В гостях у белки

Счастье человеческое У Ивана умерла жена — Онюшка. В одночасье. Утром не встала завтрак подать. Он потихонечку сам собрал да на работу ушёл, а в обед, придя домой, увидел жену в той же позе на кровати, что и утром: руки под щекой лодочкой сложены, ноги подогнуты, и вроде спит, тихо да мирненько. Подошёл, потрогал, а она, матушка, окоченевшая. Так и рухнул мужик подле кровати, и выл, и рычал, как дворовый пёс. Потом пришли соседи, похороны, поминки, и нет его Онюшки, с которой двадцать лет отмыкали. Разно жили, больше хорошо, да и по-всякому бывало. А без неё тоска лютая. Вечером домой Иван плетётся, а дом на него пустыми зенками изумлённо глядит. Пока печь топит, скот управит, есть и расхочется. Молоко с хлебом похлебает, чайку хлебнёт и к телевизору. А там судьбы людские, чужие, немного забудется Иван и спать. А во снах Онюшка, живая, желанная. Проснётся, а подушка рядом пустая, и только лунный свет по половицам скользит. Тошно мужику, тошнёхонько. Друзья советуют: присватайся к какой-нибудь разведёнке! Нет у Ивана желания чужих в дом приводить, где всё об его Онюшке напоминает. Вот жили же, мыкались, детей Бог не дал. Скотина и кошки тоже по хозяйке тоскуют. Как жить дальше? А тут новогодние праздники надвигаются, радости никакой. Лежал как-то Иван на своей вдовой постели да придумал: а не забрать ли мне к себе тёщу вместе с Лидушкой, увечной сестрой Они? Ту ещё в младенчестве пьяный отец изувечил, уронив с крыльца. Так она и живёт возле матери, хроменькая и кособокая. Замуж так и не вышла, лет-то уже за тридцать. Ещё с ними старший брат с многочисленным семейством живёт, загоняли бабку с тёткой, те уж места себе не находят. - А что? - думает Иван. - Родные они мне через Онюшку, и в доме жилым запахнет. Мне полегче будет и им поспокойней. Позвал. Согласились. Пришли, зажили. Иван с работы идёт - в окнах свет горит, скотина сытая, дом натоплен, щи да каша в печи томятся. Всё, как у людей. Лида по дому челноком снуёт, ну точь-в-точь Оня. И голос похож, и лицом в неё. Иван иной раз и забудет, что Онюшки нет, а иной раз и окликнет Лиду Онюшкой. Та лишь улыбнётся, дело-то житейское. А по селу слухи поползли. Иван ещё ни слухом, ни духом, а его уже женили. Мужики подмигивают, бабы вслед шепчутся: что, мол, лучше не было? А и не было! Да и не искал, привык к Лидушке. Увечья не замечает, так однажды утром и проснулись мужем и женой. Тёща - человек понятливый, говорит: - Живите, живите вы. Оню не вернёшь, а жить надо. Вот и живут. Лида добрая, мягкая, куда Оне до неё. Оня вспыльчивая была, правда, отходчивая. Оня - Лида, Лида - Оня, вроде как одно. И успокоился мужик. Мужик, он как кот: диван помягче, кусок послаще, печь пожарче - вот и счастлив. А когда Лида призналась, что скоро отцом его сделает, Иван чуть с ума от счастья не сошёл. Поздновато, конечно, в сорок-то лет, но и радостно - будет на земле род его продолжаться. Лида ходила тяжело, больно было смотреть, как скручивает бедолагу токсикоз. Как ходит она с огромным животом, переваливаясь, как гусыня, с боку на бок. Лицом подурнела, ноги, как брёвна. А Иван не налюбуется. С работы придёт, живот её поглаживает, ухом припадает, ну молодожён да и только. Тёща смеётся, Лида смущается, а Иван радуется. До срока Лиду в роддом определили, вроде двойню предположили, да и возраст у роженицы великоват. Наступил долгожданный час, Лида разродилась сама, без кесарева. Двух девочек и пацанёнка выродила. Весь район гудел, вся деревня неделю пила, одних подарков целый Камаз привезли - всё, от распашонок до колясок. В газету сфотографировали, медсестру приставили. Суматоха! Радостная, счастливая суматоха. Иван слёз счастливых не скрывает, такого подарка он даже у Бога не просил, так ведь тот сам догадался, осчастливил мужика. Спешит Иван с работы, в детский писк, в запах пелёнок, к жене своей дорогой, к тёще золотой. Уж больно ему детишек купать нравится. Огромными своими лапищами он держит розовое тельце сына, и нет человека счастливее его. Вот оно, счастье человеческое, настигло мужика и накрыло его с головой. Автор Елена Дуденкова

Не успели моей свекровью стать, а уже строить пытаетесь? – возмутилась Евгения..

Все началось с домика у оврага. Домик был старенький, с покосившейся калиткой. Жила в нем бабка Авдотья, тихая, нелюдимая. Жила себе и жила, а потом тихо и ушла, словно свечка догорела. Родни у нее не нашлось, и дом выставили на продажу. Мы-то думали, кто ж его купит, развалюху эту? Проще новый построить. А в начале мая, когда яблони только-только подернулись розовой дымкой, подкатила к этому домику машина городская, блестящая. И вышла из нее женщина. Невысокая, тоненькая, как тростиночка. Волосы светлые в узел на затылке собраны, а глаза - огромные, испуганные, как у птенца, что из гнезда выпал. В руках сумочка крохотная, а на ногах туфельки, в которых только по паркету ходить. Глянула я на нее и сердце сжалось - пропадет ведь в деревне, съест ее наш быт с потрохами. Пришла она ко мне в медпункт через пару дней. Руку, говорит, о гвоздь ржавый поцарапала. Смотрю на ее руки - белые, тонкие, пальчики как у пианистки. Ни одной мозоли, ни одной царапинки от земли. И вот на этой-то белой коже - алый росчерк. Обработала я ей ранку, зеленкой помазала, пластырем заклеила. - Как же вас звать-то, милая? - спрашиваю. - Марина, - отвечает тихо. - Марина Викторовна. Я дом бабки Авдотьи купила. - Да что вы, - ахнула я. - На свою голову, стало быть... Он же дышит на ладан. А она плечами пожала, и такая тоска в ее глазах мелькнула, что я осеклась. - Мне, - говорит, - тишины хотелось, Валентина Семёновна. Чтобы только птицы пели да ветер в деревьях шумел. В городе я... устала очень. И я поняла. Не от хорошей жизни люди из города в такую глушь бегут. Это душа у человека так выгорела, что ей уже не огни рекламные нужны, а тихий шелест деревьев за окном. Посидели мы с ней. Я ей чаю налила с чабрецом, а она сидела, грея свои тонкие пальцы о граненый стакан, и смотрела в окно, где старая липа качала своими ветвями. И вот тут-то и началась ее главная «покупка на свою голову». А звали эту «покупку» дед Прохор. Жил он через забор от домика Авдотьи. Брат он ей какой-то троюродный, что ли, приходился. Мужик сухой, жилистый, как корень старого дуба. Взгляд колючий, из-под седых бровей так и сверлит. И молчун страшный. За все годы я от него и десяти слов не слышала. Давление приду измерить - молчит. Справку какую надо - молчит. Только головой кивнет, и всё. И вот этот Прохор почему-то решил, что раз Авдотьи не стало, то и огород ее, и яблоня старая, что на самой меже росла, - теперь его по праву. Он еще при Авдотье через ее участок к речке напрямик хаживал, а та не спорила. А тут - городская. Пигалица. Что она ему сделает? И повадился он ходить. Утром выйдет Марина на крыльцо с чашкой кофе, а там дед Прохор с удочками, почти по ее грядкам с морковкой чешет. Она ему слово - он ноль внимания. Будто она - пустое место. Она калитку на засов, так он через плетень перелезет. Плетень у нее хлипкий был, так он его в трех местах проломил. Прибежит ко мне Марина, глаза на мокром месте. - Валентина Семёновна, что мне делать? Он же как танк прет! Я ему и по-хорошему, и по-плохому. Он смотрит на меня, как на букашку, и молча идет дальше. Я полицию вызову! - Ох, деточка, - вздыхаю я. - Какая полиция? Участковый наш раз в месяц приезжает, бумажки подписать. Тут по-другому надо. Сердцем надо. А как тут сердцем, когда война в самом разгаре? Он ей тропинку вытоптал посреди пионов, что она с такой любовью из города привезла. Она ему, в сердцах, тропинку эту перекопала и бархатцев насажала. На следующее утро глядь - все ее бархатцы выдернуты и аккуратной кучкой на крыльце сложены. И так до самой осени. Вся деревня за ними наблюдала, как за сериалом. Кульминация наступила в сентябре, когда яблоки на той самой старой яблоне созрели. Яблоки были - чудо. Белый налив, сладкие, сочные, на солнце прозрачные. И вот, значит, полез дед Прохор с ведром на половину яблони, что на его сторону ветки свесила. А Марина выскочила. - Это моя яблоня! - кричит. - В моих документах на участок значится! Прохор молча глянул на нее сверху вниз, сплюнул и продолжил рвать. У Марины от обиды аж руки затряслись. Схватила она палку и давай по стволу колотить. Не сильно, так, для острастки. Прохор с ветки как глянет на нее! Глаза полыхнули синим огнем. Я думала - убьет. А он молча слез, ведро с яблоками на землю поставил, повернулся и ушел в дом. И дверью так хлопнул, что у меня в медпункте стекла зазвенели. И наступила тишина. Страшная такая тишина, знаете, как перед грозой. Прохор перестал ходить через ее огород. Вообще из дома выходить перестал. Марина сначала обрадовалась, а потом и ей не по себе стало. День его не видать, два... На третий она не выдержала, прибежала ко мне. - Семёновна, я боюсь! Вдруг с ним что? Может, помер он там, а я виновата буду? - Ну, пойдем, посмотрим, - говорю. Подходим к его дому. Дверь заперта, в окнах темно. Стучим - тишина. Только пес его, старый Филя, у калитки лежит, нос в лапы спрятал и скулит тихонько. Сердце у меня в пятки ушло. - Прохор! - кричу. - Открой! Это Семёновна, фельдшер! Тихо. - Ломать надо, - говорит Марина решительно. - Я за мужиками сбегаю. Но тут слышим - за дверью шарканье и кашель. Глухой такой, надсадный. Замок щелкнул. Дверь приоткрылась, и на пороге показался Прохор. Ох, милые мои, что это был за вид! Бледный, как полотно, на ногах еле стоит, щеки ввалились, а глаза горят лихорадочным огнем. - Чего надо? - хрипит. - Давление померить, - говорю строго и прохожу в дом, Марину за собой тащу. А в доме - холод собачий, печка не топлена. На столе краюха хлеба засохшая и кружка с водой. Я к нему с тонометром, а он отмахивается. - Уйди, - говорит. - Не надо мне ничего. Но я его не слушала. Усадила на табуретку, рукав засучила. Батюшки! Давление под двести, а температура под сорок. Воспаление легких, да запущенное. Он, видать, уже несколько дней так маялся, гордый, за помощью не шел. - Так, - говорю, - Марина, держи список, бегом ко мне в медпункт за уколами. А ты, - это я уже Прохору, - ложись. И без разговоров. Марина улетела, как на крыльях. А я Прохора в постель уложила, растерла его, одеялом укрыла. Он лежит, молчит, только смотрит в потолок. А я вижу, как по небритой щеке слеза скатилась. Одна, скупая, мужская. Вернулась Марина. В одной руке - лекарства, в другой - пакет. - Я бульон куриный сварю, горячий, - шепчет. Поставила на стол, и по избе поплыл такой теплый, домашний дух, что, кажется, и стены старые вздохнули с облегчением. И вот с этого бульона все и началось. Марина ухаживала за ним, как за родным. Три раза в день уколы делала, хотя у самой руки от страха тряслись. Поила его отварами из моих трав. Супы варила, каши. Печку топила. Филю его кормила. А Прохор лежал и молчал. Только смотрел на нее своими выцветшими глазами. Как-то захожу их проведать. Сидит Марина у его кровати на табуреточке и читает ему вслух. Книжку какую-то старую, зачитанную. А он лежит, глаза прикрыл и слушает. И лицо у него такое умиротворенное, какого я у него отродясь не видела. Через две недели Прохор поднялся. Худой, слабый, но уже без лихорадки. Вышел на крыльцо, сел на завалинку. Солнышко осеннее, ласковое, греет. Вышла и Марина. Встала рядом. Помолчали. А потом он поднял на нее глаза и сказал. Тихо, так просто как выдохнул: - Спасибо тебе, дочка. И она заплакала. Не от обиды, а от какого-то тихого, светлого счастья. С тех пор их будто подменили. Нет, они не стали болтать без умолку. Но теперь в их молчании была не вражда, а понимание. Он ей плетень починил. Она ему пироги с яблоками носила, с той самой яблони. Вечерами сидели на крыльце, каждый на своем, и пили чай. И им не нужно было слов. А однажды я увидела, как он учил ее косу точить. Стоял за ее спиной, обхватив своими сухими, темными руками ее тонкие белые пальцы, и показывал, как правильно вести бруском по лезвию. И было в этой картине столько нежности, столько тихого, обретенного родства, что у меня у самой глаза стали на мокром месте. Вот и выходит, что купила Марина не дом на свою голову, а соседа. Ворчливого, упрямого, но с душой, которая просто зачерствела от одиночества. А растопить ее смог простой куриный бульон да теплое слово. Ваша Валентина Семёновна. Записки сельского фельдшера

Успеть долюбить..

Дружеский бартер Марусю свою я люблю до окоченения, и причин тому несколько. Ну, во-первых, она мне «несколько сродни» — дочь, одним словом. Во-вторых, она ослепительная красавица (это — в мать). В-третьих, несмотря на довольно юный возраст (недавно ей исполнилось шесть), она умна и рассудительна (это — в деда, моего папу). В-четвёртых, она существо преданное семье, друзьям и вообще Человечеству (это, кажется, в меня). И у такой вот Маруси, естественно, есть лучшая подруга, с которой они ещё с яслей «и хлеба горбушку — и ту пополам». Друга моей дочери зовут Аполлинария — Поля, короче говоря. Мне она тоже нравится. И, если бы она не была уже занята моей дочерью, я бы сам с нею дружил. И причин этому несколько. Во-первых, Аполлинария — одинокая дочь при одинокой матери. И мне её жаль, потому что, куда подевался мужчина из их дома, про то не ведаю. Во-вторых, похожа Поля на маленькую такую вот старушечку, чертовски рассудительную и вежливую. Но вежливость её не навязчива и не показушна, а идёт из самого её немудрящего естества и от доброго сердца. И самое главное: она любит мою Машку по-настоящему. А это, знаете ли, аргумент, который перевешивает все остальные, даже если бы те были сугубо отрицательными. Полина часто бывает у нас в гостях. И тогда они с Марусей занимаются всякими женскими делами: обсуждают новые туалеты, виденные накануне в садике, переодевают кукол, рисуют, делятся новостями или просто сплетничают. Иногда бывают так увлечены, сидя на полу где-нибудь в сторонке, что решительно забывают про то, что в доме, кроме них, в этот момент ещё существуют и другие люди. А потому, даже в минуты самых смертельных откровений, не шепчутся (дети ведь вообще шептаться не умеют), а орут так, будто одна из них стоит на Северном полюсе нашей планеты, а другая — на Южном. Именно поэтому, а не потому что унизительно подслушивал, я и стал свидетелем такого вот интимного разговора однажды. Сидят, знаете ли, две дамы прямо на полу. Аполлинария вздыхает и сообщает: — Знаешь, Мань, я за маму всё больше и больше бояться начинаю. — Почему? Заболела она, что ли? — Да нет, кажется, но сидит и в окно смотрит. Или в телевизор, как в окно. В книгу — так же. Просто вид делает, а сама думает всё про что-то. Я уж ей говорю: «Мам, а мам! Давай в выходные обои, что ли, переклеим?». Она отвечает: «Обои?.. Хорошо, давай… А где?..». Говорю: «Да всё равно, где, хоть у тебя вон в комнате!..». Она опять долго-долго так молчит, а потом отвечает: «А зачем? Мне и так нормально… А больше — не для кого…». — Тогда точно — болеет, — Машка моя говорит. Дурочка же ещё. Но Полина возражает: — Нет, Марусичка! Это она потому, что у нас в доме мужчины нет. Мне баба Надя сказала, когда в воскресенье к нам приходила… — Муж-чи-ны… — тянет в изумлении Маруся. — Так и чего? У нас вот тоже нет, а мама не переживает. Только говорит: «Вот был бы мужик в доме, он кран бы давно уже починил…». Признаюсь, мне стало стыдно! Аполлинария жарко возразила: — Это как же нету-то? А папа твой — кто? Что ли не мужчина? Маня потрясена. И растеряна. Молчит. Потом робко так возражает: — Какой же он мужчина? Он — просто папа мой. Ну, и мамин муж. Тут я почти даже оскорбился. Полина, тем временем, продолжает: — Я вот о чём, Маш, подумала-то… А отдайте-ка вы нам своего папу хоть дня на два, ну, или на неделю там. Мама успокоится, и мы вам его вернём в целости и сохранности. Как его кормить, я уже знаю: тётя Оля, мама твоя, ему сырники жарит и бутерброды намазывает. А моя мама будет для него даже суп варить. Я мечтательно улыбнулся и сглотнул слюну. Маруся моя цепенеет от такого предложения. Аполлинария же, чтобы окончательно развеять колебания моей дочери, выкладывает самый сильный аргумент: — А за это мы с мамой вам обои переклеим, а то у вас в прихожей они уже грязные какие-то. Я опять стыжусь. Машка понимает, что подруга её во всём и кругом права, а потому, ещё чуть помедлив, ответствует: — Ладно… Только я его спрошу сначала, пойдёт ли… Но ты, Поличка, его не целуй, потому что он меня только целует и маму… иногда… Смущаюсь. — … и пусть он тебе на ночь сказки не рассказывает! А когда будете с ним выходить гулять, то ты мне звони, я тоже выходить буду, чтоб на него, единственного моего, хоть посмотреть… Олег Букач

Женское счастье Валентины заблудилось где-то на просторах необъятной страны. По молодости была у неё любовь неземная — парень из соседней деревни. Но после службы в армии он не вернулся в родное село, остался на чужбине, женился и выписал к себе родителей. Долгие годы никто не мог растопить сердце гордой красавицы. Но шесть лет назад односельчане заметили, что Валентина начала полнеть, а потом и живот появился. Женщина гордо ходила по улице, не обращая внимание на шёпот и пересуды за спиной. О том, кто отец будущего ребёнка, она не рассказала даже лучшим подругам. В положенное время родится парнишка, получивший имя Василий в честь отца Валентины. Кумушки с любопытством заглядывали в коляску, надеясь увидеть в младенце черты кого-нибудь из односельчан. Но парнишка с голубыми глазами и льняными волосёнками не был ни на кого похож. Тогда соседки решили, что Валентина прижила пацана от кого-то из райцентра, куда ездила в больницу, и успокоились. Паренёк рос шустрым, шебутным, но добрым и смышлёным. Валентина вышла на работу, и жизнь маленькой семьи потекла свои чередом. *** — Валентина, там твой байстрюк дерётся! — Ох! Васька, пострел, а ну в дом! — женщина бросила мотыгу, выбежала с огорода на улицу. Кучка пацанов валялась в дорожной пыли, раздавая тумаки друг другу. Валентина выдернула своего белобрысого Ваську, отвесила подзатыльник и потащила в дом. — Вот наказанье божье! Что ж тебе не живётся спокойно? Пятилетний мальчишка, набычившись, смотрит исподлобья, размазывая по грязному лицу слёзы и сопли. Он давно уже утвердил своё положение на улице. Пацаны перестали его дразнить, опасаясь хоть и маленьких, но крепких кулаков, а ещё какого-то отчаянного, обострённого чувства справедливости. Взрослые, видя, как старательно маленький Васёк помогает матери на огороде и по дому, перестали тыкать пальцами и осуждать Валентину. Но в этот раз причина драки была серьёзной: мальчишки кидали камни, прогоняя приблудного щенка. Малыш скулил, метался между деревьями, спотыкался и падал. И Васёк, не задумываясь, с кулаками кинулся на мучителей собаки. *** Проходят недели, месяцы, годы… — Валентина, там твой байстрюк быка выпустил. И не побоялся ведь! — Ох, Вася! Что ж ты натворил? Бычара полдеревни распугал. — Мама, ему же скучно одному. И опять нет покоя матери. — Валя, там Михалыч на речке Ваське твоему уши дерёт! — Николай, ты с ума сошёл? Отпусти ребёнка! — коршуном налетела на соседа женщина. — Твой байстрюк всю мою рыбу обратно в речку выпустил! — Мама, ей же больно. Она без воды погибнет, — парнишка смотрит на взрослых наивными голубыми глазами. Идёт Валентина домой из магазина. На краю посёлка стоит толпа, смотрят все на вершину дерева. Подняла женщина голову, а на самом верху сидит её Вася и ворон от птичьего гнезда отгоняет. Залез парнишка наверх, а слезть боится. Щенки, котята, сорока с перебитым крылом и даже зайчонок — кого только не находила Валентина в сарае на краю огорода. И всех Вася отмывал, кормил, лечил и выпускал или пристраивал по соседям. *** Летят годы, вот и в школу сын пошёл. — Валентина, тебя в школу вызывают. Там твой Васька опять что-то натворил. — Ох, лишенько! — женщина переоделась в новое платье, накинула чистый платок и пошла в школу. Восьмилетний мальчишка, набычившись, смотрит исподлобья, подозрительно шмыгая носом. — Петров, объясни мне и своей маме, почему ты подрался? — учительница смотрит поверх очков. — За дело, — пацан вспомнил, как испугалась Алёнка лягушонка, подкинутого одноклассниками в портфель. Девочка доставала учебники, и ей прямо на руку прыгнул маленький и холодный комочек. Аленка уронила на пол свои аккуратные тетрадки, рассыпала карандаши и ручки и отчаянно разрыдалась. Мальчишки рассмеялись, показывая на девочку пальцами: — Плакса! — Трусиха! Васёк, не задумываясь, отвесил пару подзатыльников дразнившим Алёнку пацанам и уже собирался закрепить преподанный урок тумаками, но тут вошла учительница. *** Мелькают месяцы, годы, подрастают ребята. Шум и крики на школьном дворе. Мальчишки из подтаявшего весеннего снега лепят снежки и швыряют в собаку. Живая мишень отчаянно пытается убежать, но обидчиков слишком много. С разбегу одного хулигана Василий толкает в сугроб, другому щедрой пригоршней суёт за шиворот снег… Пацаны с криками разбегаются. Алёнка запускает им вслед несколько снежков и подаёт портфель своему другу. — Не смейте обижать маленьких! Весеннее солнце растопило снег, пробивается первая травка на проталинах, на дорогах огромные лужи. Алёна осторожно пробирается по обочине, обходя грязь. Соседский мальчишка толкает девочку в лужу и с хохотом убегает. Вася ловит озорника на соседней улице, хватает в охапку, заносит в большую лужу и аккуратно ставит в самом глубоком месте. Мальчишке достанется от матери за промокшие ботинки и запачканные штаны. — Не забудь потом извиниться перед Алёнкой, — Васёк грозит кулаком хулигану. Парочка друзей камнями и палками пытается сбить птичье гнездо на верхушке берёзы. Вася идёт к директору школы и о чём-то долго с ней разговаривает. Через неделю в классе хулиганов домашнее задание — сделать скворечник. — Сегодня все остаются после уроков и развешивают на деревьях птичьи домики. Скажите за это спасибо тем, кто так любит швырять камни, — учительница строго смотрит на провинившихся мальчишек. Лето, каникулы, жара, ребятня купается в речке. Пацан лет семи рыдает, сидя на песке. Он порезал ногу осколком бутылки. На следующий день Васёк приносит пакеты для мусора и раздаёт отдыхающим. Вечером на пляж заезжает на тракторе сосед и увозит мешки на помойку. *** Пролетели школьные годы, отшумел выпускной, бывшие одноклассники расстаются. Алёна поступила в педагогический, Василий остался работать в родном посёлке. Он решил сначала отслужить в армии, а потом продолжить учёбу. — Валентина, там твоему повестка пришла. Как быстро вырос у тебя сынок-то! Плачет мать, грустит Алёна. — Алёна, ты будешь мне писать? — Буду. Я буду ждать тебя, Вася. *** — Валентина, письмо тебе. Странное какое-то… — Спасибо, Надежда, — женщина с волнением взяла конверт с несколькими печатями. — Ох, что же это такое? С Васей неладное что-то? Непослушными дрожащими пальцами разорвала Валентина конверт. Печатные чёрные буквы мелкими жучками разбежались перед глазами. Женщина тяжело опустилась на лавку, бессильно уронила руки на колени. Вздохнула глубоко несколько раз и снова поднесла листок близко к глазам. «Уважаемая Валентина Васильевна! Ваш сын, сержант Петров Василий Иванович, выполняя свой воинский долг перед Родиной, проявив инициативу и мастерство, с честью выполнил задание командования. Благодаря профессиональным действиям вверенное ему отделение одержало победу над условным противником. От лица командования части выражаю благодарность и признательность за отличное воспитание сына. Командир части…» Алёна, узнавшая от почтальона о странном письме, полученном Валентиной, уже стояла в дверях. — Тётя Валя, что случилось? Что с Васей? — В отпуск едет Васенька. Наградило его командование за отличную службу, — женщина не скрывает счастливых слёз. Время пролетело в заботах и ожидании. — Валентина, там твой вернулся! Перехватило дыхание, потемнело в глазах, ноги дрожат… Бежать бы навстречу сыну, да сил нет. Присела Валентина на скамейку, только слёзы, ручьём бегущие, утирает. А сын, возмужавший и окрепший, уже на пороге родного дома. Шумит по посёлку свадьба весёлая, накрыты столы в саду. Гости чествуют родителей, поздравляют молодых. А Василий с Алёной только друг на друга и смотрят, рук не размыкают. *** Бегут годы, не остановить их… — Валентина, там твои пострелята воюют! Выглядывает бабушка Валя в окно. В проулке пятилетний белобрысый мальчишка, набычившись, смотрит исподлобья, размазывая по грязному лицу слёзы и сопли. За его спиной стоит пацан помладше, прижимает к груди котёнка. Напротив стоит кучка ребят, кричат, руками машут, но не подходят. — Алёнушка, — окликает Валентина сноху. — Что-то наши там творят? Вышла на улицу молодая женщина. — Иван, Степан, а ну в дом! — Мама, можно котёнка взять? Мальчишки в него камнями кидали, а он голодный, — младший сын, Степан, смотрит наивными голубыми глазами. — А ещё они его утопить хотят. — Ну что с вами делать, — вздыхает Алёна. — Берите, но кормить его сами будете. Посмотрим ещё, что отец скажет. Братья переглядываются. Уж они-то точно знают, что папка разрешит оставить котёнка... Автор: Зоя Сергеева

Всё... Пока... До завтра... Мозг: «Пора спать». Глаза: «Поддерживаем». Желудок: «Может, пожрём?» Задница: «Отвали, мы худеем». Ноги: «Вот именно! Тебе только пожрать, а нам потом бегать». Желудок: «Ну и дуры. Давай хоть кефирчику бахнем?» Мочевой пузырь: «Я бы подумал на вашем месте». Ноги: «Ой, да замолчите все, тихо! Да идём мы, идём». Желудок: «Другое дело. Полстакана, а какая разница в ощущении». Мозг: «Да спать все!». Правое ухо: «Мне что-то неудобно». Правая нога: «Мне что-то тоже. И вообще, мне под левой стрёмно». Левое плечо: «Да положите уже между ними подушку кто-нибудь». Правая нога: «О! Подушечка». Задница: «Мне холодно. Дайте одеялко». Мозг: «Ну всё уже?» Ноги: «Нормально». Уши: «Порядок». Глаза: «Мы вообще заснули ещё до кефира». Мочевой пузырь: «А я же предупреждал...» Сергей Ткаченко.

ФОТОСЕССИЯ Мне тута дяденька один предложил фотосессию. Эротиццкую. Прям в личку пришел и предложил. Сказал, что недорого! Но профессионально. И профессиорально, извините. Так вот, с меня деньги, каблуки, чулки и белье. А с него помещение, вино и искусные руки. Вооот. Я аж орать на детей по поводу уроков расхотела. Такая честь для нас... (С). А поскольку я отличаюсь хорошим воображением, рисовалось мне следующее. Коварная луна выглядывает из за подушки облаков и высвечивает людские пороки. По улице в большом городе М. крОдется грузная тетечка в длинном пуховике и кедах. На плече она несет мешок. А совсем рядом, в старой двушке на улице Саляма Адиля, ждет свою Маргариту Мастер. Хлопает за тетечкой входная железная дверь, отрезая путь к праведной жизни. В прихожей тетечка стыдливо скидывает пуховик и идет в кухню переодеваться. В большой комнате мастер настраивает свет и аппаратуру. Тетечка кряхтит и пытается снять спортивные штаны вместе с носками, чтобы не нагибаться. Предательски трещат модные трусы из фикспрайса на два размера меньше. Чулки уже сползли на толстые коленки и к бедрам возвращаться отказываются. Победив одежду, тетечка достает туфли на каблуке и осторожно их надевает. Громко охая и держась за мебель, тетечка проходит в комнату. Там все готово. Мастер уже разлил по чашкам вино из пакета за 136 рублей по пенсионному, достал свой хуавей и включил настольную лампу, очень старую, доставшуюся ему еще от Ильича. Лично. Дядечка вспархивает как мотылек, хватается за сердце, потом за вино, потом за телефон, включает вспышку и... тут под тетенькой ломаются каблуки, она падает на диван, где с треском по швам возмущаются дивные трусы цвета фуксии за 69 рулей. "Бляяя" произносит тетенька и бежит вызывать скорую! Потому что Мастер не выдержал такой прозы жизни и почему то лежит на полу, бледный, подстреленный лопнувшим на тетечке лифчиком фабрики Милавица. Где-то по улице проносится истошный крик сирены скорой помощи, тетечка сидит одна в чужой кухне, курит и прямо из пакета пьет вино, запивая его запасливо принесенным из дома коньяком. Занавес Анна Теллер

Жена приготовила "сюрприз" для мужа, когда тот вернулся из очередной командировки..

. " Всё ! Всё ! Случилось то, чего я так боялась. Меня настигла старость, практичность и голос трезвого рассудка, что мне вообще не свойственно. Я вышла сегодня на улицу и поняла, что там пипец ка холодно, не побоюсь этого слова. Там холодно так, что, если бы у меня были яй..а -- они бы звенели хрустальным звоном волшебных бубенцов феи Динь - Динь ... . Я, вообще-то, шла в магазин за хлебушком но через три метра поняла, что на кой мне сдался этот хлебушек если я ещё метра три и ... околею. И найдут меня только по весне, зелёную и некрасивую. А тут рядом магазин одежды " вырисовался". И я в него вошла и, о Боже, спасение -- рейтузы ! Тёплые, с начёсом, размером XXL. Размера моего не было, а рейтуз так захотелось. Я напялила их прям в примерочной магазина, натянув их до подмышек. Я не вру ! Я и грудь (грудь ? Ну я, конечно себе польстила ) в эти рейтузы упаковала. Господи, дай здоровья тому, кто придумал эти прекрасные, эти роскош - ные и спасительные тёплые " щтанцы" размера Кинг Сайз ! В них я теперь буду жить, спать, ходить за хлебушком, соблазнять мужчин и отмечать 8 марта ! К чёрту все эти несерьёзные джинсики, которые при желании я до подмышек не натяну. А эти сегодня спасли мне жизнь ! Мне кажется, сегодня я стала женщиной. Лидия Раевская.