Спасибо тебе, Господи... Ну как же я не догадался, не заметил... Ах, какой же я слепой, непростительный дурак... — Не надо, пожалуйста, не надо, успокойтесь, зачем вы так... — испуганно прошептала Юля, легонько тряся его за рукав. — Не надо, на нас же люди смотрят. Позже, уже в машине, где пахло бензином и старой кожей, Василий Андреевич все же набрался смелости и спросил, как она оказалась в таком необычном месте. — От мужа ушла, а возвращаться было некуда — в родительском доме старший брат с семьей обосновался. У них своих детей много, понимаете... Не стала я ни делить, ни судиться. Брат к тому же пьет, нелегко его жене... А здесь, на кладбище, сторожа как раз требовались. Нам предоставили целый «дворец», — просто, без пафоса, ответила Юля. — Поначалу, конечно, было жутко. Я всегда кладбищ побаивалась. Но делать нечего, деваться некуда было. Вот и привыкла. — Так значит, вы живете в той сторожке, что справа от центральных ворот? Мне часто чудилось, будто оттуда доносятся звуки рояля... — И не рояля вовсе, а простого пианино! — оживилась было задремавшая Анютка, снова открывая глаза. — У нас свое пианино, дядя! Мама на нем играет, и я уже тоже немножко умею! Правда, мамочка? — Правда, правда, спи уже, ласточка, — прижала дочь к себе Юля, и та, уткнувшись носом в мамин свитер, быстро и ровно засопела. Когда они приехали, Василий Андреевич бережно, на руках, внес сонную девочку в небольшой домик и уложил на узкую железную кровать. В комнате стоял промозглый, сырой холод. Он, не спрашивая, взялся растапливать маленькую, ржавую печурку. Потом они пили чай из разных, непарных кружек, но после чая неожиданно захотелось есть, и они принялись жарить на сковородке ту самую тетину картошку. — А между прочим, сегодня ведь Сочельник, Рождество наступает - по Григорианскому календарю. — задумчиво произнесла Юля, глядя на прыгающие в печке язычки пламени. — Я знаю. И я бесконечно рад, что встретил этот вечер с вами. Знаете, за последние три года это мой первый настоящий праздник. Я уже и не думал, что в моей жизни когда-нибудь снова могут быть праздники. А теперь... Он замолчал, а потом, собравшись с духом, спросил почти шепотом: — Можно, я завтра приду к вам? — Но вы же и так бываете здесь каждый день. — Я там бываю каждый день, у Ниночки. И так будет всегда. Но можно мне приехать сюда, к вам, в этот дом? Ему показалось, что она молчала бесконечно долго, прежде чем ответить. И в эти тягучие секунды мучительного ожидания он с абсолютной, кристальной ясностью осознал, что от следующего слова этой женщины, только что чудом явленной ему судьбой и уже ставшей бесконечно дорогой, зависит вся его дальнейшая жизнь: наполнится ли она снова светом, смыслом и теплом или навсегда останется брести по сумрачным дорожкам одиночества. — Можно, — тихо, но четко сказала Юля. Новый год они встречали уже вместе. Анютка сама, на цыпочках, нарядила маленькую искусственную елочку блестящим дождиком и разноцветными шариками, и они втроем отнесли ее к Ниночке. Красивая женщина с фотографии, в белом бальном платье, смотрела на них с легкой, понимающей улыбкой. Ушедшие, наверное, всегда так добры и снисходительны к тем, кто остался. Автор: Пойдем со мной. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Неожиданный звонок вырвал её из дрёмы. Мира не сразу сообразила, что это телефон. - Да... – хриплым со сна голосом ответила она, даже не взглянув на экран. А кто ещё ей мог ей звонить, кроме дочери и мужа? Павел звонить не любил, значит, дочь. Та жила с мужем в другом городе и скоро должна родить. - Мира? Спала что ли? - раздался в трубке незнакомый женский голос. - Кто это? – настороженно спросила Мира. В трубке послышался демонстративно громкий вздох. - Не узнала меня? Сколько же мы с тобой не виделись? - Алла?.. Как ты узнала мой номер? – удивилась Мира и почему-то совсем не обрадовалась. - Это так важно? Встретила несколько лет назад твою мать, она и дала. Мира вспомнила, что-то такое мама говорила. - Ты в городе? – Она и сама понимала, что задала глупый вопрос. Зачем звонить, если не из желания встретиться? - Ходили слухи, что ты в Америку уехала, - добавила она. В трубке раздался смех, который тут же перешёл в стон. - Что с тобой? Ты где? – встревожилась Мира. - Я в больнице. Собственно, по этому поводу и звоню тебе. Ты можешь прийти ко мне? Хочу кое-что тебе сказать. Да, ничего не приноси, не нужно. - В больнице? Ты заболела? – спросила Мира, окончательно проснувшись. - Мне трудно говорить. Адрес пришлю эсэмэской. - А в … - начала Мира, но в телефоне раздались короткие гудки. Следом пришло сообщение с названием больницы. «Боже мой, у Аллы онкология!» – Мира растерянно перечитала сообщение. Она посмотрела на часы - половина шестого. Пока доберётся до больницы, прием посетителей уже закончится. Она пошла на кухню и достала из морозилки курицу для бульона. Алла сказала, что ничего не приносить, но как идти в больницу с пустыми руками? Домашний бульон – это не еда, а лекарство. Мира положила курицу размораживаться в раковину, а сама села за стол. Дочери двадцать восемь, значит, столько же лет они не виделись с Аллой. С возрастом все новости, даже хорошие, Мира привыкла встречать с осторожностью. После звонка Аллы она никак не могла избавиться от чувства тревоги. И Павла, как назло, нет дома. Может, это и к лучшему. Завтра с утра она сварит бульон, навестит Аллу и всё узнает. Вот только успокоиться никак не получалось. Алку с десятилет воспитывала бабушка по отцовой линии. Ласки она не знала и часто допоздна сидела у Миры, вместе делали уроки. Бабка гнала самогон и снабжала им всех местных алкашей. Родители, естественно, тоже пили. Жёны алкашей грозились спалить бабкин подпольный завод. Может, и правда, кто-то приложили руку к пожару, а может, как считала милиция, отец уснул с зажжённой папиросой, но Алкины родители не смогли выбраться из горящего дома. Бабка куда-то ушла, а Алка, как всегда, была у Миры. Они остались живы. После пожара бабку с Алкой поселили в общежитие. На общей кухне самогон варить запретили. Бабка сразу погрустнела, стала считать копейки и оговаривать внучку за каждый съеденный кусок. Питалась Алка у Миры. Бабка Алкину мать не любила, звала ведьмой, считала, что околдовала её сына, пропал он из-за неё, проклятой, запил. Что дома стоял дармовой самогон, бабка умалчивала. Мать Алки была красавицей. Редкий мужчина, независимо от возраста, проходил мимо, не обратив на неё внимания. Отец ревновал её страшно, даже бил. Алка выросла и внешне стала очень похожа на мать. Такая же высокая, стройная, с копной кудрявых рыжих волос, с чёрными глазами и пухлыми губами. Веснушки по всему лицу совсем не портили её, наоборот, придавали золотистый оттенок. Сразу после окончания школы Алка сбежала из дома с каким-то приезжим парнем. «Непутёвая, вся в мать», - говорила бабка, вздыхая. Маме Миры дружба дочери с Алкой не нравилась, хотя жалела бедную девочку. Когда она сбежал из города, даже облегчённо вздохнула. Всегда боялась, что та собьёт Миру с правильного пути. Что их связывало? Сама Мира тоже не знала, хотя с Алкой было весело. Мира окончила техникум, стала работать, познакомилась с Павлом и вышла за него замуж. Через год у них родилась дочка. Об Алке слышала только сплетни. Мама Миры работала, не могла помочь, а вечерами, когда Павел был дома, приходить стеснялась. Так и крутилась Мира сама, от усталости в прямом смысле валилась с ног. Единственное, о чём она мечтала в то время, выспаться. Стоило во время кормления дочери прикрыть глаза, Мира проваливалась в сон. Встряхивалась, пугаясь, что выронила дочь или та задохнулась под тяжестью большой груди. Дочка, наевшись, мирно спала на руках. Мира перекладывала её в кроватку и шла сцеживать молоко, готовить обед, стирать замоченные пелёнки, заставляя себя не закрывать глаза. В это сложное для Миры время и объявилась Алка. Она стала ещё больше похожа на свою мать, ещё красивее, хотя куда уж больше. - Ну и видок у тебя, подруга. Всегда знала, что замужество и материнство женщину не красят. Никогда у меня не будет детей, - как всегда, без привествия и вступления, сказала Алка, увидев Миру. - Не зарекайся, - усмехнулась подруга. Потом Алка рассказала, что сделала много абортов и родить уже никогда не сможет. Но материнские чувства в женщине заложены генетически. Алка с удовольствием помогала сидеть с ребёнком, гуляла с ним, пока уставшая Мира готовила обед или тупо спала. Вскоре Алка бросила парня, с которым сбежала, сделав от него первый аборт. Следующий её мужчина был намного старше. Он снял Алке квартиру в центре Москве, приходил к ней дважды в неделю. - Жила почти в шоколаде, - вздыхала, вспоминая те дни, Алка. - Почему почти? – спросила Мира. Слушать про мужиков подруги было скучно и неинтересно, но ради приличия она разговор поддерживала. - Старый, противный, - скривилась Алка. – Хотя не был жадным, денег давал много, золото дарил, шубы. - А как же жена, дети? - Причём здесь они? – отмахнулаась Алка. Мужчина узнал, что в остальное время Алка встречается с другими, выгнал её из квартиры. Потом были другие, даже иностранец. Вот откуда пошли слухи, что она уехала в Америку. Хотя иностранец был из Норвегии. - Что я всё о себе? Тебя-то как угораздило так вляпаться, превратиться в молочную фабрику? И это ты называешь счастьем? Не надо мне такого. Павел отнёсся к Алке настороженно. - Не знал, что у тебя такая подруга, – сказал он, увидев её впервые. - Тише ты, услышит, - оборвала его Мира. – Она поживёт несколько дней у нас. Ей некуда идти, у неё никого нет, бабка и та умерла. Она добрая, только выглядит такой. Знаешь, как она мне помогает с Настей? А потом у Насти поднялась температура, которую ничем не могли сбить. На третий день вызвали «скорую». Насте сделали укол и забрали в больницу. Мира выскочила из квартиры следом в чём была - в халате и тапочках. Павел растерялся, а Алка принесла в больницу сменную одежду, шампунь, зубную пасту со щёткой… Через неделю их выписали. Мира оглядела чистую квартиру, в холодильнике стояла кастрюля с супом, котлеты в контейнере. - Нежели ты сам приготовил? И полы помыл, – удивилась Мира. - Алка это, - сказал Павел, отведя глаза в сторону. - А ты говорил, шалава, – укорила мужа Мира. – А где она? - Не знаю, уехала. Да что ты все о ней? Как дочка, расскажи. Ночью Мира прижалась к мужу, соскучившись. Молоко от переживаний за дочку пропало. Теперь грудь не болела, а то она всегда вскрикивал от боли, когда Павел сильно обнимал её по ночам. Но Павел пробубнил что-то бессвязное и отвернулся от неё. Так повторилось и на следующую ночь... - Павел, что случилось? Ты разлюбил меня? Я уставала, спать хотела смертельно, но никогда не отказывала тебе в близости, - обиженно сказала Мира. Он что-то говорил, оправдывался. Но со временем у них всё наладилось. Мира похудела, теперь не надо было много есть, чтобы прибывало молоко. Выросла дочь и вышла замуж. Они с Павлом живут вдвоём, спокойно и дружно, как не жили в молодости. И вот теперь этот звонок… Мира не могла представить Алку смертельно больной. Ошибка какая-то. Ночью заснуть не могла, всё думала и вспоминала. Устав ворочаться, она встала и начала варить бульон. Не стала ждать часов приёма, налила бульон в термос и поехала в больницу. Надеялась уговорить охранника, чтобы пропустил. В крайнем случае, предложит денег. В узкой палате вдоль стен стояли две койки. На одной лежала худенькая женщина в платке. Из-за него она показалась Мире старушкой. Она хотела спросить, не перепутала ли палату, как женщина открыла глаза, и… Мира узнала Аллу. Как же она изменилась! Личико маленькое, бледное, обтянутое кожей. Даже веснушки исчезли. Поверх одеяла лежали худые, как ветки, руки. Куда делась яркая цветущая Алка? Чёрные глаза потухли. Видимо на лице Миры отразилась вся буря чувств. - Не узнала, – сказала Алла. Мира постаралась взять себя в руки, улыбнулась и подошла к постели. - Что с тобой? - Что заслужила. Присядь, - Алла скосила глаза на край кровати. Мира присела. Вспомнила про бульон, начала торопливо доставать термос. - Убери, не буду, – сказала Алла, не спуская с Миры тревожного взгляда. - Я поставлю на тумбочку. Свежий, только что сварила. Может, потом поешь. Алла не ответила. - Как ты себя чувствуешь? – спросила Мира, не зная, о чём можно спрашивать, чтобы не обидеть. - Для последней стадии вполне. - А операцию делали? - Поздно. Не будем тратить время. Моих сил надолго не хватит. Я хотела сказать тебе… - Что? - Не перебивай, - оборвала её Алла и закашлялась. - Всегда тебе завидовала,- сказала она, отдышавшись после натужного кашля. – Квартира, муж хороший, дочка, родители живы. Даже когда ты от усталости сидя засыпала, завидовала тебе, - Алла замолчала. - Столько мужиков было, денег, а счастлива не была ни минуты. Хотя нет, была. Помнишь, ты с дочкой в больницу попала? - Конечно. Ты мне тогда одежду принесла, - Мира улыбнулась. - Думала, унесу свой секрет в могилу… А сейчас так страшно стало... Ты в больнице лежала, а я с Павлом… осталась. – Голос Аллы становился всё тише, она часто прерывалась, борясь с одышкой, выглядела еле живой. Мира и тогда всё поняла, только не хотела сама себе признаваться. Кому от этого было бы лучше? Да и наладилось у них с Павлом тогда быстро. - Я ведь так завидовала тебе, что решила… прикоснуться к твоему счастью... хоть чуточку… Соблазнила Павла… Стоило мне только захотеть, бросил бы он тебя… Уверена. – Алла прикрыла глаза. - Всегда помнила те наши с ним несколько дней, - заговорила она через несколько минут. - Мне их надолго хватило… - Почему сейчас сказала? - Мира смотрела в окно, не могла видеть тревожные, жаждущие прощения глаза. - Я умираю. - Алла легонько дотронулась до руки Миры, словно бабочка села. Мира отдёрнула руку, вскочила с кровати так резко, что легкое тело Аллы подпрыгнуло на распрямившихся пружинах. - Прости, - прохрипела Алла. Мира, не оглядываясь, выбежала из палаты. - Напоследок решила отравить мне жизнь. Прощения она хочет. Даже сейчас завидует, умирает и завидует. Я буду жить, у меня есть муж, скоро будут внуки, а к ней и прийти некому. Скольким женщинам она испортила жизнь, путаясь с их мужьями, отбирая у семьи и детей деньги? Раньше бы простила, а сейчас не могу. Не для своего спасения она рассказала, а чтобы мою жизнь разрушить напоследок... – Мира, задыхаясь, бежала по улице, не замечая слёз и того, что говорит вслух. - Надеется, что устрою Павлу скандал. Поссорить нас решила. Всё рассчитала... – Мира остановилась, осмотрелась по сторонам и побрела дальше уже медленно, словно к ногам привязали гири. Она увидела скамейку и опустилась на неё. - Да что я, в самом деле? Она же умирает. Я ещё тогда догадалась обо всём, почувствовала. Молчала, потому что боялась одной остаться с дочкой на руках. Ты уехала, а я осталась. Прощу или нет, ты уже наказана. Умирать в таком возрасте страшно. Господи, что же я… - Мира вскочила со скамейки, снова села. Потом решительно встала и пошла прочь. У ворот больницы стояла часовенка. Мира зашла, купила свечки, написала записочку о здравии тяжелоболящей Аллы. - Как раз восьмого апреля будет день памяти святой мученицы Аллы Готфской, - улыбнулась ей женщина за свечным ящиком. – Родственница ваша? Сорокоуст закажите. Господь милостив, все наши грехи прощает... Домой Мира шла медленно, буря внутри улеглась. Когда вернулся Павел, она накормила его и сказала, что была у Аллы в больнице. - У какой? – спросил муж. - Помнишь, приезжала к нам, когда я в больницу с Настей попала? Она умирает. Позвонила, просила прийти, я ей бульон отнесла. Ей показалось или Павел действительно напрягся? Смотрел на неё внимательно, ожидая продолжения, вопросов. - Ну, а ты как? Забор поставили? – перевела разговор Мира, убирая со стола посуду. Павел шумно выдохнул и стал рассказывать. - Слушай, а может, купим небольшой домик за городом? Посадишь цветы перед окнами, клубнику будем выращивать, по ночам соловьёв слушать… Внуков брать на лето будем. Собаку заведём. Грибы будем собирать в лесу, на рыбалку ходить… – мечтательно говорил Павел, лежа ночью рядом с Мирой. - А что? Прекрасная идея, - сказала Мира, улыбнувшись Она чувствовала себя легко и спокойно. «Зачем ворошить прошлое? Столько лет прошло. Мы с мужем одно целое. А у кого не было ошибок? Не ушёл же, не бросил меня с ребёнком. А мог бы. Мог бы? Наверное. Что ж, не увела мужа, и на том спасибо…» - думала, засыпая Мира, прижавшись к тёплому боку Павла. Через два дня ей позвонили из больницы и сообщили, что Алла умерла. - Вы родственница? Хоронить вы будете? – спросили в трубке. «Нет!» - хотела крикнуть Мира, но промолчала. Она поехала в больницу, заказала всё, что нужно для похорон. Одна стояла у могилы. Потом, должен же кто-то проводить Аллу в последний путь по-человечески. «Бог велит прощать, - вспомнила она слова женщины из часовни при больнице. - Не простишь – себе навредишь…» «Алка завидовала мне, может, не мне одной. И что с ней стало? Я, может, в сто раз хуже была бы, если бы без родителей росла, с бабкой-самогонщицей…» - думала над могилой Мира. «…Обида тоже душу выжигает, тоску и болезни притягивает…» - Вот и всё. Я простила, а с Богом сама разбирайся, - сказала Мира, бросая в могилу горсть земли. Она шла с кладбища, вдыхая весенний апрельский воздух. На деревьях набухли почки, вдоль дорожек пробивалась молодая трава. «Скоро придёт с работы Павел, нужно успеть приготовить ужин…» Мира увидела подъехавшее к воротам кладбища такси и поспешила к нему… Автор: Живые страницы. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Жили они в частном доме, на городской тополиной улице. Из года в год цвели здесь тополя, летел пух, стелился позёмкой, собирая у заборов и бордюров белые пушистые сугробы. А Семёновы мечтали о машине. Однажды прибежала Наталья из магазина, запыхавшись, бросила сумку. – Слав, там мужики жигуленок обсуждают. Продает квартирант Ведерниковых, инженер. Но денег нет ни у кого. А у нас же есть на книжке. Может возьмём? Пошли... Пошли, посмотришь. Наталья спешила, волновалась, переживала, что машину заберут, а Вячеслав спокойно допил свой чай, а потом медленно и вальяжно начал одеваться. – Да куда ты спешишь? Хорошую б не продавал. Значит, фигня какая-то. Тут спешить нельзя, подумать надо. – Так купят же! Там знаешь как Киселев уцепился, хоть денег и нет... – Ну, а без денег кто ему продаст? Не спеши... Также медленно шел Вячеслав и к магазину, а Наталья забегала вперёд, ждала. У деревьев и заборов лежал тополиный пух. На небольшой площади перед магазином стоял автомобиль "Жигули", темно-красный, вполне себе хороший. Лишь слегка в этом самом тополиной пуху. У Натальи опять зашелся дух, как и первый раз, когда увидела она его. Неужели этот автомобиль вскоре будет стоять у них во дворе? Вот бы.... Только б муж решился! Возле автомобиля расхаживал инженер – мужчина неместный, а рядом с ним ещё трое знакомых мужиков. Они беседовали. – Здрасьте, а посмотреть машину можно, раз продаете? – Наталья бойко начала первая. – Смотрите, пока не сговорились... Коли сразу заплатите, вам отдам. А так уж вон почти продал... Вячеслав за руку поздоровался с мужиками, хозяин ему показывал авто. – Ну, и почём? – Шесть прошу. "Волгу" хочу себе взять. Уж почти взял... – "Волга" – это хорошо..., – Вячеслав столько лет откладывал деньги. они были, Теперь просто жалко было лишиться своей мечты именно о "Волге". – А за пять? – Нее, за пять не отдам. У меня ее и за шесть с руками оторвут. Вячеслав долго ходил вокруг машины, заглядывал в капот, в салон... – Слав..., – Наталье уговаривать при всех было неловко, поэтому она просто смотрела умоляюще. Вячеслав отводил от жены глаза. Чего она понимает? Женщина! – Да не стоит она шести, уступи... – Ну, рублей триста скину и все, – сдался инженер, – Мне просто деньги нужны срочно. Наталья была ни жива ни мертва! Так понравился ей жигуль! И цвет, и ухоженность, и салон уютненький! – Ну, Слав... – Не уступите, значит? – Нет, вот, хоть и в рассрочку, но берет у меня человек за шесть, – инженер махнул на Серёгу Киселева. Вячеслав Киселева не уважал, когда-то они работали на одной фабрике. Мужик, Киселев, сильный, осанистый, но какой-то уж очень шебутной. Денег у него вечно не водилось, а, вишь ты, надумал машину брать ... – Ну и пусть берет, а я погожу, – Вячеслав как-то показательно стряхнул тополиный пух с дворников на стеклах автомобиля, развернулся и пошел к своему дому. А следом поплелась и Наталья... Нерешительность мужа она уж давно знала. Догадывалась, что так и на этот раз будет, но все равно было досадно очень. С превеликим трудом, хитрыми подходами и постоянными ее уговорами они покупали все, что было у них в доме. Вячеслав поворчал еще, убеждая, не столько жену, сколь сам себя, что прав. А на следующий день Серега Киселев лихо промчался на том самом красном жигуленке мимо их окон. Наталья лишь вздохнула, а Вячеслав сделал вид, что не заметил. Убирая двор, проговорил: – Хорошо, что нет у нас машины. И навес бы не спас, пух везде. – Так ведь сарай есть, типа – гараж, – говорила Наталья. – Ага, а куда я мотоблок дену, подумала? Да и инструмент, ящики твои... И оба соглашались с тем, что это хорошо, что машины нет. Так было спокойнее жить. Подрастали сыновья, шло время. А Семеновы все мечтали о машине, откладывая с каждой зарплаты по чуть-чуть, экономя, оставаясь без желанного летнего отдыха, без покупки необходимого. Своими силами ремонтировал Вячеслав дом, тратясь, только тогда, когда уж без этого и вовсе невозможно. Как-то совсем неожиданно грянула перестройка. Инфляция, как акула, заглотила все сбережения. Семёновым из сберегательного банка пришло странное письмо. В толстом большом конверте были какие -то непонятные бумаги, счета и длинное письмо. Объясняли, что их вклад пока заморожен, просили не беспокоиться, обещали вскоре все вернуть, отдать и восполнить... Но когда деньги выдали, их хватило лишь на новый пылесос. Только когда пылесос привезли домой, Наталья подумала, что, как в насмешку, он, как тот жигуленок – темно-красный. И теперь каждый раз, начиная пылесосить, она вспоминала о потерянной машине. Вячеславу об этом своем сравнении никогда не говорила, но, наверняка, и он это приметил. Им обоим было тогда немного за сорок. Об автомобиле они вообще больше не говорили. Жили дальше. Сыновья подросли. Старший отслужил, да и остался в войсках по контракту. Там и судьбу свою нашел – женщину с ребенком. Погоревали, но познакомившись, полюбили, обвыкли. Раз в год приезжали они на поезде к родителям, привозя уже двоих своих девочек. В материальной помощи не нуждались. Наоборот, сын, приезжая, оставлял родителям немного денег. Младший уехал учиться в Минск, а потом сам нашел там работу с общежитием. Там ему нравилось, возвращаться не хотел. Вскоре уже купил автомобиль, потому что занимался автомобилями по работе. Вячеслав удивлялся переменам времени – как так? Они всю жизнь копили, а сын молодой ещё, а уже с авто... Сын говорил что-то о валюте, о кредитах, о коммерции. Жизнь так круто изменилась, разобраться было трудно. Они опять начали копить деньги. Банкам они больше не доверяли. Теперь деньги копились в третьем томике Толстого. Книги стояли в стенке, на видном месте, но только они вдвоем знали, что в одной из них – копится приличная сумма. Они пересчитывали ее зарплатными вечерами, докладывали ещё, писали цифры на бумажке, лежащей там же. Эта сумма росла, грела, дарила надежду на будущее. В стране многое изменилось, уже разъезжали по дорогам импортные автомобили, появилась мобильная связь и компьютеры. И в конце концов однажды Вячеслав опять заговорил об автомобиле. Мечта замаячила вновь. Однажды весной младший сын приехал на автомобиле Опель. – Пап, бери машину. А я себе другой пригоню,– предлагал он. Знал, как давно мечтают родители об авто, – Если не хватит денег, берите в рассрочку... Я помогу с оформлением. – Слаав..., – умоляюще смотрела Наталья. – Нет, вот уж накопим... Тише едешь, дальше будешь. Кредит или даже рассрочка представлялись некой кабалой, которая, как удавка на шее, обязательно когда-нибудь придушит. – Как вы, молодые, покупаете то, на что зарабатывать нужно годами? Вот скажи мне – как? – спрашивал у сына Вячеслав. – Пап, вы же всю свою жизнь работали, ежедневно работали. У вас совсем не оставалось времени, чтобы зарабатывать деньги... Понять это было трудно. А ещё Вячеслав так привык мечтать о машине, что сейчас начал бояться конца мечты. Казалось, что как только мечты не будет, так и жить будет незачем. Откладываемые деньги стали способом вести счет дням жизни. Миллиарды мелких тополиных семян, снабженных пушистыми парашютами, из года в год заволакивали их улицу, а они все мечтали о машине. Они уже давно стали дедом и бабкой, уже подросли внучата, уже оба сына давно имели автомобили и предлагали помощь в покупке авто родителям, но они все откладывали и откладывали деньги с зарплат и пенсий. Это стало привычкой. Это было необходимостью, это делало жизнь надёжней, защищённей. Они прилагали все силы к накоплению денег, уже и не преследуя при этом определенной цели. Деньги – хороший слуга, но плохой хозяин. На шестьдесят третьем году жизни Вячеслав попал с сердечным приступом в больницу и скоропостижно скончался. С сыновьями насчёт оставшихся накоплений Наталья советовалась, но они предложили тратить их по ее усмотрению. После похорон минуло два года. И сердце притерпелось, привыкло к утрате и как-то успокоилось. Нужно было жить дальше. Дети приезжали редко. Всё у них дела. Да и внуков уже не оставляли. То лагерь, то соревнования, то морской семейный отдых. В доме стало совсем одиноко. А может это внутри себя стало зябко, сердце обессилело от одиночества. – Вот, Слав, так и не осуществилась мечта наша, твоя мечта. Так и не было у нас с тобой машины. А деньги так и лежат, докладываю, – Наталья сидела у могилы мужа, – Нерешительный ты. Я б уж, на твоём месте... И тут Наталья вдруг подумала, что вот как раз сейчас она и есть на его месте. У нее есть деньги, и она сама себе хозяйка. Так почему бы... Нет! Как она одна-то? Но мысль зацепилась, повисла и нет-нет, да и всплывала постепенно превращаясь в осознанное желание. Это раньше редкая баба садилась за руль, а теперь... Ей всего шестьдесят, всего ... Она сорвала объявление о водительских курсах, она позвонила, сдала на права быстрее, чем сделали это молодые сокурсники. А потом ещё долго договаривалась с инструкторами о дополнительных занятиях. – Мам, ты серьезно? – уточнил младший, когда попросила она его помочь в приобретении автомобиля, – Вы столько лет вдвоем не могли решится, а тут – ты одна. – Мы наконец-то договорились, Коль. Вскоре в томике Толстого и на всех счетах стало непривычно пусто. Но у нее во дворе стоял белый Фольксваген 2004 года. Как раз в цвет летящего с ветвей тополиного пуха. – Мам, проедешь? – Нет, он же пыльный. Сначала помою. Ещё долго Наталья намывала автомобиль. Ещё дольше не могла решиться сесть за руль. Сначала ездила туда-сюда по двору, и лишь через неделю с осторожностью первый раз вырулила за ворота. Утёрла рукавом лоб и, вскинув руки, не торопясь заколола волосы на затылке. – Ну, что, Слава, – она оглянулась на пустое сиденье рядом, – Прокатимся? Осторожно, объезжая кочки, она поехала по дороге. Цветущие тополя рассеивали свое белоснежное потомство, пух летел в лобовое стекло. И этот пух совсем не мешал. Это был первый и самый важный путь, который должна была она проделать на автомобиле. Наталья ехала на кладбище к мужу. Пусть увидит – сбылась его мечта. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Много лет назад Надина мама проводила отчима в армию и дала клятву, что дождется, потому что любила. Но через год забеременела от другого. И не потому, что разлюбила Павла, а потому что совершила по молодости лет глупость. Когда Павел вернулся домой, у Валентины уже была дочка Надя. Но мужа не было. Четыре года Павел искал себе пару, но так ни на ком и не женился. А потом прошла обида на Валю, и они сошлись. Кроме Надежды в семье родилось еще двое детей. Валентина до такой степени была благодарна Павлу за то, что простил ее неверность, что во всем безропотно слушалась. Павел любил Валентину. А вот дочку ее – Надю – не мог принять. Может потому что напоминала девочка о неверности его любимой. Одним словом, падчерица всегда была на втором плане после его родных детей. В семнадцать лет отчим отправил девочку в город, наказав утроиться на обувную фабрику и зарабатывать себе на жизнь самостоятельно. Через год Надя вышла замуж, забеременела, родила дочку. Но жизни не было, молодой муж загулял и вскоре бросил Надю. Ей пришлось ехать домой, просить помощи у родителей, но отчим указал на порог, сказав, что самой надо было думать. Надежда попросила хоть немного денег на первое время, но Павел категорично отказал. Мать виновато опустила голову, показав на младших детей, которых надо было кормить, обувать, учить. Но надо сказать, было это давно, еще в советское время, и обучение было бесплатным. Но, видимо, родители для красного словца так выразились. В общем, уехала Надя ни с чем. Три года она жила очень скромно, порой впроголодь, бывший муж вообще исчез и от него помощи не было. Но думала она об одном: лишь бы дочка была накормлена и одета. И как только жизнь немного наладилась, решила оставить фабрику и пойти учиться в строительный техникум. Первый год было очень трудно, и она решила еще раз попросить денег у родителей. Ей надо было на первое время немного денег хотя бы на продукты. Но отчим не дал и этой суммы, сказав, что надо своих детей учить – младшую сестру и брата. Мать снова поддержала мужа. Надя вытянула свою учебу, получила диплом, устроилась в строительную организацию. Она оказалась толковым работником и вскоре ее назначили начальником отдела. Здесь же, на предприятии, встретила будущего мужа. Родила сына и в достатке прожила двадцать пять счастливых лет. Недавно муж умер, и Надя осталась в трехкомнатной квартире одна. Дочка получила высшее образование, замужем и живет отдельно. Сын уехал учиться в Питер. Последний раз она видела отчима десять лет назад, когда ездила на похороны матери. Он был убит горем и даже не замечал Надю. Из маминых вещей Надя ничего не взяла. Да ей бы и не дали. Младшие брат и сестра ходили следом, распределяя, кому и какая посуда достанется. Надежда взяла из семейного альбома несколько фотографий, с тем и уехала. Увидеть отчима, просящим у магазина милостыню, Надежда никак не ожидала. Она думала, что он так и живет в селе в своем доме или у кого-то из детей, ведь он так старался, так работал ради детей. Ради своих родных сына и дочери. Она могла бы пройти. Но давно уже от сердца отлегло. Да и любил он все-таки Валентину – Надину маму. Любил сильно. А то, что ее, Надю, не смог принять, так Бог ему судья. Не выдержала, заговорила с ним. - Здравствуйте, Павел Иванович. Старик стал внимательно всматриваться в Надино лицо, потом губы его задрожали, глаза затуманились: - Надя?! – Воскликнул он, еще не веря, что перед ним его падчерица. Она кивнула. - Родненькая ты моя, - тихо выдохнул старик, - Наденька, как же я давно тебя не видел! Как ты на маму стала похожа! Надежда узнала, что дом давно продан и что отчим жил сначала у сына, а когда Сергей развелся и привел новую жену, то отцу места в квартире не нашлось. Поэтому приходит иногда, ненадолго, а в основном живет у такого же одинокого старика. Дочка удачно вышла замуж и живет в другом регионе. И хотя дом у нее полная чаша, постоянно говорит, что денег нет. Павел Иванович тяжело вздохнул, видно было, что переживает о детях, заглушая обиду выпивкой. Он давно понял, что никому из них не нужен: ни детям, ни внукам. - Наденька, ты как? Как дочка, как сын? - Взрослые давно, у меня уже внуки. - Она посмотрела ему в глаза и сказала: - Пойдемте! - Потянула его за рукав старой куртки. - Да что ты, Наденька, я уж тут лучше… - Я тут рядом живу, - сказала она и повела старика к себе. Женщина привела отчима домой, и когда он умылся, пригласила за стол. Старик стеснялся, даже был напуган новой обстановкой. От изобилия продуктов совсем растерялся. - Вы ешьте, вот всё, что поставлено, всё это вам. – Сказала хозяйка. Он неуверенно начал есть, а потом вдруг отложил вилку и спросил виновато: - Наденька, а помнишь, я тебе денег не дал? - Не помню, Павел Иванович, - спокойно сказала Надежда, - вы ешьте, мы еще с вами чай будем пить. - Ну как же? – удивился старик, - ты тогда с дочкой приезжала, говорила, что на учебу деньги нужны... Надежда снова отрицательно покачала головой: - Не помню. Отчим опустил глаза. И тут она резко встала и ушла в другую комнату. - Вот, - сказала она, вернувшись, и положив на стол альбом с фотографиями, - смотрите Павел Иванович. На фотографии был молодой отчим с пятилетней Надей на руках. А Надя держала в руках коробку печенья. - Это же тебе тут пять лет! – На лице отчима впервые появилась улыбка. - У тебя как раз день рождения был. - Точно! А это печенье вы мне тогда подарили: оно было сделано в виде разных букв алфавита. - Неужто помнишь? – удивился отчим. - Помню, - улыбаясь, ответила Надежда. – Вот это я и помню. Старик заморгал глазами, стараясь не показывать слез. Впервые за долгое время он почувствовал себя в доме, где ему рады. А Надежда снова испытала то чувство радости от общих добрых воспоминаний, когда отчим подарил ей в детстве огромную коробку печенья и, подняв на руки, поцеловал ее как дочку. Как родную дочку. - Вот что, Павел Иванович, сегодня оставайтесь у меня. И скажите-ка мне адрес Сергея, а то ведь живем в одном городе, а годами не видимся. Старик расстроился, видно понял, к чему это. – Не надо, Надюша, лишнее, это. Не проси. Ну зачем я им, старая развалина, со мной одни неудобства… - Ну какие же неудобства, деньги-то за дом, поди, разделили Сергей с Еленой. - Не знаю, то мне неведомо, как уж они там поделили. *** Надежда еще работала, поэтому утром, оставив отчима у себя, попросила не уходить, и дождаться вечером ее прихода. А после работы заехала по адресу, который дал отчим. Она помнила брата еще подростком, и уже тогда особых родственных чувств он не испытывал, поэтому Надежда и не стремилась найти его. А в этот раз необходимость заставила. Сергей за эти годы немного располнел. На его круглом лице застыл вопрос, когда увидел Надежду. - Узнаешь? - А-ааа, Надежда… как нашла нас? - Разговор есть. – И она прошла в квартиру. - Скажи-ка мне, братец, а почему это отец по улицам бродит, как нищий? - Видела его? Видела значит? Достал он уже, то придет, то уйдет… - А почему же он уходит? - На их голоса вышла из комнаты молодая женщина в цветном халате. Надежда, поздоровавшись, познакомилась и продолжала допытываться. - Ну так почему отца выгоняешь? - Я не выгонял! Он сам уходит, нравится ему так… - С чего это ради? Ему может вовсе не нравится, да деваться некуда, дом ведь продан. Отец мог спокойно доживать в собственном доме. А вы с Еленой быстро продали, а отцу теперь жить негде… - Ну вот же, пусть живет, - Сергей взмахом руки показал на квартиру. – Или можешь себе его забрать, если такая сердобольная… - Нет уж, спасибо, - ответила Надежда. – Но есть у меня вопрос. По поводу наследства. Сергей брови нахмурил. – Какого наследства? - Вы с Еленой деньги на двоих разделили, а меня не известили… - Так ты же с нами не жила… тебя сколь лет не было… - Этот дом мой отчим и моя мать своими руками построили, и я такая же наследница, как и вы. Поэтому выбирай: или за дом делиться вам придется, или устраивай отца, чтобы он на улице милостыню не просил… - Так пусть живет! Молодая хозяйка недовольно посмотрела на Надежду. – Что это вы распоряжаетесь? Он уже в таком возрасте, что за ним ухаживать надо, а нам некогда… есть соответствующее заведение, можно оформить… - Милочка, вот когда коснется твоих родителей, тогда и будешь указания давать, а сейчас мы с Сергеем решаем вопрос о нашем отце. - Ладно, - Сергей, разволновавшись, поправил пятерней русые волосы, - на самом деле, дом мы не продали. Не успели продать. Просто в прошлом году покупателя не нашлось, а дешево продавать Ленка отговорила… пустили мы квартирантов… - Молодцы, наследнички, - опешила Надежда, - обтяпали дело со всех сторон, а отцу и не сказали. А ведь он думает, что дом продан… - Так если узнает, что не продан, пешком туда пойдет… - А зачем пешком? На машине отвезу. - Зачем? Чего ты добиваешься? – закричал Сергей. - Я хочу, чтобы мой отчим свой век в родном гнезде доживал… когда договор аренды заканчивается? - Через месяц. Но мы пообещали продлить. - Откажи. Прямо сейчас звони и откажи. Деньги еще не брал наперед? - Нет. - Ну вот и хорошо. Отец вернется в законное жилье. А ты, - она посмотрела на молодую жену Сергея, - остаешься хозяйничать в своей квартире со своей второй половиной. Сергей созвонился с сестрой Еленой, и она минут десять просто кричала в трубку, что Надьке нечего совать свой нос в их дела. Но узнав, что Надежда настроена серьезно, и что тоже имеет права на дом, согласилась. Привезли Павла Ивановича через месяц в родное село. И он, увидев родные стены, прислонился к ним и стоял так, не оборачиваясь. Может даже плакал, но никто этого не видел. Надежда нашла бригаду для косметического ремонта. А еще крышу отремонтировали, а то протекала, остальное, по мелочи, вместе с бригадой доделывали. Сергей сокрушался, как много денег ушло, хотя значительную часть потратила Надежда. - Дочка, прости меня, - просил Павел Иванович, когда она уезжала. - Живите и ни о чем не думайте, - попросила Надежда, - и звоните, если помощь нужна будет. Павел Иванович подошел ближе, потянулся к ней и шепотом сказал: - Как бы мне дом на тебя оформить, я пока в силе, всё на тебя подпишу, всё по новой сделаю… ты одна распоряжайся… Надежда усмехнулась. – Пал Иваныч, так ведь трое нас, на троих надо делить… - Вот ты и раздели потом на свое усмотрение, я ведь знаю, ты все по совести сделаешь… - Нет уж, Павел Иванович, не возьму я на себя такой груз, потому как знаю свою сестру и брата. Если хотите, то на троих завещайте. И он с радостью согласился. Елена так ни разу и не приехала, но постоянно созванивалась с братом и жаловалась, что Надька облапошила их, подкатила к их отцу и завладела третьей частью. Сергей, избавившись от заботы об отце, даже радовался, что теперь родитель живёт в своем старом доме, поэтому отмахивался от сестры. *** Павел Иванович прожил в свое доме четыре года. Не так уж и много, но для него эти годы оказались самыми спокойными. Ходил на могилку супруги, потихоньку копался в огороде, созванивался с Надеждой. А когда занемог, именно Надежда увезла его в больницу. Чуть легче стало, отпросился домой. И через три дня умер. Надежда вышла во двор на пять минут, а вернулась… он так и сидел на диване, а в руках фотография его жены Валентины. Надя не зря побеспокоилась о своей доле. Отчима похоронили, и на том его родные дети так всё и оставили. Кроме дома. Торопились скорей продать и всё надеялись, что Надя отдаст им свою долю. - Не надейтесь, - сказала она, - у меня тоже дети и внуки. Но на самом деле дети у нее были хорошо устроены, и не нуждались в этой небольшой сумме. Полученные деньги она почти все потратила на оградку и памятник родителям. А потом еще поминки делала. Она уже вышла на пенсию, но еще за рулем, и иногда приезжает проведать родителей – убрать траву, положить цветы. Она часто думала о том, почему не прошла тогда мимо, почему привела отчима домой, почему ввязалась в это дело, окончательно разойдясь с братом и сестрой по матери. Могла ведь спокойно жить и не касаться их, тем более, что любви ей почти не досталось, вся любовь ушла к младшим. А потом поняла. Сначала поняла, что на отчима она всегда обижалась меньше. Почти не обижалась, все-таки он просто отчим. А вот мать… ведь она смирилась с таким отношением к ней, полностью переключилась на младших в угоду мужу. И еще она понимала отчима, потому что сама пережила предательство. Тогда, по молодости, когда она сидела с грудным ребенком, муж загулял и бросил ее. Он даже ничем не помогал, скрываясь от алиментов. И это предательство – это так больно… наверное, отчим тоже что-то подобное испытал, когда Валентина не дождалась его из армии. И все-таки он любил свою Валю. Не смог жениться на другой, женился на Валентине. И любил всю жизнь. Вот только Надежду не смог полюбить. Хотя нет, скорей всего, полюбил, но слишком поздно. Она боялась, что ее второй муж Михаил, с которым прожила четверть века, не примет ее дочку от первого брака. Но Михаил полюбил их обеих, как одно целое. И никогда её дочь не ощущала себя одинокой, как когда-то Надежда. И за это она всегда была благодарна мужу. Три года за ним ухаживала, когда болел, и готова была сидеть с ним бесконечно… но чуда не случилось. В конце лета обещали приехать дети, привезти внуков, и Надежда от одной мысли, что встретится с ними, чувствовала прилив сил, хотелось петь от радости. Они ее семья, и пусть на расстоянии, но они любят и чувствуют друг друга. А ей больше ничего и не надо. Обделённая любовью родительской, у самой Надежды этой любви – нерастраченное море. Хватит и на правнуков. Автор: Татьяна Викторова.