В гостях у белки

«АЦЦКИЙ СОТОНА» Не иначе, как сам чёрт дёрнул нас поехать на заправку в тот день и в тот час! На выезде из города под колёса уверенно бросился белый котёнок-подросток — явно с целью тормознуть нас. Муж успел вильнуть машиной и объехать его. На обратном пути этот же котейка снова побежал навстречу движущемуся авто и опять бросился наперерез. И мы снова чудом не сбили усатого автостопщика. — Разворачивайся! — кричу я мужу, а тот уже жмёт на тормоза (Несколько месяцев назад мы «потеряли» нашего кота, любимчика семьи, и очень тосковали по нему. Ждали «своё» чудо, которое обязательно найдёт нас). Я выскочила из машины и протянула руки котёнку. Тот, в один миг верно оценив толщину моего мужа (м-м-м, кормят норм) и доброту моих глаз (да из этой бабы верёвки вить можно!), включил нимб над головой и радостно бросился на ручки. Он обнимал нас так, будто скучал по нам вечность! Бодался, тёрся головой, звонко мурлыкал и перелезал с рук на руки. — Забираем? — с надеждой спросил муж, крепко прижимая к себе белого ангелочка и делая глаза как у мультяшного кота из «Шрека». Кот сделал нимб поярче и вопросительно посмотрел на меня. — Поехали домой! — решительно сказала я, вырывая из рук мужа пыльное, блохастое, воняющее помойкой, сокровище. И мы поспешили обратно — на День рождения младшей дочери... — Подарочек? Тоша? Тимоша? Снежок? Зефирчик?..— бессонной ночью перебирала я в мыслях имена для мирно сопящего и свернувшегося калачиком у меня на груди создания. И роняла слёзы и сопли умиления на белоснежную шёрстку. А котяра в это время отсыпался, втирался в доверие и набирался сил, чтобы во всей красе показать свою истинную дьявольскую сущность. Теперь моё утро начинается не с кофе. Вместо свежесваренного кофе по утрам я пью валокордин и запиваю корвалолом. В аптеке меня узнают по трясущимся рукам и дёргающемуся глазу и делают большие скидки на пустырник с валерьянкой. Наше утро начинается рано с дико грохочущих по полу предметов. Просто котенька нашёл то, что плохо лежит, и теперь увлечённо гоняет это лапами, врезаясь неумной головой в углы и скрежеща когтями по ламинату. Я встаю с одним открытым глазом, на ощупь отнимаю предмет и снова ныряю в постель. Через доли секунды он находит другой предмет и радостно гонит его по коридору на кухню. Я, матерясь, снова встаю, отнимаю котенькину игрушку, грожу маленькому паскуднику кулаком в темноту и снова ложусь в постель. Не успеваю донести голову до подушки, как кот начинает чем-то греметь на кухне. У меня открывается второй глаз и наливается кровью... Вечером я прячу всё, чем можно греметь. А то, что не прячется, прибиваю гвоздями. — Аха-ха! — ехидно думаю я ночью, сладко засыпая. — Аха-ха!!! — злорадно говорит кот утром, отдирает прибитое и гоняет по полу. Теперь чудище надо срочно накормить и выкинуть на улицу. Потому что если пропустить первый пункт, оно станет вышибать дверь и истошно завывать. Всё, что он любит, это: поесть, поспать и кого-нибудь достать. После завтрака, остервенело вылизываясь и злобно щурясь, он выходит на крыльцо и со зверским выражением морды осматривает окрестности в поисках жертвы... Сейчас вороны облетают наш участок стороной. Сороки, уже имевшие дело с дерзким белобрысым гопником, больше не садятся на близрастущие деревья, а пролетают мимо с истеричной сорочьей руганью. Прибившийся к нам большой бродячий пёс при виде кота поджимает хвост и на полусогнутых бежит прятаться под дом. Наша трёхлетняя кошка Яся стремительно седеет, затравленно озирается по сторонам и плохо о нас думает. На участке уменьшилась популяция бабочек, ос и кузнечиков, а наши куры теряют пух, перья и вес. Он играет гадюками как верёвочками и жрёт шершней во славу Сатане. Тем временем соседи называют его Фашистом и скидываются на эвтаназию для кота. Вот уже три месяца, как он нагло и беспардонно завёлся у нас, а мы до сих пор не можем определиться с именем. — Косяк? Шайтан? Гадюн?! Кощей? Упырь? Бабай? Чикатило?! Борман?! Гитлер?!! — трясясь от негодования после очередной его выходки, перебираю я подходящие для него имена и другие нехорошие слова на букву М, Х и С и несколько раз в день перечитываю одну из заповедей: «Не убий!». А когда спит, он, гад, вылитый Васенька!!! И да, орать на него бесполезно. Как многие белые коты, он глух от рождения. — Ты почему, мать твою кошку за ногу, такой сказочный придурок необыкновенный? — гневно кричу я в пустоту. — Вуха-ха! — читается на наглой морде у сказочного придурка. — Да потому что так вам и надо! Ничего не слышу! Лучше убери мой лоток. Я там нагадил как тысяча чертей. Чуть самого от адского смрада с копыт не свалило! Вон, глазки слезятся! Широко зевает, демонстрируя тройные клыки, и идёт спать. Кстати, когда этот вурдалак спит, мы, на всякий случай, ходим на цыпочках. Даже дети... Часто окрестности оглашаются громким мявом. Это значит, что кот попал в очередную передрягу и срочно требует помощи. И отморозка снова нужно снимать с дерева, на котором он подрался с сороками, или вырывать из пасти рассерженной соседской алабаихи, из миски которой он опять бессовестно почавкал. По поверью, если у обычных кошек девять жизней, то у нашего — безлимит. Потому что только с безлимитом можно так нагло и бесстрашно себя вести и бесконечно косячить. В последний раз он каким-то непостижимым образом оказался на крыше высокой душевой, на которую даже такой псих как он не смог бы забраться. Мы спасали его в количестве двух человек, одной стремянки и такой-то матери. — А лапы-то помыли? — подозрительно обнюхивала протянутые к нему руки помощи чересчур чистоплотная охреневшая тварь. Очутившись на земле и не сказав «спасибо», брезгливо вылизал бок и пошёл гонять кур. Мы потом долго гадали, как он оказался там, на крыше. Старшая дочь в шутку предположила, что его схватил коршун, но, вовремя разглядев в когтях больного на всю голову идиота, выкинул его от греха подальше. Тот и приземлился аккурат на душевую. Бывало и такое, что, прибегая кабанчиком на помощь орущему коту, обнаруживаешь его сидящим у машины и царственно показывающим взглядом: мол, подсади на капот, всё равно ж прибежала. И иди пей свой пустырник. Доминируй, властвуй, унижай, знаешь ли... Или с воем трясёт лапами и грызёт зубами сетку выгула для кур, требуя сейчас же и немедленно парной печёнки... Раньше я часто задумывалась над тем, каким образом несчастный зверёныш оказался на пустыре, вдали от домов. Теперь я уверена, что обозлённые жители Д*** гнали его за пределы города вилами, матом и распятиями. В первый же день нашей находки я просматривала новости местной группы, обычно пестрящей объявлениями о потерявшихся котиках, малодушно прикидывая, смогу ли отдать его хозяевам, если его ищут и ждут. Судя по сильно отощавшим бокам, количеству блох и грязной шерсти, он скитался две-три недели. И нет бы мне задуматься, почему никто не ищет милого котика, но нет! Мы оказались тупее коршуна. Да что там говорить! Это существо было изрыгнуто из самой преисподней! За то, что кусал чертей за копыта и фамильярно трепал за хвост самого Дьявола! А пока домочадцы периодически занимаются экзорцизмом, изгоняя из комнат разбушевавшегося не на шутку демона. А я грожу ему карами небесными, священником и ветеринаром. Однажды он посмел поднять лапу и на меня! Был потрясён до глубины души за шкирку и отшлёпан по белоснежному заду. Ибо нефиг! Ибо я — Мать Сатаны! Шучу. Включаю нимб. ...А потом он неслышно придёт на лёгких лапах, примирительно боднёт лбом в плечо и будто заглянет в самую душу своими необыкновенными глазами. Тихо замурлычет, привалясь мягким боком, и тебя словно накроет тёплой волной нежности и покоя. И тут растаешь, и поплывёшь, и отдашь ему собственную печёнку, и перепишешь на него квартиру... Каждый, живущий на этой земле, нуждается в любви и заботе. Я тихо радуюсь тому, что ещё одно существо обрело дом. Живи долго, кот! А я обещаю любить тебя всё больше и больше после каждой твоей шалости. Где моя валерьянка?.. Автор : Нина Николаева.

ЛИШНЯЯ Автор Чеширко Каждый из нас видел, наверное, куриное яйцо с двумя желтками внутри. Уверен, что впервые столкнувшись с такой аномалией, вы были немало удивлены. Так и Стёпа, обнаружив однажды внутри себя две души, слегка растерялся, не очень понимая – что теперь делать с этой информацией. Поначалу такое «душевное перенаселение» его не особо смущало и не вызывало неудобств, но души росли и им становилось тесно внутри него. Что-то нужно было предпринимать. Однажды, когда грудь Стёпы особенно сильно заболела от распирающих его изнутри душ, он взял лист бумаги, кисть и начал рисовать. Он никогда не умел этого делать, но картина будто бы сама возникала под его руками. Будто бы кто-то невидимый держал Стёпину кисть рукой и направлял, показывая правильные движения. Работа была окончена глубокой ночью. Стёпа взял в руки лист бумаги и посмотрел на него – вряд ли картину можно было назвать шедевром, но в ней было что-то неуловимо притягивающее и интригующее, что-то живое. Только сейчас Стёпа заметил, что грудь уже не болит. Будто бы часть одной из его душ перетекла на бумагу, уменьшившись в размере. – Вот и хорошо, – обрадовался Стёпа и, положив картину в ящик стола, забыл и о ней, и о своей душевной аномалии. Но прошло совсем немного времени и грудь снова принялась побаливать. Одна из душ снова распухла и стала давить на рёбра. Но Стёпа уже знал, как с этим справляться. Заехав после работы в специальный магазин, он закупился самыми разнообразными принадлежностями для работы художника и, вернувшись домой, принялся за дело. В этот раз он рисовал уже на холсте. Как и в прошлый раз, картина была готова, когда за окном забрезжил рассвет. Отойдя в другой конец комнаты, Стёпа стал придирчиво рассматривать свою работу. Даже несмотря на то, что он не имел ни малейшего представления о правилах написания картин, Стёпа заметил множество ошибок, допущенных им во врем работы – вот здесь неправильно падает тень, тут не получилось прорисовать лицо персонажа, а там он выбрал неправдоподобные цвета для изображения заката. Тем не менее, боль в груди отпустила. Душа, как и в прошлый раз, выплеснув свое содержимое на холст, уменьшилась в размерах. Стёпа понял, что теперь ему каждый раз придется брать в руки кисть, чтобы справляться с болью. Готовые работы Стёпа складывал в углу комнаты и вскоре их накопилась так много, что с этим срочно нужно было что-то делать. Ему жалко было выбрасывать их на помойку,поэтому он решил выставить их возле подъезда – вдруг кому-нибудь они понравятся и кто-нибудь заберет их домой? Так он и поступил, а когда вечером вышел в магазин за хлебом, то не поверил своим глазам – у импровизированной выставки толпились люди, что-то горячо обсуждая. – Вы не знаете, кто автор этих картин? – спросила у него женщина. – Э-э... Ну... – растерялся Стёпа. – Это я их написал. – Они очень необычные и... живые что ли, – заметил другой взрослый мужчина, – сколько стоит вот эта? – Да нисколько она не стоит, – пожал плечами Стёпа, – берите просто так. Через несколько минут все картины были разобраны. – Вот это да... – удивился Стёпа и поморщился, приложив руку к груди – боль снова возвращалась. Написание картин стало для него жизненной необходимостью. Он рисовал их, чтобы избавиться от сжимающей сердце боли, но никогда он не говорил об этом людям, которые приходили к его дому за новой порцией картин. Им незачем было это знать – они радовались результату, а Стёпа не хотел расстраивать их описаниями мучительного процесса рождения своих картин. К тому же, ему и самому нравилась такая терапия. Она приносила ему облегчение и покой. Но не всем такое положение дел приходилось по душе. – Ты уже совсем с ума сошел со своими картинами, – сложив руки на груди, недовольно говорила жена Стёпы, – всё свободное время ты тратишь на эту мазню. Ты хотя бы зарабатываешь на этом? – Нет, я раздаю картины просто так. – Просто так?! – глаза жены поползли на лоб. – А может ты и на работу будешь ходить за просто так? А что? Почему нет? Стёпа хотел рассказать ей о двух своих душах, о боли в груди, которую они причиняют, о способе борьбы с этим недугом, но, заглянув в пустые глаза супруги, которая уже и забыла об этом разговоре, принявшись рассказывать ему о новогодней распродаже шмотья в одном из магазинов, лишь покачал головой. – Ты куда пропал? – говорили ему друзья во время очередной встречи, – сидишь дома по вечерам, никуда не выходишь. – Да там... – отмахивался Стёпа, – дел много. Он не хотел им говорить о том, что в один момент еженедельные пивные собрания перестали его радовать – боль в груди не стихала, как раньше. Теперь ее могли облегчить только картины, о которых он, конечно же, тоже им не рассказывал. – Ну и что с того, что людям они нравятся? – говорил двоюродный брат Стёпы – успешный предприниматель. – Сегодня эти люди приходят к тебе, а завтра они о тебе забудут. Настоящая жизнь здесь, вокруг, а не в твоих картинах. Деньги нужно зарабатывать, а не кисточкой махать. – Много повторов в сюжетах, – морща лоб, качал головой дядя Стёпы – в прошлом учитель рисования в школе. – Да и слишком простые они. Людям нравится многослойность, понимаешь? Нет, Стёпа, это не искусство, это попса. Мало того, что на грудь изнутри давили растущие души, так теперь Стёпа ощущал еще и постоянное давление извне: – Поставь коробку у подъезда, пусть деньги в неё бросают. – Не заляпай своими красками ковер, он денег стоит! – Делом займись. – Сходи к врачу, если что-то болит. – Распродажа, черная пятница. Отвлекись от мазни. – Было уже. И у другого художника было лучше. – Реальной жизнью живи, а не витаниями в облаках. – Продал? А что так мало... Однажды вечером Стёпа сидел в своей комнате перед пустым холстом, уставившись в него невидящими глазами. Грудь, как обычно, болела, но он не спешил брать в руки кисть. В последнее время Стёпа все реже подходил к холсту, предпочитая терпеть боль. В какой-то момент он стал стыдиться своего «лечения», ведь близкие люди не могли ошибаться – они, конечно же, желали ему только хорошего и если они говорили, что он занимается не тем, чем нужно, то так, наверное, оно и было. – Ладно, напишу свою последнюю картину и хватит, – сам себе сказал он. – А боль... Ничего, потерплю. Стёпа поморщился и приложил руку к груди. Проведя по ней пальцами, он нащупал какой-то бугорок, который раньше не замечал. Подцепив ногтями, он дернул его от себя. Бугорок поддался и что-то потянулось из груди Стёпы вслед за пальцами. Резкая боль пронзила грудь. Переведя дыхание, он продолжил экзекуцию. Схватившись двумя руками за это инородное тело, он принялся тащить его из себя. Сначала оно было похоже на тонкую красную нить, но чем сильнее он тянул, тем толще она становилась. Кровь стекала тонкими струйками по животу Стёпы, но он не останавливался. И вот послышался противный звук разрываемой плоти и в его руках оказалась... душа. Оказавшись вне тела Стёпы, она собралась в кровоточащий комок, извиваясь и пытаясь вывободиться из его рук. Но он держал её крепко. Сжав ее между ладонями, он протянул руки и провел душой по холсту, оставив на нем алый след. Душа вздрогнула от прикосновения к грубой ткани и запульсировала. – Вот и неизбитый сюжет, – вздохнул Стёпа и принялся растирать душевный комок по холсту. Нежная ткань души рвалась на ниточки и ошмётки, размазываясь по картине. Работа, как обычно, была закончена к утру. Дождавшись, когда «краски» высохнут, он снял холст с мольберта и отправился показывать его своим близким. – Вот... – развернув его перед ними, гордо произнес он. – Это лучшее, что я написал за всё время своего творчества. Это не картина с частичкой души, это вся душа на картине. Как вам? – Фу, – скривилась супруга, зажав пальчиками носик, – это еще и воняет. Где новый освежитель, который я купила по акции? – У тебя это никто не купит, – пожал плечами брат – предприниматель. – Это не рост, это деградация. Еще и стилистика не выдержана, – со знанием дела произнёс дядя – учитель рисования. – Ты убил кого-то? – посмеялись друзья. – Да уж, Стёпа уже не тот... – покачали головами поклонники его творчества у подъезда и стали расходиться, обсуждая увиденное. Стёпа свернул холст, неспеша дошёл до помойки и, ни секунды не сомневаясь, выбросил его в мусорный бак. Это была единственная картина, которая не понравилась ни одному человеку и которую ему пришлось выбросить. И это была его последняя картина. Боли в груди перестали его беспокоить, оставшаяся внутри него душа не росла и не увеличивалась в размерах. Болезнь была побеждена, чему больше всех радовались его самые близкие и родные люди. Они часто собирались за большим столом и с удовольствием обсуждали сезонные распродажи, новые бизнес-проекты и сериалы по центральным каналам. Стёпа смотрел на них мёртвыми глазами, растягивал кривую улыбку и ежеминутно благодарил их за то, что они спасли его от проклятой напасти. Ведь теперь он из мутанта-двоедушника превратился в обычного здорового человека с крепкой, каменной и, что главное, единственной душой.

Штоллен Мне захотелось испечь штоллен; это что-то вроде масляного кекса с сухофруктами, который готовится к Рождеству. Правильный штоллен божественен. Он сладкий; он тяжёлый; он пропитан ароматами корицы и ванили, имбиря и апельсина. И хереса! — да-да, хереса, хотя можно взять и ром, и коньяк, и настойку на черноплодке. Он вылеживается несколько недель в прохладном месте, посыпанный сахарной пудрой, завернутый в фольгу и пекарскую бумагу, и зреет, как чудесный плод. Готовить штоллен легко. Расскажу, как это делала я. Взяла два вида изюма, тёмный и светлый, курагу, засахаренную вишню, инжир и горстку чернослива, а ещё апельсиновые цукаты и немножко клюквы, тоже засахаренной — всего с полкило или чуть больше. Порезала их на кусочки, залила хорошим коньяком и отставила в сторону. Размягчила двести грамм сливочного масла. Отсыпала в чашку сто пятьдесят грамм сахара. Выложила из холодильника четыре яйца, чтобы они нагрелись. Просеяла через сито полтора стакана муки. Сверилась с рецептом. Рецепт советовал взбить сахар с маслом, а затем добавить яйца, муку, влажную фруктово-коньячную смесь, перемешать, выпечь кекс, и когда он остынет, от души пропитать его ромом. Внезапно на меня снизошло умиротворение. Я взяла миску, в которой плавали сухофрукты, и большой ложкой вычерпала и съела: два вида изюма, курагу, засахаренную вишню и инжир; ещё я съела чернослив, апельсиновые цукаты и немножко клюквы, тоже засахаренной — всего с полкило или чуть больше. Оставшийся на дне коньяк я выпила через край. Масло и яйца сунула в холодильник. Муку высыпала в банку. Сахар бросила, где стоял. И помчалась прочь, хохоча как птица Алконост, про которую хоть и говорят, что она сдержанно посмеивается, но на самом деле врут, ибо кто живёт на острове Буян и управляет погодой, не может смеяться пристойно. Рекомендую всем этот прекрасный рецепт. Он довольно несложен в исполнении. Возможно, поначалу вам покажется, что вы не выпьете восемьдесят грамм коньяка без закуски, но поверьте, это легче, чем кажется! А результат подарит вам много приятных минут. P. S. Таким же образом готовятся блинчики с начинкой и капустный пирог. © Елена Михалкова

ГАЛЯ Люблю май как минимум за то, что в овощную палатку у дома возвращается продавщица Галя. Влюбилась в нее раз и навсегда после того, как как-то подходила к палатке, а Галя с расстояния в два метра заорала: "Стоять!". Я в ужасе застыла, а Галя добавила, размахивая тряпками по осам возле черешни: "Мне надо доделать убийство". Закрепила вечную любовь она тем, что однажды при мне дала своему сыну яблоко со словами: "Немытое. Насквозь не усрись". От филологического восторга на месте усралась я. Короче, сегодня пришла, покупаю сельдерей. Галя: –А я все хочу спросить, что ты с ним делаешь? Я как всегда честно: –Грустно ем, когда думаю, что жирная. Галя скорбно так на меня посмотрела и говорит: –Вот дать бы тебе по сраке этим сельдереем. Будьте все как Галя. Она совершенство. Светлана Штеба.

Когда мне было лет пять, мы с папой поехали на деревню к дедушке. К папиному папе. Реально в деревню. Были там натуральные лошадки, которых запрягали в телегу и по делам каким ехали. Никакого, знаете, каршеринга, все экологичнее некуда. Ну и меня, понятное дело, посадили ради интереса прикатиться в такой вот упряжке. А мне очень, очень понравилось как лошадке кричат «но» и «тпру». Очаровательным мне это показалось до самой невозможности, и я, пользуясь своим малолетством, всю дорогу на всю деревню фантастически дурным голосом орала эти самые команды на лошадь. Лошадь, ясное дело, охренела от этих городских идиотов и одними ногами вроде шла вперед, а другими пыталась дать мне пинка. Ну чтобы я как-то определилась, чего надо мне? «Но» или «тпру». Дед тоже быстро охренел от этого великолепия и вежливо попросил меня заткнуться. Чтобы лошадку не пугать. На что я ему сообщила, что а вот не надо было такую пугливую лошадку заводить. Тоже мне, моду взяли, пугаться. А потом мы приехали. И обратно мы с папой шли пешком, но это не мешало мне продолжать на всю деревню орать дурниной «но» и «тпру» так, что даже гуси начали собираться в стаи и двигать отседова. На другой день нам притащили микроскопических поросят и я забыла про лошадь. А поросята, я так думаю, в своём поросячьем раю и то забыть про меня не могут, но это другая история. А брата моего, лет восьми от роду взяли как-то пасти коров. А пасти коров занятие невероятно скучное, если кто не знает. Но. Там есть пастуший кнут. Которым можно щёлкнуть так, что у коров рога винтом заворачиваются. И очень этот фокус моего брателлу заинтересовал. А мальчик он был любопытный и неленивый. И вскорости освоил стрельбу кнутом. Через полтора часа его упражнений старший по званию взмолился и кнут отобрал. Дай ты, говорит, коровам хоть пожрать. А то они только срать могут от такого великолепия. Это я к чему, собственно, вспомнила. А еду куда-то, смотрю висит плакат: эко-ферма, кролики, утки, козы, приходите с детьми, пусть посмотрят. Сначала думаю, вот охренели! Курей детям за деньги показывать! Ну ваааще, ну ваааще! Давайте ещё зоопарк камней устроим! А потом подумала. Но ведь наши дети, дети мегаполисов, действительно даже кур видят или на полке супермаркета или на картинке. Про кроликов, козлят, коровят (так называла телят моя дочь, когда в двенадцать лет первый раз их увидела) я вообще молчу. Для наших детей это почти такая же экзотика, как для нас жираф вместе с озером Чад. Нет, это не грустно. Это просто такая жизнь. (с) Ольга Иванова aka Suchka S Sumochkoy

Рябь текущей воды. Автор : Elena Safre Позвонила мама, сказала что отец совсем плох, что надо приехать проститься. Болезнь Паркинсона долгое время отнимала у него радость жизни, будто кто-то медленно закручивал фитиль в керосиновой лампе и пламя угасало. Он лежал на кровати, пронзительно-голубые глаза смотрели на меня , на его девочку, с нежностью и любовью . Я держала его за руку, а он...он , наверное, вспоминал, вспоминал о том времени, когда был счастлив. Мы не замечаем, когда счастливы, а когда теряем, понимаем как было особенно тогда. Когда уезжала, он не плакал. А может плакал, слёзы иногда не видны. Мужчины умеют плакать невидимо. Особенно сильные мужчины. Вот мама плакала, не причитала, не жаловалась, просто плакала стоя на крыльце, собрав в кулаки пальцы натруженных рук. А через неделю маму разбил инсульт, инсульт тяжелейший. Сильные люди если ломаются, то ломаются по полной, до основания. Я срочно уволилась с работы, взяла дочку и уехала к умирающим родителям. Муж был не доволен. Кто будет готовить, дом убирать, ну и прочие женские обязанности - тоже? Ну , да ладно, поворчит и приспособится. Врачи говорили, что шансов у мамы совсем нет, что остались считанные дни. "Ну если только чудо" - говорил улыбчивый санитар . И чудо свершилось, мама открыла глаза, пошевелила пальцами и... вернулась. Врачи в недоумении развели руками. Привезла её домой, положила рядом с отцом, а себе сказала - жизнь продолжается! Улыбалась им, кормила по очереди, рассказывала как дела у дочки в школе. Болтала про всё на свете, про фонтан, из которого течет ржавая вода, про местного эксгибициониста Лёшку, которого никто в серьёз не воспринимает, а только ржут, когда он пальтишко своё распахивает. Лёшка расстраивается очень, плачет даже, в истерики впадает. Глаза родителей светились радостью. Как трудно играть весёлую, жизнерадостную, когда не хватает денег на то, чтобы ребёнку краски и кисточки купить, да и форму школьную. Не рассказывала я родителям, как распекали меня на родительском собрании за то, что не сдаю взносы на общественные расходы. "Нет возможности- переводите ребенка в другую школу!" - советовала завуч. Шла к реке и плакала. Движение воды успокаивает, блики солнца на водной ряби. Природа лечит, движение ветра, пение птиц, запахи полевых цветов. Домой возвращалась с неизменной улыбкой и жизнь продолжалась. Не курорт, но хорошего всё равно много. И людей хороших - тоже много. Вот сосед пришел, стиральную машину починил. А то стирать много приходится, а машину новую не купишь. И с огородом родственники помогли, без огорода - никак, витамины нужны. Время шло. Мама стала произносить отдельные слова, папа даже пробовал ходить. Муж ,оставленный без внимания ,звонил каждый вечер, требовал, чтобы вернулась. "Хватит там, сколько можно, приезжай, а стариков этих сдай куда-нибудь" - твердил он. А куда их сдашь, без меня за месяц сгинут. Душа разрывалась. Ведь отец дочке нужен. Но и я... я же тоже нужна ! Родители, растившие меня в любви и заботе, сейчас беспомощны. Однажды, позвонила свекровь. Сказала, что привела сыну женщину. Раз я его бросила, то зачем ему страдать? "Мужчина он видный, здоровый, не гоже ему годы лучшие без бабы коротать". Без бабы... да я была той бабой, его бабой. Давно это было, встретились мы с ним совсем юными. Огромные карие глаза, пронзительный взгляд . Я тогда впервые почувствовала себя желанной. Быстро сыграли свадьбу, родилась дочка. Вместе учились быть взрослыми. И вот теперь - другая женщина...Кто виноват? Он? Я? Река растворяла печаль, ветер уносил боль. Мужей может быть много, а родители даются тебе единожды и если их предашь, не сможешь продолжать оставаться собой. Отказалась от прежней квартиры, пусть муж в ней лучшие свои годы радостно коротает. А жизнь - река, она ещё принесёт с потоком и радость ,и счастье, и нежность ,и многое-многое другое, ради чего стоит смотреть на блики солнца , отражённые в воде.

Важная дата Утром за завтраком ещё ничего не предвещало беды, и Василий с удовольствием уничтожал омлет, приготовленный Катей. Впереди был обычный рабочий день, и сейчас они вместе выйдут из дома, а далее разойдутся по своим галерам. Как вдруг Катя выразительно посмотрела на него и спросила: — Ты же не забыл? Помнишь, какое сегодня число? Василий чуть не поперхнулся омлетом, подавившись вопросом. Обычно из уст женщин этот вопрос звучит как: «Ты же помнишь о НАШЕЙ дате?». Ничего подходящего Василию в ответ на ум не приходило. Там, конечно, молниеносно пронеслись, как перед смертью, все события за их совместную жизнь, но правильного ответа не было. С датами у него было туго. Были варианты, но за несколько секунд, которые он занял кашлем, нужно было выбрать один. И, что самое главное, правильный. Хотелось, конечно, как в игре «Кто хочет стать миллионером» взять помощь зала или позвонить другу. Несгораемой суммы на счету ещё не было. Всего лишь пара лет, как они знакомы и год, как в браке. Но в жизни Кати эти два года были наполнены разными датами, которые, по её мнению, хорошо бы и помнить. Ошибку ему не простят. Василий вытер рот салфеткой, поспешно встал, не допив кофе, и стал быстро собираться на работу. — Конечно, помню. Срочно надо бежать. До вечера, — решил он уйти на рекламную паузу и, поцеловав супругу, убежал из дома. Всю дорогу по пути до работы он лихорадочно перебирал даты в голове. Даже на всякий случай заглянул в паспорт, проверив штамп о регистрации брака. Нет. До даты бракосочетания был ещё месяц. Тогда что? Дата их знакомства? Это было теплее, но по спине всё равно пробежал холодок. В том году он не вспомнил о ней, и Катька сильно обиделась. Неделю не разговаривала. Василий, как мог, умасливал её и, как кот, подлизывался. В итоге Катя оттаяла, и он пообещал большими буквами записать на своей подкорке эту дату. Сейчас Василий пытался найти в своей серой записной книжке эту страницу, но она, кажется, затерялась среди извилин. На работе вместо цифр и отчётов он пытался синхронизировать календарь на рабочем столе с событиями в их совместной жизни. Расчертил на бумажке таблицу, в которой в шапке записал в двух колонках: «знакомство» и «брак». Ниже под ними ещё одну «осень». Это он точно помнил. Оба события произошли осенью. Далее, чтобы как-то развить мысль, под «осенью» в колонке «брак» он написал единственное, в чём он был уверен наверняка: «27 ноября 2010». Под колонкой «знакомство» написал «октябрь 2009». Осталось вычислить дату, чтобы не ошибиться. Постепенно мозг подкинул ещё варианты: «День рождение тёщи, тестя, первый подаренный букет, первый поцелуй, первый секс, знакомство с тёщей и тестем…». Василий остановил поток информации, несущейся лавиной в голове. В таблице по мере добавления событий началась путаница и появились новые вводные, требующие новых бумажек. В графе «знакомство» к «октябрь 2009» он дописал «не точно». Все остальные вновь появившиеся колонки он отметил знаком «?»… Проходящий мимо руководитель отдела решил не отвлекать Василия, заметив, как тот усиленно погружен в работу. Можно сказать, с головой. В отличие от других сотрудников, которые были заняты прокрастинацией, имитируя созерцание монитора, у Василия работа кипела. На столе у него лежал листок, заполненный колонками, цифрами, стрелками. Те, в свою очередь, уходили на приклеенные к этому листку цветным квадратикам, которые Василий переклеивал с места на место. Иногда он запускал обе пятерни в шевелюру и вроде даже как-то чуть не вырвал оттуда клок волос с корнями. Иногда он бегал к девчонкам из отдела и интересовался у них, какие даты они считают значимыми в совместной жизни. Картина только усложнялась. Появлялись всё новые и новые вводные, которые сокращали шансы на попадание в нужную дату. Коллеги-мужчины предлагали просто купить цветы и вручить. Типа помню, чту традиции и поздравляю. Всё было как вчера, и хочу повторить. Василий принял волевое решение. Точнее, он назвал это уловка номер раз. Не потому, что были уловки номер два и тем более три. Просто других вариантов на ум не пришло. Этот хоть как-то прощупать можно. Он достал телефон и набрал тестю. — Витааалий Сергееевич! — Василий пытался придать голосу уверенный и дружеский настрой. — Сколько лет, сколько зим. Как ваше здоровье? Да какие ваши годы?! — отвечал он тестю, смеясь в трубку. — Вам, кстати, сколько уже стукнуло? — Василию хотелось уточнить ещё и когда, но ответ тестя не внушил оптимизма, да и не прояснил ничего. — А… Да не. Как вы могли подумать? Помню, конечно. Валентина Степановна как? Должна вот сейчас с работы прийти? А что так рано? Что делать думаете? Суши закажите? А ничего, если я вот так внезапно заскочу? Василий решил действовать на опережение. Купив по дороге букет цветов и бутылку коньяка, он помчался в гости. Если у кого-то из них сегодня день рождения, то он наверняка попадёт. Либо бутылкой, либо цветами. А там тесть с тёщей уже сами Катьке доложат о заботливом зяте. Те встретили его настороженно. Взяв цветы и коньяк, они поинтересовались, что ему нужно? Если занять денег, то лучше бы не тратился. Всё равно больше, чем вышло за букет и коньяк, дать не смогут. Василий понял, что с днём рождения он промахнулся, но не отчаивался. Решил прощупать другие даты. Вдруг знают и помнят. — А помните, как мы с Катей познакомились? — умышленно мечтательно он посмотрел в потолок, отпивая чай из чашки. — Я вот прям как сейчас помню. Такой же холодный октябрь был, — с надеждой посмотрел он на тестя. — Тебе виднее, — ответил тесть. — Ты же в одних трусах на площадку выскочил, когда мы с матерью нечаянно домой вернулись. А там холодно или тепло было… Мать тогда точно в жар бросило от увиденного. Василий вспомнил эту ситуацию. Знакомство с родителями. Только дата опять не прояснилась. Сектор «приз» на барабане не выпал. Буквы тоже не угадал. Попрощавшись с родственниками, Василий решил импровизировать и поступить по совету мужской части коллектива. Просто, не вдаваясь в детали, организовать праздник. А там уж как-нибудь само выйдет на дату празднования. Купив ещё один букет, он понёсся в ювелирный. Как бы то ни было, а в этот раз падать в грязь лицом нельзя. Выбрав колечко со скромным, но брильянтом, он побежал домой, заказав по пути ужин из ресторана. Надо успеть всё оформить до прихода Катьки. Екатерина зашла в квартиру, и её взору открылась картина. В коридоре царил полумрак. Только свечки на полу среди лепестков роз путеводной нитью вели в зал. На столе был накрыт ужин, а сам Василий стоял с бутылкой шампанского и букетом цветов… — Вась, — Катерина лежала уже с ним в постели и любовалась брильянтом на колечке. — Ты у меня прям такой милый. Я, честно говоря, даже не ожидала, что ты способен на такие сюрпризы. И мама ещё звонила. Говорит, приехал к ним ни с того ни с сего с букетом и коньяком. Они прям ошарашены были твоим вниманием. Так-то ты даже в день рождения их поздравлять забываешь, если я не напомню, а тут… Даже боюсь представить, что ты мне организуешь на годовщину знакомства, — прижалась она к мужу. — Шубу подаришь? — Кать, — Василий поцеловал жену и тяжко вздохнул внутри себя. Так, чтобы Катя не слышала его разочарования: «Это ж надо было так просчитаться. Да что же за дата сегодня такая?» — Я всё помню. Просто иногда замотаешься на работе, и даты путаются в голове. Тут помню, а тут уже не помню. Утром помнишь, вечером забыл. — Кстати, — Катя приподнялась с подушки и посмотрела на Василия так, что у него заранее ладошки вспотели. — Ты по ипотеке внёс сегодня платёж? — Что? — Василий не мог собраться с мыслями. — Что-что? Я с утра тебе специально напомнила, что сегодня 25 число. Последний день платежа по ипотеке в этом месяце. Ты оплатил? Ты что? Забыл? Блин! Ну вот как на тебя можно рассчитывать? Ну сколько раз тебе надо напоминать? Каждый месяц одно и то же, хоть сама всё делай... Под равномерное и успокаивающее "бу-бу-бу" жены Василий принял решение завести ежедневник, куда он будет записывать все даты. Даже неважные. На всякий случай. Андрей Асковд

«МАРШРУТ №7» Начальник решил уволить самого неэффективного почтальона. Для этого он отправился тайно проследить за ним, чтобы собрать компромат. Но то, что он увидел, изменило не только судьбу старика, но и его собственное сердце. Виктор Сергеевич, молодой, амбициозный и до мозга костей системный человек, начальник почтового отделения №3, уже третью неделю вел неравный бой с диаграммой эффективности. Он смотрел на экран компьютера, и экран смотрел на него с немым укором. А точнее, укором был один-единственный сектор на этой идеально круглой диаграмме. Сектор был ярко-красным, как сигнал пожарной тревоги, и назывался он «Маршрут №7». А за этот сектор отвечал почтальон Матвей Петрович. Матвей Петрович был тихим, седым старичком, похожим на городского воробья — такой же маленький, юркий с виду, но с вековой, все понимающей мудростью в выцветших голубых глазах. Он был живой реликвией, работавшей на почте дольше, чем Виктор Сергеевич жил на свете. И он был ходячей катастрофой для всех KPI, нормативов, дедлайнов и прочих умных слов, которыми так дорожил молодой начальник. Его показатели по скорости доставки корреспонденции были худшими не то что в городе — в области. Он фатально опаздывал, бессовестно нарушал график и превращал четкий, выверенный, как швейцарские часы, логистический процесс в непредсказуемое, медитативное путешествие. На все официальные выговоры, распечатанные на гербовой бумаге, на все пламенные речи о необходимости ускорения Матвей Петрович реагировал одинаково. Он снимал свою старую, выгоревшую на солнце форменную фуражку, виновато кряхтел, теребил ее в морщинистых руках и произносил одну и ту же, сводившую начальника с ума, фразу: — Не могу я быстрее, Виктор Сергеевич. Люди ждут. — Кто ждет, Матвей Петрович?! — вскипал, бывало, начальник, стуча кулаком по столу. — Газета с телепрограммой за прошлую неделю ждать не может! Квитанция за свет с пенями тоже не ждет! Ее оплачивать надо! — Люди, — со скорбным вздохом отвечал старик, словно объясняя неразумному ребенку азы мироздания. — Просто люди. И вот однажды терпение системы лопнуло. Из областного управления пришло грозное письмо на имя Виктора Сергеевича с витиеватой формулировкой «рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшего сотрудничества с сотрудником Матвеем Петровичем Синицыным». На бюрократическом языке это был вежливый, но твердый приказ на увольнение. Виктор Сергеевич был человеком системы. Правила, графики, эффективность — это были его боги. Но что-то глубоко внутри, что-то человеческое, еще не до конца замурованное цементом инструкций, отчаянно сопротивлялось. Он решил дать старику-«воробью» последний, самый крошечный шанс. А заодно и собрать неопровержимые, железобетонные доказательства его «преступной» медлительности. На следующий день, натянув на форменную рубашку простую серую куртку, чтобы не быть узнанным, он отправился в свою первую и последнюю в жизни шпионскую миссию — тайно проследить за всем маршрутом Матвея Петровича. Маршрут №7, та самая «красная зона», проходил по старому, тихому району, почти деревне, чудом уцелевшей посреди наступающего города. Уютные домики с палисадниками, скрипучие калитки, кошки, дремлющие на завалинках. «Бабушкин район», — так с легкой долей пренебрежения называли его на почте. Виктор Сергеевич, чувствуя себя одновременно героем дешевого детектива и полным идиотом, прятался за раскидистыми яблонями и углами домов, стараясь не попадаться на глаза старику. Первые полчаса все шло по плану. Старик действительно двигался неспешно, как прогуливающийся философ. На каждого встречного пса у него находилось доброе слово, на каждую кошку — ласковое поглаживание. Виктор Сергеевич уже приготовился зафиксировать в своем блокноте «нецелевое использование рабочего времени». И вот Матвей Петрович подошел к дому бабы Шуры. Баба Шура была местной знаменитостью, известной своим боевым, генеральским характером и почти полной слепотой. Виктор приготовился засекать время «необоснованной задержки». Матвей Петрович протянул в калитку письмо, но не ушел. Он присел на старенькую, вкопанную в землю лавочку рядом со старухой. Достал из внутреннего кармана свои круглые очки в роговой оправе, ловко вскрыл принесенный им же конверт и начал вслух, медленно, с расстановкой и выражением, читать: — «Здравствуй, моя дорогая и любимая мамочка! Пишет тебе твой непутевый сын Колька, с борта большого рыболовецкого траулера „Победа“…» Виктор Сергеевич, выглядывая из-за куста жасмина, видел, как суровое, изрезанное морщинами лицо бабы Шуры медленно разглаживается, а из ее слепых, невидящих глаз вдруг покатилась одна, скупая слеза. Этот маленький, седой почтальон был ее единственными глазами, ее единственной связью с далеким, плавающим где-то в холодных морях сыном. «Так, — опешил начальник, пряча блокнот. — Единичный случай. Проявление эмпатии. Похвально, конечно, но неэффективно». Он двинулся дальше, стараясь унять неприятное шевеление в душе. Следующая остановка — покосившийся домик Марии Степановны, вдовы, похоронившей мужа полгода назад. Ей почтальон принес всего одну бумажку — квитанцию за свет. Но и здесь он задержался. Прежде чем отдать квитанцию, он поправил покосившийся, готовый вот-вот упасть штакетник в ее заборе. Потом присел рядом на крылечке и минут десять слушал ее тихие жалобы на больные суставы, на то, как пусто и гулко стало в доме. Он не давал советов. Он не утешал. Он просто слушал. Молча, серьезно, кивая в нужных местах. И в его тихом, понимающем присутствии было больше настоящего утешения, чем в тысяче дежурных, пустых слов. Дальше — больше. У дома совсем уже немощной Клавдии Никитичны он не просто отдал ей газету. Он, как нечто само собой разумеющееся, помог ей подняться по трем крутым, обледеневшим ступенькам крыльца. Он донес до ее двери тяжелую авоську с молоком и хлебом, которую она, еле дыша, тащила от автолавки. Он не просто разносил почту. Он разносил помощь, участие, заботу, тепло. Он был не функцией. Он был человеком. Он был для этих забытых всеми старух единственным окном в большой, бурлящий мир, их надеждой, их опорой, их ежедневной весточкой о том, что они не одни, что они кому-то еще нужны. Виктор Сергеевич сидел на скамейке в конце маршрута, у конечной остановки, и чувствовал себя самым последним, самым непроходимым дураком на свете. Вся его жизнь, все его тренинги по тайм-менеджменту, все его диаграммы и KPI казались ему сейчас чем-то бесконечно мелким, пошлым и ненастоящим. Он, эффективный менеджер, гнался за цифрами, графиками, процентами. А этот маленький, седой, «неэффективный» старик каждый день имел дело с тем, что не измерить никакой статистикой — с человеческим одиночеством, со старостью, с болью, с надеждой. Он был не просто почтальоном. Он был живым, ходячим воплощением той самой деятельной, не знающей нормативов и инструкций любви, о которой так красиво говорят в проповедях и пишут в книгах. И тут до него наконец-то дошел весь глубинный, библейский смысл простой фразы Матвея Петровича: «Люди ждут». Они ждали не писем. Они ждали его. Вернувшись в свое отделение, он долго сидел в пустом кабинете, глядя на лежащий на столе официальный приказ об увольнении. Он мог бы его просто порвать. Но он знал свою систему. Система не прощает бунта. Пришлют новый приказ. Пришлют проверку. Уволят его самого за неисполнение и саботаж. Нужно было действовать иначе. Нужно было победить систему ее же оружием. Говорить с ней на ее единственном понятном ей языке — языке бюрократии. Но с сердцем, которое только что прозрело. Виктор Сергеевич сел за компьютер и начал творить. Это был самый вдохновенный и самый авантюрный документ в его жизни. Он не стал писать жалобные, просительные письма. Он составил блистательный, безупречный по форме и революционный по содержанию официальный отчет. Во-первых, он торжественно переименовал «Маршрут №7» в «Экспериментальный социальный маршрут №7». Звучало солидно и инновационно. Во-вторых, он ввел новый, им же придуманный, показатель эффективности: «Индекс человеческого тепла (ИЧТ)», который на вверенном ему маршруте, согласно его хитроумным расчетам, зашкаливал за все мыслимые и немыслимые пределы. В-третьих, он написал, что сотрудник Матвей Петрович Синицын не «систематически нарушает график», а «осуществляет пилотную программу 'Почта-Забота' по оказанию дополнительных, не тарифицируемых социальных услуг маломобильным группам пожилого населения, что резко и положительно повышает лояльность клиентов и формирует позитивный имидж компании в целом». В качестве доказательств высокой эффективности программы он приложил не фотофиксацию «прогулов» старика, а благодарственные письма от всех без исключения старушек маршрута, которые он лично, краснея и смущаясь, собрал на следующий день. Он отправил этот шедевр бюрократического искусства в областное управление и стал ждать. Ответ пришел через неделю. Виктор открывал официальный конверт с замиранием сердца. Он был готов ко всему. К выговору, к увольнению, к обвинению в подлоге. Это было официальное письмо на гербовом бланке. Сухой, казенный текст гласил, что Управление, внимательно изучив «представленный положительный опыт», не только утверждает «Экспериментальный социальный маршрут №7» на постоянной основе, но и предписывает «рассмотреть возможность внеочередного премирования сотрудника М.П. Синицына за нестандартный, инновационный подход и высокое служение общественному долгу». На следующий день Виктор Сергеевич, как обычно, вышел в операционный зал провожать своих почтальонов на маршруты. Он подошел к Матвею Петровичу. — Вот, Матвей Петрович, — сказал он, протягивая старику официальную, пахнущую типографией бумагу. — Приказ из области. Касательно вас. Старик снял фуражку, ожидая худшего. «Все, отлетался, воробей старый», — с тоской пронеслось у него в голове. — Тут написано, — продолжил начальник, и его губы дрогнули в едва заметной улыбке, — что вам официально предписано… не торопиться. И даже премия положена. За вашу, так сказать, медлительность. Матвей Петрович недоверчиво посмотрел на начальника, потом на гербовую бумагу, потом снова на начальника. Его выцветшие, голубые, как весеннее небо, глаза-озера наполнились слезами. — Спасибо вам, Виктор Сергеевич… — прошептал он. — Вы уж простите меня… я ведь и правда… такой неэффективный… — Вы, Матвей Петрович, — ответил молодой начальник, кладя ему руку на сутулое плечо. — Вы — самый эффективный человек из всех, кого я знаю. Идите. Вас люди ждут. И он долго смотрел вслед, как маленький, сутулый старик с огромной, тяжелой почтовой сумкой, в которой лежали не только газеты и письма, но и вся любовь и надежда огромного, настоящего мира, медленно, не торопясь, пошел по своему бесценному, самому главному на свете маршруту №7. И Виктору Сергеевичу впервые в жизни показалось, что диаграмма эффективности на его мониторе засветилась не холодным, красным цветом тревоги, а теплым, Рождественским, всепрощающим светом надежды. Автор: Сергий Вестник

Где-то между часом и двумя ночи мы ложимся спать. Я говорю мантру “жарко-жарко-жарко-как же тут блин жарко”, а муж говорит мантру “мне вообще-то завтра на работу вставать”. Собака залезает под кровать, а кошка ходит по кухне. Я ворочаюсь, задыхаюсь, раскидываю руки и ноги и чувствую, как мое тело плавит матрас. Так проходит час или полтора. Я начинаю впадать в слабый сон. Собака понимает, что вот он - ее момент, я больше не ворочаюсь, и запрыгивает к нам на кровать. Она ложится в районе наших ног животом кверху, упираясь при этом жилистыми лапами в мою ногу. Я говорю, что запрыгивать к нам на кровать не надо, потому что собака мохнатая, теплая и царапает когтями. Собака говорит ну попробуй меня выкинь, и я начинаю выдавливать из кровати аморфную собакоподобную массу, у которой нет ни лап (они предусмотрительно прижаты) и которую не за что подцепить. У этой мохнатой массы есть только удвоившийся по отношению к дневному вес. Наконец, я допинываю собаку до края кровати и она шлепается вниз. Это ничего, говорит собака, ты наверное перепутала меня с какой-то другой нежеланной собакой, я сейчас еще попробую залезть. Цокая когтями, собака обходит кровать и залезает на нее еще раз, стараясь не задевать мои ноги. Я все равно не хочу с тобой спать, говорю я, и медленно спинываю аморфную собакоподобную массу, пока не услышу бух и цокот приземлившихся когтей. Собака говорит, что она была о мне лучшего мнения и заходит со стороны мужа. Я изгибаюсь по диагонали и выпинываю собаку из-за мужниных ног. Собака предлагает ввести соскок с кровати в олимпийскую программу. Я предлагаю всем поспать. Собака удаляется под кровать и обиженно оттуда вздыхает и кряхтит. Муж говорит, что он меня очень любит, и нам надо слиться в объятии. Я говорю мужу, что обниматься в такую жару смерти подобно, и пытаюсь его отвратить от этой затеи. Муж просыпается и спрашивает, зачем я его бужу, ему вообще-то завтра на работу вставать. Кошка грудным голосом говорит, что ей не хватает ночных развлечений. Она сейчас нам покажет, как это делается, и мы, так и быть, можем присоединяться. Кошка показательно гарцует пару раз туда-сюда с топотом копыт. Я говорю кошке, что никто к ней присоединяться не станет, все хотят спать. Ну и ладно тогда, говорит кошка, я обиделась. И взлетает на кухонный шкаф под потолком. Минут через пять она бросается вниз на холодильник, как опозоренная девица в горное ущелье. Звук такой, как будто падает мешок крупы. Я кое-что забыла сделать там внизу, говорит кошка, и идет в ванную. Там она окапывается в гравии (на самом деле это бетонитовая глина). Я говорю кошке: ты уже все закопала. Что, я не слышу, говорит кошка, разбрасывая гравий вокруг себя. Я говорю: ты уже закопала. Не могу разобрать, что ты говоришь, говорит кошка, шоркая когтями по пластику. Я говорю: закопала уже. Не слышу тебя, говорит кошка, шоркая когтями по плетенной из бамбука тумбочке. Потом она выходит из ванной и говорит: так что ты говорила-то? Я говорю: закопала! Кошка говорит: а, ну я так и подумала. Но я вернусь на всякий случай и еще немного поскребу. Кошка возвращается в ванную и говорит: а как чудесно точить когти об эту тумбочку! Муж говорит, что он нашел удивительное положение тела, в котором можно издавать такие звуки, как свист, треньканье, сипенье или рык. Я говорю мужу, что ему надо перевернуться на бок. Муж говорит, что ему вообще-то завтра на работу вставать. Собака говорит, что на пустой желудок ей не спится, и цокая когтями, идет на кухню. Там она окапывается в гравии (на самом деле это сухой корм). Она подцепляет его ртом, и невошедшие в собаку остатки гулко падают в пустую металлическую миску. Затем, влажно шлепая, собака пьет воду и прикидывает, войдет ли в нее еще немного гравия. Я попробую, говорит собака. Затем она снова возвращается под кровать и у нее получается заснуть. Во сне собака видит нехороших людей, которых надо отогнать. Лаять во сне собаке не удается, и она говорит просто вуф. Вуф. Вуф. Я говорю собаке, что ей это снится, и нечего тут вуфкать. Собака замолкает, и ей начинает сниться хороший сон, в котором она бежит за добычей. На деле она скребет когтями об пол. Я говорю собаке, что жизнь есть сон. Муж говорит, что он всегда мечтал вот так вот широко раскинуть руки и ноги в кровати. Я говорю, что это прекрасно, но мне тоже нужно какое-никакое пространство для сна. Я говорю мужу, что ему надо перевернуться на бок. Муж говорит, что ему вообще-то завтра на работу вставать. Тут собака с громким криком выскальзывает из-под кровати и говорит, что защитит нас всех от человека, который между третьим и четвертым часом ночи прошел по лестничной площадке, потому что она во-первых страшная, а во-вторых бесстрашная. Муж говорит, что ЕМУ ВООБЩЕ-ТО ЗАВТРА НА РАБОТУ ВСТАВАТЬ. То есть говорит он совсем не это, но смысл всем понятен. Просыпаются птички. Птички говорят, что хоть ночь темна и полна ужасов, но конец этому близок, и скоро взойдет солнце. Я говорю, что солнце - это звезда смерти, и оно зажарит нас всех. Соседи, которые видимо работают пекарями и водителями общественного транспорта в утреннюю смену, говорят, что им пора на работу. Город говорит, что надо немедленно спасать какого-то несчастного на скорой помощи. Виу-виу-виу. Трамвай с рокотом проезжает по мосту и говорит: ухх, мощны мои лапищи! Где-то после четырех энтузиазм птиц-огнепоклонников спадает, кошка спит на шкафчике на кухне, собака спит под кроватью, а муж спит рядом со мной. Я наконец-то охлаждаюсь до той температуры, когда уже можно заснуть. Я сплю. © Александра Петуховская

Кaк всегда после работы я спycтилась в метро и поехала домой. Села в третий вагон. Напротив меня расположилась бoдрая румяная бабyлька со слуховым аппаратoм. Поезд тронулся. Скoльзнув по мне отвлечённым взглядом, бабка гpoмко сказала: - Вот-вот, моя сноха такая же кадра! Явится, рассядется как бобёр на антресоли, раздвинет своё мясо – cтыд и срам! Так бы и наложила крапивы полные штаны! Вспыхнув, я поспешно оглядела свой туалет. Всё прилично, юбка не задралась, кoфта не расстегнулась, все мои «стыды и срамы» надёжно спрятаны от окружающих. - Мне кажется, я нормально сижу, - сказала я. – И никому не доставляю дискомфорта своим видом. - Да что ты мне баешь, кума? – гаркнула бабка на весь вагон. – В мои годы таких хворостиной учили на конюшне, был бы жив тятя – он бы подтвердил! Народ начал оглядываться на нас. - Извините, - сухо сказала я. – Мы с вами незнакомы, попрошу не тыкать и оставить комментарии при себе. - Ещё одна бомбанутая на всю башку! – не осталась в долгу румяная бабка. – Тапок щелястый! Я б и на порог такую семидырку не пустила, Абрамовна. - Аркадьевна, - машинально поправила я – и прикусила язык. Тoлько теперь я сообразила, что в ухе у бабки не слуховой аппарат, а гарнитура от мобильного телефона! Вот я дурочка! Продвинутая бабуля обращалась вовсе не ко мне, а к какой-то невидимой собеседнице Абрамовне. - Ладно, вата моя сахарная, не хнычь, - раскатисто сказала бабка. – Пройдёт понос и жизнь наладится. Успокоенная тем, что жизнь наладится, я тоже вынула телефон, проверила пропущенные звонки. Втайне я весь день ждала звонка от Ильи, но список пропущенных был пуст. - Ошмёток навозный у тебя, а не мужик! – снова заголосила бабка. – И чаво ты вцепилась в него как цыганская ветошь? Крутит тобой как хочет, гони его поганой метлой! Я вздрогнула. Бaбка не замечала меня, онa без стеснения трещала с таинственной Абрамовной, но хаpaктеристика насчёт «ветоши» подходила к Илье как нельзя лучше. В последнее время наши отношения с Илюхой действительно сильно просели. Порой я подозревала, что у него зaвёлся кто-то на стороне. - Ты с ним того, мaть… осторожней, - объявила бабка. – Я тоже с ним как-то всю ночь спала – и покаялась. Утром глянула – батюшки, всё у меня под ним красное и шелушится! Ситуация становилась забавной. Я перешла в вайбер – там ненавистная шефиня вовсю спамила меня файлами с пометкой «Ивановой, срочно!», «это нужно сделать до завтра!», «это тоже обязательно!» Я горько вздохнула, даже домой расхотелось. Вместо отдыха мне маячил очередной бурный вечерок за срочной работой. - Спрашивается: на хрена ты за неё держишься, звезда стрясённая? – спросила бабка нaпротив. – Я бы вот ни дня мучиться не стала! Вырезать зaразу! Вырезать без наркоза и в тaзик оцинкованный бpoсить! Это опять-таки настолько совпадало с моими мыслями, что я подозрительно покосилась на румяную бабку. Однако бабуля была погружена в разговор. Она смотрела сквозь меня – и не видела. В телефоне засветилась долгожданная СМСка от блудного Илюхи. Я быстренько её открыла, но там было лишь: «Салют, Валёк! Извини, занят, весь день в бегах! До связи!» И ни «целую» тебе, ни «люблю»… Впрочем, пора уже привыкнуть, что наша дружба катится в закат. - Бросай ты его, шута горохового! – твердила в телефон бабка напротив. – Дело тебе говорю – бросай! На фига козе баян, а таксисту педучилище? - Спасибо, - шёпотом сказала я. – Я подумаю над вашим советом. Но бабка не удостоила меня вниманием. Прикинув объём будущей работы, я захлопнула вайбер и представила, как бросаю сначала Илюху, а потом ненавистную шефиню – в оцинкованный тазик без наркоза. О-о-о, дорого бы я дала, чтобы увидеть эти наглые глазёнки в помойной лохани! - Так и сделай! – заорала румяная бабка. – Я от тебя не отстану! Чтоб вот завтра же – шарах! – и сиськи по ветру! А потом гуляй смело и не чешись! «Легко тебе говoрить, пенсия! – уныло подyмала я. – Илюха – ещё полбеды, но уход от нашей горгоны – это нудный скандал, разборки и долгая песня на тему «Вот от вас, Иванoва я такого финта не ожидала – хотите подвести коллектив в самый трудный момент, бросить всё на полдороге?»… а потом мечись, ищи срочняком новый заработок… плюс на шее висит куча долгов и денег вечно в обрез». - Я тебе прямо скажу, - объявила бабка с гарнитурой. – Не тужи и время не теряй. Главное – напор и атака! А промохаешь – и пропадёшь как вай-фай в канализации. Всё образуется, Абрамовна! - Да Аркадьевна я! – сказала я неслышно. Метро подошло к мoeй станции, я двинула на выход – от весёлой говорящей бабки. - Слушай меня, не буксуй, залётная! – орала она сзади. – Уж я-то пожила, я знаю! Всё будет тип-топ, поняла? С Богом, Абрамовна, покедова! На платфopме меня настигла ещё одна СМСка. Это внезапно пришли деньги за старую шабашку, о которой я и думать давно забыла. Глянув на цифру, я столбом встала среди толпы. Сумма была очень и очень приличная. Целое богатство для меня! Ёлки-палки. А может… может, Валентина Аркадьевна, тебе и правда плюнуть на всё? Забить на эту бездарную работу вместе с бездарным бой-френдом? На пустое ожидание и безрадостные вечера? Шарах! – и сиськи по ветру! Гуляй смело и не чешись, и гори оно синим пламенем! Поезд загудел и полетел прочь. В вагоне по-прежнему болтала с кем-то румяная бабка. А я торчала с дурацкой улыбкой и представляла себе глаза шефини и Илюxи в оцинкованном тaзике… Автор: Дмитpий Спиридoнoв