В гостях у белки

Мама оставила трехкомнатную квартиру в престижном районе дочери и зятю-американцу, а мне, младшей, непутевой Маше, — полуразвалившийся дом в забытой богом деревне.... Она смотрела на меня с экрана ноутбука, виновато улыбаясь из-за океана. На камеру ее лицо было похоже на детское — круглое, с ямочками на щеках, без единой морщинки. Она всегда выглядела моложе своих сорока. Еще и из Калифорнии, в четыре утра по ее времени, звонила. Я стояла в нашем — нет, уже его — гостиной в новостройке на окраине столицы, и слушала тишину, которая теперь висела здесь тяжелым, неживым одеялом. «Солнышко, ты понимаешь, решение мамы было неожиданным для всех. Я уверена, она хотела для тебя лучшего. Эта квартира... она бы тебе не подошла. Ты же так любишь природу, тишину. А мне с детьми здесь нужна прописка, школа…» — голос у сестры был медовым, убаюкивающим. Таким же, каким она уговаривала в детстве отдать ей мою куклу или последнюю конфету. Она всегда выигрывала. И сейчас выиграла. Я не стала спорить. Что толку? Завещание было железным. Мама, наша общая мама, оставила трехкомнатную квартиру в престижном районе дочери и зятю-американцу, а мне, младшей, непутевой Маше, — полуразвалившийся дом в забытой богом деревне Покровка, в четырех часах езды от города. Тот самый дом, куда мы ездили летом к бабушке Лизе, маминой матери. Бабушке, которая, в отличие от мамы, смотрела на меня не с укором, а с бездонной, тихой лаской. Муж, Денис, узнав о наследстве, сначала долго молчал, курил на балконе. Потом вошел, хлопнув дверью. — Ну что, поздравляю, — сказал он без интонации. — Сестра — умница, надо признать. А ты, как всегда, в пролете. Неудачница. Даже родная мать тебя… — он не договорил, махнул рукой. Этот жест был хуже любой брани. В нем была окончательность. — Собирай свои вещи. Надоело. Надоели твои вечные провалы, твоя наивность. Я устал тащить тебя на себе. Он не выгнал меня в тот же вечер. Он сделал это элегантно, цивилизованно. Дал неделю. Неделю на то, чтобы осознать масштаб своего поражения. Неудачница. Мамино завещание лишь поставило жирную точку в том, что он давно о себе думал. Я почти ничего не взяла. Одежду, ноутбук, старую плюшевую собаку, подаренную бабушкой, пару книг. Все остальное — мебель, посуда, даже картины, которые мы выбирали вместе, — вдруг стало чужим, частью жизни, которая от меня отвернулась. Как и все остальные. Дорога в Покровку стерла мысли в однородную серую муку. Я ехала на своей старенькой иномарке, купленной еще до замужества, и смотрела, как городской пейзаж сменяется унылыми предместьями, потом полями, потом лесом. Был конец сентября. Небо низкое, свинцовое. Деревья уже оголялись, протягивая к тучам черные мокрые ветки. Подобное зрелище наверняка навевало бы тоску, но я чувствовала лишь пустоту. Будто внутри меня тоже стояла поздняя осень. Деревня встретила меня глухой стеной дождя. Покровка и в лучшие-то годы была не живым местом, а дремлющим. Сейчас же она казалась вымершей. Пара покосившихся изб с заколоченными окнами, редкие огоньки в других, почерневший от времени магазинчик-«рамок». Асфальт кончился за пять километров до нее, и последний участок разбитой грунтовки я преодолевала, кренясь из стороны в сторону, сцепив зубы. Бабушкин дом стоял на отшибе, в конце единственной улицы, упиравшейся в лес. В детстве это место казалось волшебным — край света, за которым начинались тайны. Сейчас оно выглядело просто заброшенным и печальным. Я остановила машину и долго сидела, глядя сквозь запотевшее стекло. Дом. Нет, не дом — его тень. Тот милый, уютный домик с резными наличниками и палисадником, полным мальв, остался в памяти. Передо мной же был скособоченный сруб, почерневший от влаги и времени. Крыша над верандой провалилась. Окна, забитые когда-то фанерой, теперь зияли черными дырами, из которых торчали обломки досок. Палисадник зарос бурьяном в человеческий рост. Запах прели, сырой земли и запустения витал в воздухе, пробиваясь даже в салон. «Неудачница». Слово отозвалось внутри ледяным эхом. Да. Вот он, мой приз. Руины. В прямом и переносном смысле. Дождь немного стих, превратившись в мелкую морось. Я вышла, утопая по щиколотку в размокшей земле у калитки. Сама калитка отвалилась и, похоже, годы назад сгнила в траве. Я пробралась к крыльцу. Ступеньки скрипели, прогибаясь под ногами так, что сердце замирало. Дверь была заперта на здоровенный висячий замок, ржавый, но целый. Ключ от него, толстый и тяжелый, я нашла в конверте с документами от нотариуса. Замок с трудом, со скрежетом поддался. Дверь, заевшую от сырости, пришлось буквально вышибать плечом. Она отворилась с протяжным, мучительным стоном. И я обомлела. Снаружи — запустение и decay. Внутри... внутри время остановилось. Пахло не плесенью и гнилью, а старым деревом, сушеными травами и легкой, едва уловимой пыльцой, как будто только что проветрили. Полы, темные, широкие половицы, были чистыми, без слоя пыли и грязи. Печка в углу, громадная, беленая, сверкала черной чешуей заслонки. На деревянном столе под кружевной скатертью стоял самовар, медный, отполированный до мягкого блеска. Рядом — чайная пара в мелкий синий цветочек, бабушкин любимый «костяной» сервиз. На полках аккуратно стояла посуда. На стене висели те же самые часы с кукушкой, гири неподвижны. На комоде — фотографии в рамках. Наша с сестрой детская, где я смеюсь во весь рот, а она с серьезным видом обнимает меня за плечи. Фото молодых бабушки с дедом. Фото мамы, совсем юной. Я замерла на пороге, боясь шагнуть, чтобы не разрушить мираж. Это был не дом, а слепок прошлого. Причем прошлого не заброшенного, а бережно сохраненного. Законсервированного. Как будто бабушка вышла вчера — сходила за водой или в магазин, и вот-вот вернется, шаркая тапочками по полу. Но бабушка умерла пять лет назад. И мама, которая формально владела домом после нее, не приезжала сюда никогда. «Дыра, — говорила она. — Тоска зеленая. И ремонт там делать — только деньги закапывать». Сестре и подавно было не до этого. Кто? Кто мог все это поддерживать в таком состоянии? Я сделала шаг внутрь. Скрип половиц под ногами был единственным звуком, нарушающим гробовую тишину. Комнаты — их было три — были такими же ухоженными. В бабушкиной спальне на кровати лежало стеганое одеяло, на подушке — вышитая гладью наволочка. На туалетном столике стояла щетка для волос с посеребренной спинкой, лежала брошь в виде стрекозы. На кухне в горшках на подоконнике даже росли цветы. Неживые, засушенные, но стояли ровно, без пыли. Герань, алоэ. Как будто их только что полили. Меня била крупная дрожь. Это было не страшно. Это было потрясающе. Я шла из комнаты в комнату, касаясь вещей, и ощущала странное, щемящее спокойствие. Здесь, в этом идеально сохранившемся мире, не было места словам «неудачница», не было места предательству сестры, холодному взгляду мужа. Здесь была только память. И тишина. Я подошла к печке. На ее боку, у самого пола, был едва заметный выщербленный кирпич. В детстве мы с сестрой, играя в прятки, обнаружили, что он шатается. За ним была маленькая ниша, где бабушка иногда прятала для нас гостинцы — конфеты или пряники. Улыбка сама тронула мои губы. Я наклонилась, нажала на кирпич. Он подался. В нише лежал не пряник. Лежала толстая, в кожаном переплете тетрадь. И конверт. На конверте крупным, узнаваемым почерком бабушки было написано: «Машеньке. Вскрыть, когда останешься одна». Слезы, которых не было все эти недели, хлынули разом, горячие и горькие. Я опустилась на пол у печки, прижала конверт к груди и рыдала. Рыдала о маме, которая не любила меня. О муже, который отрекся. О сестре, которая забрала все. О своей несостоявшейся жизни. А этот дом, эта тихая, нетронутая крепость памяти, принимала мои слезы, не осуждая. Когда стало темнеть, я встала, зажгла припасенную с дороги свечу (электричества, как я обнаружила, здесь не было) и села за стол. Дрожащими руками вскрыла конверт. «Родная моя девочка, Если ты читаешь это, значит, все вышло так, как я и думала. А думала я, что твоя мама, моя дочь, так и не научится видеть сердцем. Она всегда оценивала, взвешивала, искала выгоду. И твоя светлая, доверчивая душа была ей непонятна. Она считала это слабостью. А я знаю — это твоя сила. Я оставила завещание, где отписала этот дом тебе. Одно только. Нотариус был в шоке, твоя мама — в ярости. Говорила, что я в маразме и несправедлива. Но я-то знала, что справедливость — она разная. Та квартира твоей сестре нужна как пропуск в ее благополучную жизнь. А тебе… тебе нужен причал. Убежище. Место силы. Ты удивляешься, почему тут так чисто? Я договорилась с одной хорошей женщиной из деревни, Анфисой. Она приходила раз в месяц, поддерживала порядок. Я оставила ей денег вперед на много лет. Она знала, что приедешь ты. Ключ у нее есть запасной. Этот дом — не просто бревна. Это живая история. Нашей семьи. И твоя в том числе. В тетради, что лежит рядом, — мои записи. Рецепты, советы по хозяйству, травы, заговоры от тоски да от злых людей. Вся моя жизнь. И главный рецепт — как построить свою жизнь заново, когда кажется, что все кончено. Ты найдешь его на последних страницах. Подсказка: он начинается с того, чтобы вскипятить самовар и выпить чаю, глядя в окно на лес. Не бойся разрухи снаружи. Она только кажется. Бревна крепкие, фундамент надежный. Подновить крышу, вставить стекла — и будет тебе крепость. А в крепости этой ты найдешь то, что потеряла в городе: себя. Я всегда верила в тебя, внучка. И знала, что именно здесь, на этой земле, твое счастье прорастет, как подснежник из-под снега. Любящая тебя бабушка Лиза». Я сидела, держа листок перед свечой, и буквы плясали у меня перед глазами. Потом открыла тетрадь. Пахнуло сушеным чабрецом, черникой и чем-то неуловимо бабушкиным — духами «Красная Москва». Страницы были исписаны тем же твердым почерком. «От боли в суставах...», «Как квасить капусту, чтобы хрустела...», «Чтобы в доме был лад...». И среди бытовых заметок — стихи, выписанные аккуратно в рамочку, наблюдения за природой, за птицами. Я подошла к окну. Ночь опустилась плотная, бархатная. Дождь кончился. В разрывах туч блеснула-две звезды. И тишина... она не была пустой. Она была наполненной. Шелестом последних листьев, скрипом вековых елей, далеким, одиноким криком ночной птицы. Она была живой. Наутро я проснулась от стука в дверь. На пороге стояла женщина лет шестидесяти, в валенках и большом платке, с добрым, морщинистым лицом. — Машенька? Я Анфиса. Баба Лиза говорила, ты приедешь. Она вошла, не дожидаясь приглашения, деловито осмотрелась. — Все в порядке, слава богу. Я вчера видела, свет в окнах был, думала, ты уж приехала. Молодец, что не испугалась. — Она поставила на стол авоську с картошкой, луком и банкой домашних соленых огурцов. — С продуктами тут туго, магазин мертвый. Бери, пока свои не заведешь. Оказалось, бабушка не просто наняла Анфису для уборки. Она помогла ей когда-то, выходила ее сына, и Анфиса была предана ей душой. Теперь эта преданность перешла ко мне. — Баба Лиза говорила: «Маша моя прилетит, когда сломаются крылья». Так и вышло, — сказала Анфиса, хлопоча у печки и растапливая ее с невероятной ловкостью. — А крылья отрастут. Ты только дай срок. Дом поможет. С этого все и началось. Анфиса стала моим проводником в этой новой, древней жизни. Она привела местного деда-умельца, Николаича, который, осмотрев дом, только хмыкнул: «Руки-то у Лизы были золотые. Сруб — хоть сейчас под венец. Крышу перекрыть, подпорки грамотные поставить — и на век хватит». Я на остатки своих сбережений закупила материалы. Николай с двумя помощниками-пенсионерами за две недели перекрыли кровлю, вставили новые, современные стеклопакеты в старые рамы, укрепили фундамент. Работа кипела. Я помогала, как могла, — носила доски, убирала мусор, варила обед на всю бригаду. Руки покрылись мозолями, спина ныла по ночам, но я засыпала с чувством, которого не знала годами, — с чувством нужности и тихой, прочной радости от сделанного. По вечерам, после ухода рабочих, я сидела с бабушкиной тетрадью. Сначала просто читала. Потом начала пробовать. Сварила по ее рецепту варенье из еловых шишек «от простуды и хандры». Нашла в лесу, как она писала, мешок шишек. Процесс был алхимией: темный сироп, хвойный аромат, шишки, превращающиеся в янтарные конфетки. Первая же ложка этого варенья, разведенная в чае, обожгла теплом изнутри. Я стала ходить в лес. Сначала с опаской, потом все увереннее. Анфиса показала грибные места, черничники, брусничники. Я училась слушать лес, чувствовать его ритм. И находила в нем утешение. Гигантские сосны, видевшие, наверное, еще моих прапрадедов, молчаливые ели, шумящие осины — они все знали. И все прощали. Как-то раз, уже по первому снежку, я набрела на заброшенную пасеку на краю деревни. Ульи стояли пустые, покосившиеся. Идея родилась сама собой, внезапно и ярко, как вспышка. Мед. Бабушка в тетради подробно описывала, как ухаживать за пчелами. «Пчела — Божья труженица, — писала она. — Она и жизнь, и сладость, и здоровье. Кто с пчелами дружен, тот с тоской не знаком». Я загорелась. Прочла все, что могла найти в интернете (благо, мобильный интернет здесь ловил), связалась с сообществом пчеловодов. Весной, на еще не растраченные остатки денег, купила несколько ульев и пчелопакет. Николай помог восстановить пасеку. Анфиса, оказалось, знала толк в меде и стала моей главной советчицей. Работа с пчелами требовала терпения, спокойствия и уважения. Они не терпели суеты, злобы, резких движений. Они учили меня быть здесь и сейчас. И когда я впервые, в защитном костюме, с трепещущим сердцем заглянула в улей и увидела там кипящую, благоухающую медовым хлебом жизнь, я поняла бабушку. Это было чудо. Маленькое, ежедневное, трудное чудо. Первый мед, темный, пахучий, с горьковатым послевкусием лесных трав, я собрала в июле. Это был не просто продукт. Это была победа. Моя личная, тихая победа. Параллельно я вела блог. Начала для себя, чтобы не сойти с ума от одиночества, выкладывая фотографии дома «до» и постепенного преображения, лесные пейзажи, процесс восстановления пасеки, рецепты из бабушкиной тетради (конечно, без магических составляющих). Неожиданно для меня блог стал набирать подписчиков. Людям, видимо, была близка история «побега в деревню», история возрождения — дома и себя. Ко мне стали поступать вопросы, слова поддержки, просьбы продать мед или варенье. К осени мой дом был не узнать. Сруб, очищенный и покрытый защитным составом, заиграл теплым золотом дерева. На окнах появились новые резные наличники, которые вырезал для меня Николай — точь-в-точь как старые. Крыша сверкала новой, темно-зеленой металлочерепицей. В палисаднике, который я все лето выпалывала и облагораживала, цвели поздние астры и георгины. В доме появилось электричество (пришлось тянуть от деревни), скважина, небольшой, но современный санузел в пристройке. Это было все еще просто, даже аскетично, но это было мое. Крепость. Как и обещала бабушка. Как-то в октябре, когда я разливала по банкам свежее варенье из облепихи, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Городской. — Мария? — женский голос, деловой, чуть нервный. — Вам звонит редактор издательства «...». Мы следили за вашим блогом. Нас заинтересовала история вашего дома и, в особенности, тетрадь вашей бабушки. Мы хотели бы предложить вам контракт на книгу. Что-то вроде «Рецепты счастья из бабушкиной тетради». Истории, советы, философия простой жизни. Как вы на это смотрите? Я смотрела в окно. За ним кружились в последнем танце желтые листья. На крыльцо, осторожно оглядываясь, прыгнул рыжий кот, которого я недавно приручила. Дом пахнет дымком из печи, медом и ягодами. Внутри было тихо и прочно. Я улыбнулась. Коту в окно. Лесу за окном. Бабушке, которая, я знала, была где-то рядом. — Да, — сказала я в трубку. — Я слушаю. В тот же вечер пришло сообщение от Дениса. Короткое, сухое. «Слышал, ты там что-то строишь. Молодец. Жизнь наладилась?» Я не стала отвечать. Ответ был в каждой щепке, отлетевшей от топора Николаича, в каждой капле меда, в каждой строчке в бабушкиной тетради. В тихом биении моего сердца, которое наконец-то нашло свой ритм. Бабушка оставила мне не полуразвалившийся дом. Она оставила мне новую жизнь. И ключ к ней лежал не в ржавом замке, а в любви, которая пережила время, и в мудрости, которая ждала меня между строк в потрепанной тетради. Я вошла в этот дом неудачницей, с разбитым сердцем и пустыми руками. А вышла из него — только чтобы набрать хворосту для печи — совершенно другой. Хозяйкой. Автором. Пчеловодом. Внучкой. Счастливым человеком. И это было только начало. Инет.

– Вместе будем, Вань. Рассказ – Ты не брат мне, понял, скотина! Нет у меня брата! Гармонист рванул меха, заиграл что-то разухабистое. Жених вскочил из-за стола, словно пружинка сработала, выпрямился, вскинул руки, начал закатывать рукава белой рубашки.  – Да нужен ты мне! А ну, пошел отсюда! Чё явился? Возле молодых забурлило. И жениха, и брата его сдерживали, но они рвались друг к другу, кричали в лицо, хватались за грудки, дрались. Страсти бушевали, словно плеснули в костёр бензина. Повалились на стол, трещали рубахи. А гармонист не сдавался, лихими переборами теребил народ. Невеста отпрыгнула в сторону и моргала глазами. Отец братьев, Иван Александрович, разнимал и сдерживал вместе с другими мужиками разбушевавшихся сыновей. А Нина Петровна, мать, держалась за грудь. Она вся ушла в это страшное, нехорошее, творящееся на свадьбе старшего сына происшествие, в то, чего боялась она больше всего. Сердце ее билось в страхе.  Младшего Алешу невеста Иришка не дождалась из армии. Слюбилась с Николаем, старшим. Нина уж и говорила, и стыдила обоих, и плакала. Упёрлись – любовь у них.  А потом Нина Петровна долгие месяцы боялась возвращения Алексея. Что будет? Что будет, когда узнает, что Иришка теперь с Колькой? Жди беды. Иван, отец, хмурился, махал рукой на ее переживания – обойдется. Не обошлось. Алексей с Николаем шибко поссорились, уехал младший во Владимир, в областной их центр, домой даже не писал. Как будто родители тоже виноваты!  А теперь вот явился Лешка на свадьбу. Сообщили, видать. Николай увидел его, аж побелел. Свадьба гуляла, Ирка стреляла глазами в бывшего, слезы стояли в ее глазах. Ситуация накалилась и вылилась в драку. – Ни ногой! Ни ногой я больше к вам, мать! Слышите? Ненавижу! – во всю глотку кричал хмельной, красный от злобы Алексей уже во дворе.  – Леша, Лешенька, – тянула дрожащие руки к нему Нина.  Алексей уехал. И долго больше дома не появлялся. Передавали им, говаривал, что нет у него дома. Иван Александрович, а проще – Саныч, ездил во Владимир, пытался с сыном поговорить. Нашел его на стройке, где тот работал. Но Алексей отца только обругал. Прилюдно погаными словами. И теперь обижен был и Саныч на младшего сына. Николай и Ира вскоре тоже уехали жить на родину Ирины – в Муром. О родителях вспоминали редко. Ездили Иван с Ниной к ним, когда родилась внучка, всего однажды. Жили молодые тесно, с родителями. Спать пришлось на полу.  Да и не очень-то рады были там таким гостям. Казалось, у снохи обида осталась на них. За что? Они и сами не понимали. Видать, за Лешку, за младшего.  А через несколько лет Ирина с Николаем разошлись. А с новой вскоре появившейся женой родителей он так и не познакомил. Знали они, что женился Коля на женщине с ребенком. Вот и все.  Братья стали врагами, а родители – заложниками ситуации. Вроде как – виноватыми. Двоих сыновей вырастили, а остались на какое-то время одни, без детей и внуков.  Сыновьям Нина писала, молила, чтоб приезжали, привозили внуков, мечтала помирить. И вымолила. Приезжали сыновья. Редко, но приезжали. Леша с женой был лишь однажды. Городская, в деревне ей не очень понравилось. С отцом Алексей так и не разговаривал, отмалчивался. Матери сказал, что лишь к ней приехал. А Николай приезжал обычно один, однажды лишь – с родной дочкой от второй жены. Рады были и Нина, и Иван. Ох, рады. Перед приездом непременно выясняли сыновья: не появится ль в это время в доме родителей второй брат. Встречаться ни за что не хотели. А родители и тому были рады. Пусть хоть так... Так и прожили долгую жизнь Иван Саныч с Ниной Петровной. Хорошо жили, работали, держали хозяйство, друг друга берегли, с соседями дружили, денег для сыновей откладывали на две книжки: старшему и младшему, помогали.  Состарившись, коротали время на скамье возле дома, вспоминали прошлое. – Ладно. Пошли уж в дом. Холодно ведь. Я тебе творожка намну. Такого, как ты любишь. Пойдем, Вань. *** – Николай Иванович? – незнакомый голос в трубке у старшего сына. – Слушаю. – Николай, это Света Лучина, соседка ваша. Помните? – А... Да, конечно. Что-то случилось? Николаю, если честно, было не до разговоров. Навалились проблемы, нелады со второй женой, проблемы с жильем и деньгами. Он как раз стоял в банке, пытался оформить кредит, когда позвонила эта малознакомая соседка родителей – Светлана.  – Да. Отец Ваш. Он в больницу попал – инсульт. Но не переживайте, – заспешила Светлана, думая, что спасает сына от испуга за отца, – Это микроинсульт. Ему уже лучше. Вот только... Вот только мы подумали, что баба Нина уж не справится в уходе за ним, знаете ли. Им помощь нужна. Обоим. Вы не можете приехать? – Я? – Ну, да... Кто же?  – Нет, я не смогу...  – А Ваш брат? Ему мы не смогли дозвониться. Может телефон сменился?  – Я не знаю. – И мы... Николай Иванович, что же делать? – Ладно... Спасибо Вам. Я не могу говорить. Мы подумаем, как быть.  Николай отключился. В банке, в крупном кредите ему отказали – возраст за шестьдесят. Нужно было искать выход. А выход был, витал в воздухе. Ага...этот звонок... Дом ... Дом родителей – большой, добротный. Село перспективное. "Если продать? Пусть и напополам с этим козлиной – Лешкой. Все равно – это выход." Эти мысли заставили перезвонить соседке. Эти мысли вскоре привели его в родительский дом. Ситуация там оказалась лучше, чем Коля себе представлял. Отец был дома, он ходил. Правда, медленно, держась за стены. Инсульт его вылился в некоторые нарушения координации, расстройство речи и в резко упавшее зрение.  Мать тоже сдала. Она семенила возле отца, оберегала, излишне суетилась. И Николай с тоской подумал, что ушло то время, когда мать суетилась вокруг него – долгожданного сына и гостя.  Нужно было что-то делать. Идея, которая пришла в голову Николаю, казалась ему единственно верным решением. Сейчас он ушел от жены на съемное жилье. В таком возрасте оказаться без угла – ох, как плохо. А вот деньги за половину этого дома его бы спасли. Он уже узнал местные цены. Можно было б взять хоть какую-нибудь недорогую однушку в городе.  Осталось решить вопрос с родителями. В этот приезд Николай был чрезмерно заботлив. Он убирал в доме и во дворе, парил и жарил, угождая матери, много говорил о состоянии отца и о необходимом продолжении лечения. Мать не могла нарадоваться. Такая забота! Она и не знала, что Николай уж дозвонился младшему брату Алексею. Бывшие обиды не ушли, но затаились, спрятались за важностью перспективного дела, остались в далёком прошлом. Сейчас нужно было решать проблемы сегодняшние. – Леха, я тут уж неделю. Устал, если честно. Да и возвращаться пора. Работа. А их не оставишь одних. Сдала мать, а отец – совсем больной. Что делать будем? Надо решать, – в продолжении разговора спрашивал Николай. Алексей тоже не мог бросить всё и приехать в поселок. Но предложением о продаже дома заинтересовался. Николай сам предложил забрать каждому по родителю. Он готов был забрать отца, потому как Алексей с отцом не в ладах. Младший, после совета с женой, отзвонился – они готовы были забрать к себе мать. – Мам, в больницу отца повезу. А ты Лешку жди. Отцу лечение нужно. – Так и я. И я – с вами..., – хлопала глазами растерянная Нина. – Нет, мам. Куда мне двоих-то. Ты пока у Лёши поживи. А там видно будет. Вскоре Николай, погрузив отца в машину, уехал. Он смотрел на отца в зеркало. Успокоенный мерным покачиванием, отец скоро уснул в уголке, склонив голову, клюя носом, как старая птица. А сын его думал о том, что с продажей дома затягивать не стоит. Долго ль протянет отец? Так через несколько дней старики оказались разделены: Иван Александрович – на съемной квартире сына, а Нина Петровна – с семьёй младшего Алексея.  У Алексея, в трёхкомнатной квартире, жила ещё и дочка – с мужем, с шестилетним сынишкой и полуторагодовалой дочкой. Именно желание – отселить молодых, приобрести им свое жилье, и заставило Алексея с женой принять такое решение – забрать мать, чтоб продать дом напополам с братом. Нину встретили хорошо. Выделили ей комнату, потчевали вкусностями. Жаловаться было грех. Она и не жаловалась, хвалила. С мужем Ваней они были на связи. – Ой, молодец Илоночка, молодец. Как королеву меня устроили. Белье красивое, кормят вкусно. С Аришенькой вожусь. Бегает – не догнать. А ты как, Ванечка? Лечишься ли? Ивану Николай пояснил, что места в больнице ещё нужно дождаться, а пока необходимо полечиться на дому. Он и правда вызвал знакомого друга-врача, тот назначил отцу капельницы, к ним ходила медсестра. – Угу ... ечусь, Иночка. Говои еще...., – отец говорил плохо, одним углом губ, но жену берег. Бережное отношение друг к другу было заложено в крови. Скучал Иван по жене очень, вот только виду не подавал. Да и расстраивать не стал – не стал говорить, что ещё не в больнице. Врал. – Говои, говои... Сусаю, – он готов был слышать голос ее вечно. Этот голос – всё, что у него осталось.  А сыну нужно было, чтоб отец поправился. Он вел дело к сделке по дому. Отец должен был заговорить получше, чтоб не вызвать тревог у нотариуса. Отца лечили.  То, что с женой они расстались, наверняка, навсегда, Иван Александрович понял, когда сын завел разговор о продаже дома. Все стало ясно, как день. Мужиком он был умным, сыновей своих уж изучил. Как так вышло, что не вышли у них с Ниной порядочные дети? Понять это трудно. – Нет, – произнести это он смог твердо, – Домой! Николай психовал, кричал, на пару дней пропал из квартиры – видимо, пытался проучить упрямого отца. Звонила Нина. Её уломали быстрее. Мягкая она была, доверчивая. – Ванечка, нам ведь помощь теперь нужна. Они тут квартирку маленькую купят. У нас вот во дворе тут и продают. Сказала мне Илоночка. Ходить к нам будут, помогать. И Илона, и Катюша прибежит. Вместе будем. Так скучаю по тебе, просто сил никаких нет! Всё кажется, что голодным сидишь. Сердце Нину не обманывало. Иван был голоден. Николай пропал, а глаза Ивана уж почти ничего не видели.  Но сдаваться Иван не спешил. Только вот деньги на телефоне кончались ... – Нин, домой хочу, – смог сказать. – И я, и я хочу, Ванечка. Так хочу. Только кто ж за нами там, да за домом...кто...? Я к тебе б на крыльях полетела. Да Леша сказал – не пускают в больницу -то. А потом у Ивана кончились деньги на телефоне. День пролежал пластом в думах о их с Ниной будущем. Николай вернулся. С запахом колбасы и сдобного хлеба. У Ивана Александровича, как он не сдерживался, потекли слюни. Пополнять счёт отца Николай не спешил. Как будто издевался. Без разговоров с женой Ивану было совсем плохо. Да и вообще – в этой квартире ему было худо. Хотелось вернуться в родной дом.  А Николай психовал. И в пылу очередной вспышки гнева, сказал, что живут они с отцом на квартире съемной, и жить ему негде.  Когда связь с женой восстановилась, и жена опять попросила его детям уступить, Иван сдался. Сил и здоровья не хватило на эту войну. Он подписал все бумаги, поехал к нотариусу, оформил всё, что велели по дому. Был с Николаем какой-то совершенно чужой ему человек, представитель Ивана Александровича из-за плохого зрения. Дом был продан. – Лечусь я, Ниночка, лечусь, – несмотря на напасти, речь возвращалась к нему. Он старался очень. Его речь, телефон – это единственное, что связывало его с любимой женой.  Суждено ли увидеться? Нет, не суждено. Иван четко это понимал. Разделили их навсегда. Но Иван был бы не Иван, если б сдался просто так. Он требовал купить им жилье, как обещали. Стучал по столу, ругался с Николаем, как мог он ругаться в своем состоянии, спрашивал о деньгах. Вот только проверить он уж ничего не мог из-за слепоты. И всем своим нутром чувствовал, что их с Ниной обманули родные дети.  Такое поведение отца, его требования, конечно, давно бесили Николая. Он уже оформлял сделку, нашел себе подходящее жилье, и дали ему небольшую ссуду. Все шло хорошо. Даже на личном фронте – появилась у него женщина ... О том, что сейчас живёт с отцом, он ей не говорил. Стеснялся его деревенщины, старости, болезни ... Нужно было отца куда-то определить.  Выход он уж давно нашел – он ждал место во Владимирском пансионате для пожилых. Вернее сказать – в доме престарелых. Знакомый врач помогал с оформлением меддокументов, а родственница второй жены, работница областного министерства, помогала с местом в пансионате. И через пару месяцев после сделки по дому Иван Александрович оказался там. Он нисколько не удивился, всё понимал. К тому времени он практически ослеп, устал от одиночества в квартире, устал от конфликта с сыном, от тоски по жене. И можно сказать, что переезжал от сына с болезненным равнодушием. Николая он сам попросил: матери не выдавать его место, а сказать, что он в больнице. – Да, Ниночка, в другой больнице я теперь. Хорошая, наверное. Не вижу вот только, – звонил он жене. Нина Петровна по прошествии времени, по горькому опыту, по нервным ответам сына и снохи на ее вопросы, уж тоже отчаялась верить в то, что купят им жилье и будут они с Ваней вместе. Но мужа берегла, как берёг ее он. – Потерпи, милок, потерпи. Скоро, может, и купят нам чего. Мне б хоть угол какой, хоть койку бы, чтоб только – с тобою. Как ты, Ванечка? Как ты без меня-то? А Иван сглатывал и никак не мог сглотнуть ком, вставший в горле. До того скучал он по ней, по Нине своей. Вот же она, чудилось в слепоте его – руку протяни. Да нет, далеко. Но он старательно прокашливался и с трудом отвечал: – Хорошо, Ниночка. Хорошо я ... Чего мне сделатся? Иван не видел, что пансионат, в который определили его, был и, впрямь, не плох. Два этажа, зелень, прогулочные дорожки. Для стариков организовывали встречи с работниками культуры. И Иван на эти встречи непременно ходил, чтоб отвлечься от мыслей горестных. Вернее сказать, его водили. Сначала это делали сотрудники, а потом – сосед по палате, глухой старик Семен. Сам он ничего не слышал на таких беседах, но сидел рядом, ждал Ивана.  Общаться с соседом было невозможно из-за его глухоты, но Семён был болтлив, говорил о своем прошлом много, практически постоянно. Иван привык – почти не слушал. Эта компания устраивала его все равно больше, чем компания сына. Телефон он берег, как зеницу ока. Это была его связь с Ниной. Только с Ниной. Ее номер – один. Он уж не мог видеть, но безошибочно на ощупь набирал ее номер. И вот однажды ... со связи она пропала. Он требовал, объяснял сначала соседу Семену, чтоб тот помог разобраться – почему? Может что-то случилось с телефоном? Потом побрел к дежурной. Потом приставал к санитарке. Даже давал телефон молодому парню – инвалиду, который жил тут же. Все твердили одно и то же: не отвечает телефон абонента.  Тогда он позвонил Николаю. Вернее, ему помогли позвонить. Николай ничего не смог пояснить. Отмахнулся, сказал, что мать жива, здорова и вскоре, наверняка, позвонит сама. Но дни шли за днями, а телефон Нины молчал. Иван Саныч брал его в руки, нажимал кнопки, чтоб услышать писк – не разряжен ли? Без конца подходил к розетке, подключал, несколько раз слепо тыча мимо, в стену. Он боялся, что Нина позвонит, а у него телефон будет выключен. Но жена не звонила.  Иван Саныч не мог догадаться, что старший сын не сообщил брату, что отца определил в дом престарелых. И Иван не говорил об этом Нине, а сейчас жалел. Жалел, что обманывал. Надо! Надо было сказать ей – где он на самом деле. Ему б только услышать ее – вот тогда б он рассказал всю правду. Он опять набирал Николая, просил его позвонить Алексею или продиктовать местной санитарке его номер. Но Николай отмахивался. Перед братом отчитываться и потом выслушивать претензии Коле не хотелось. Брат так и не стал братом. Просто пришлось пообщаться при сделке. Вот и всё. Николай сам пытался позвонить матери, но телефон той был выключен.  Ну, так значит так. Ничего страшного. Так даже лучше – не выдаст отец, что уж не с ним живет. И ненавистный Лёха ничего не узнает. *** За темным окном заснул продрогший парк. В холодном оцепенении синел сквер.  Нина стояла у окна, утирала слезы. Нет, совсем не потому, что оказалась она здесь, в совсем чужом для нее месте. Нет. Просто на тумбочке ее лежал новый телефон, с которым так трудно было справиться, а номер Вани она не помнила. Уже две недели не выходили они на связь, потому что старый ее телефон сломался, а номеров отца и Коли ни у кого больше не было. Так сказали ей.  Она твердила и твердила Илоне и Лёше, когда они везли ее сюда, чтоб номер отца и Николая они узнали. Но уже уезжая, в суете, невестка сунула ей новый телефон, наверняка, забыв об обещании. И вот сейчас, глядя на весенний холодный ещё сквер, начала Нина понимать, приходило осознание жуткого обмана. Не сообщат ей номер мужа. Просто Алеша очень не хочет, чтоб Коля знал, что мать он, так сказать, сдал. Леша скрывал это от старшего брата. Оттого наверняка тогда и телефон ее сломался. Она практически не спала ночь, ворочалась в новой постели, слушая громкий храп соседки. Потом поняла, что уснуть не сможет, вышла в коридор. Там было тихо и душно. Двери в палаты были закрыты, в дальнем конце коридора на столике горел свет. Нина прошла туда. На топчане спала молоденькая дежурная в халатике и шлепанцах, подложив под ухо книжку. Уснуть Нина так и не смогла. Рано утром умылась, опять вышла из палаты. Когда привезли ее сюда, она мало что усвоила. Ей что-то говорили, рассказывали правила, все были приветливы и милы друг с другом. Но Нина лишь кивала и моргала глазами. Ей было все равно. Не сильно вникала. Сейчас она решила пройтись по светлому уже зданию. Вокруг все было чисто, бело, незнакомо – и лица, и предметы и тревожный запах лекарств. И чувствовала здесь она себя неуверенно, как будто прилетела из другого мира, как будто птица в клетке.  Куда тут можно пойти? Все двери были закрыты. Но тут Нина увидела балкон. А на балконе, в пластмассовом кресле – кто-то сидит. Мужчина. Он держит телефон в руке, прижал его к груди. Нина Петровна посмотрела внимательней и вдруг ... оцепенела ...  Солнце, вечный наш свидетель прошлого и будущего, встало уже над горизонтом. Тени от ветвей голых деревьев ложились на дорожки сквера, на балкон, на сидящего старика. Может ей чудится? Просто блики солнца на сером лице... Нет... Как такое могло случиться? Как? Да очень просто. Домов престарелых во Владимирской области, где жили оба их сына, не так и много. И оба брата, старательно скрывая друг от друга, избавились от стариков ... Но Бог есть, и он всё видит ... Лишь спустя несколько минут Нина Петровна очнулась, взялась за ручку, тихо скрипнула балконная дверь. Иван Александрович повернул на звук голову, но, конечно, не видел ее. А она не могла произнести ни слова. Запах, дыхание, пару шагов... Когда проживёшь вместе более полусотни лет, и глаза не нужны. Он прошелестел одними губами: – Ниночка ... Она шагнула к нему, схватила за руки, прошептала: – Вань... Ванечка! Это я. Это я, Вань. – Ниночка, – голос его дрожал, – А у меня вот ... телефон ..., – он всхлипнул. – Не плачь, не плачь, Вань, – и чтоб самой не разрыдаться, она начала его поднимать с кресла, говорить притворно строго, – А ты что тут? Холодно же... , – в голосе ее хрипота волнения, – Пойдем, Вань, пойдем. Тут разрешают готовить, вроде. Я тебе сейчас любимый твой творожок намну. Как любишь ты, намну. Вместе теперь, Вань... Вместе и будем ... *** Автор : Рассеянный хореограф.

Я очень скептически относилась к йоге. Смеялась, думала не моё. Не знаю, кого больше сейчас в сети. Психологов, диетологов, йогов. Выбирай не хочу. Вот и я - не хотела. Вы же знаете, как бывает? Живешь себе спокойно, никого не трогаешь, ешь свою кашу по утрам, делаешь десять наклонов, дотягиваясь руками до ног. Всё тебя устраивает. Не скрипишь ещё и слава богу. А потом заходишь в инстаграмм к Борьке Молчанову, своему однокласснику... а там... 100 килограммовый винный алкоголик, у себя на страничке стоит на голове. Подпись к фотографии впечатляет: - Физкульт привет, дорогие подписчики! Теперь я могу всё! И не только ЭТО. Дорогой Лев Иванович, поставил меня на ноги! Всю ночь, судя по историям инстаграмм, Боря пил пел в караоке. А утром, не позавтракав, прикрыв лицо спадающим животом, счастливый судя по кончикам пальцев, стоял в ширшасане. Я, конечно, сразу ко Льву Иванычу! После караоке обычно в молчаливом шоке несколько дней. От ужаса. А у того Льва Иваныча рай для начинающих. Бесплатные уроки йоги в 7 утра. Весёлая собачка. Светлый дом. Рецепты из сушеных бобов. Ровная спинка. Аккуратные треники! Лысый правда, но от этого еще больше МИЛЫЙ. Влюбилась! Поняла, что вот оно, моё счастье, мой проводник в мир здоровья. Для начала я заказала себе на wildberries такие же треники как у Льва Иваныча. Потом лайкнула сразу пять его фотографий, где он корячится в особо сложных позах. Чтобы не зря, значит, старался. К следующему шагу, письмо в личку, подошла ответственно: - Здравствуйте, уважаемый Лев Иванович! Как попасть в ваш закрытый аккаунт? Мечтаю научится стоять на голове после возлияний как вы и мой старый друг Боря Молчанов! Отправляла, зажмурив глаза. После чего, жизнь моя на следующую неделю, превратилась в зал ожидания. Лев Иванович прочитав, упрямо не отвечал. Я страдала! Закостеневшему телу хотелось перемен, а вокруг, как назло, мелькали гибкие успешные люди. Время, не оставляя надежды утекало сквозь пальцы. И когда я, в редкую минуту радости с упоением поглощала февральский доширак, внезапно как в песне "А ты придёшь, совсем внезапно", прилетел ответ йогатерапевта : - Уважаемая symphony! (симфони, это мой творческий псевдоним) После того, как вами подтверждается оплата в пять тысяч рублей, я присылаю ключ от закрытого аккаунта. Но если ваш физический возраст, больше сорока, оплата составит шесть тысяч рублей, там несколько иные условия. После этого письма, йог зашел ко мне на страничку, лайкнул пять фотографий моего кота, тем самым окончательно разбив сердце. Меня он не лайкнул ни разу! А еще спустя неделю, я увидела Льва Ивановича в гостях у Борьки Молчанова, они вместе пили шираз, матерились на камеру, пытались стоять на голове, но каждый раз падали. За кадром визжали девушки. Знаете как проходит любовь? Я теперь знаю. Намасте! Мои дорогие! Наталья Качалова

- Не надо! Пожалуйста! Не приносите мне его! Зачем вы это делаете? Маленькая, похожая на фарфоровую статуэтку, девушка с раскосыми глазами билась в истерике, отталкивая от себя медсестру, которая протягивала ей ребенка. Таня пристроила поудобнее дочку и махнула медсестре: - Давай сюда его! Я покормлю. - Так не положено… - А мы никому не скажем. Зачем этой мелочи смесь, если пока молоко есть? Вот и пусть побалуется. А там – видно будет. Дородная Татьяна, басившая на всю палату, умела убеждать. Даром, что ли, начальником участка поставили? Знали, что и работу справит, и с людьми договорится. Человек такой. Хороший да правильный. Где надо – направит, а где надо и по-свойски объяснит, в выражениях не стесняясь. И такое тоже бывало. - Ежели не понимает человек русского языка, так надо сказать так, чтобы понял. На его наречии! – Татьяна смеялась, а виновник беседы старался удрать подальше, понимая, что добра ждать не приходится. К тридцати годам Татьяна из Танюшки превратилась в Татьяну Федоровну и никому уже в голову не приходило в глаза называть ее иначе. Молоденькие девчонки, которые приходили в ее бригаду, даже мысли не допускали о панибратстве. Но, немного поработав с «грозной Таней», как величали ее на стройке, понимали – лучше человека еще поискать. И поможет, и поддержит, и совет даст, а то и деньгами выручит. Для каждой из них у Татьяны находилось доброе слово и спустя какое-то время вместо «грозной Тани» в разговоре нет-нет, да и проскакивало – «мама Таня сказала». Татьяна была из тех женщин, про которых говорят – «без возраста». Глянешь и не поймешь – сколько же ей лет? Можно двадцать дать, а можно и сорок. Это смотря как поглядеть. Лицо крупной, породистой лепки. Нос – как у греческой богини. Волосы такие, что на три парика хватило бы, благо, что из моды вышли! А сама – как хороший корабль – мощь, стать, все на своих местах и надраено так, что глаз слепит. К своему внешнему виду Татьяна относилась всегда очень придирчиво. Подумаешь – спецовка! А с чего вы взяли, что она должна быть грязная да замызганная? Девчонки удивленно поднимали брови, глядя, как Татьяна пакует свою рабочую одежду после каждой смены, чтобы постирать. - Татьяна Федоровна, а когда вы успеваете? Я без ног валюсь, когда с работы прихожу! Какая уж тут стирка?! - Так, если ума нет, то и будешь стирать каждый день. А у меня три комплекта рабочей одежи. Всяко успею постирать, даже если устала сильно. Не сегодня – так завтра. А все равно в чистом пойду. Не могу иначе. Если непорядок какой на мне – я больной и нервной делаюсь. А вам оно надо? – Татьяна посмеивалась, глядя, как вытягиваются лица у девчат. Знающая про «своих» из бригады все и еще немного, подробностями собственной личной жизни Татьяна не делилась. Да и ни к чему это было. И так все на виду. И про первого Таниного мужа судачила почти год вся стройка, после того, как грохнулся он, нарушив технику безопасности, с третьего этажа, а потом едва выкарабкался с того света. И все благодаря ей, Татьяне. Выходила, вынянчила, на ноги поставила, которых могло бы и не быть, ведь врачи никаких прогнозов не давали с таким количеством переломов. Но Таня никого не слушала. Делала все, что ей говорили и теребила без стеснения любого специалиста от медсестры до главврача, которому угораздило попасться ей на глаза. И смогла! Справилась! Сергей ее не только на ноги встал, но и пошел, а потом и побежал... В прямом и переносном смысле. За новой любовью… Таня, которая дома выла так, что соседские болонки начинали тихонько вторить, на работе ходила с гордо поднятой головой и совершенно сухими глазами. А потому что – нечего! Страдания-страданиями, а на стройке не забалуешь! И мало того, что себя не убережешь, так еще и кого из своих не досмотришь. И что тогда? Как спать потом спокойно? Нет уж! Пусть идет-гуляет на все четыре стороны, если ничего в ее душе не понял! Девчата по углам шушукались, конечно, но в открытую жалеть Таню не рискнули. И правильно сделали! Уж чего-чего, а жалости к себе Таня не терпела. Отец приучил не ныть и не жалеть себя никогда. Таню он воспитывал один, без всякой помощи. И, хотя соседки сетовали: - Федя, ну что ты в самом деле, она же девочка! Внимания на них отец Татьяны не обращал и продолжал воспитывать дочь так, как считал нужным. А алгоритм его воспитания был прост. - Не обижай и не обижайся. А если уж обиделась – то дай понять, что не просто так, а по делу. Никто гадать не должен, что у тебя и как на душе. Если считаешь нужным – покажи да объясни что не так. И не скандаль! Ни к чему это. На спокое разъясни, что не так. А нет – так молчи, но тогда и к себе внимания не требуй. С другими надо вести себя так, как хочешь, чтобы с тобой поступали. Вот тебе неприятно, что плохим словом тебя назвали – думай! Значит, если ты так сделаешь, то человека обидишь, так? - Так! Маленькая Таня наворачивала гречневую кашу с молоком, которую к тому времени отец научился готовить просто виртуозно, и слушала так внимательно, как только могла. - А если так, то не делай! И тебе от этого хорошо не будет – друга потеряешь, и ему плохо! Обида противная штука. Никому от нее хорошо не бывает, хоть иногда и кажется, что она по праву пришла. Таня уважала отца. Для нее лучше человека на свете не было. Неулыбчивый, не особо ласковый, закрытый для других людей, дочь Федор любил так, что удивлялись даже видавшие виды мужики, имеющие не по одному ребенку. - Федор, а если она не твоя? Мало ли у Надьки таких как ты было? За такие слова Федор, не думая, бил так, что дважды попадал в серьезные неприятности. Директор завода, который хорошо знал отца Федора, да и его самого, помогал, а потом ругался так, что шестилетняя Таня молча уходила во двор, прикрывая поплотнее дверь в квартиру. Маму свою она не помнила, но знала, что та ее бросила совсем маленькой. Просто оставила Федору новорожденную дочку и уехала из города, чтобы никогда уже не вернуться. Зачем и почему она так сделала – Таня не знала. Став старше, она задала как-то этот вопрос отцу. Федор, отложив в сторону вилку, угрюмо помолчал с минуту, а потом поднял глаза на дочь и честно ответил: - Не нужны мы были ей, доча. Мешали. Она жить хотела вольно, а мы камнем на ногах висели. Вот и оставила она нас. Честно сказала, что не сможет быть тебе матерью, а мне женой. Таня поставила перед отцом кружку с чаем и тарелку с блинами, а потом села напротив и выдала: - И хорошо сделала! Лучше так, чем заставлять себя и врать каждый день, что любит. Нам и так хорошо! Только, пап… - Что? - Правду говорят, что я не от тебя? Ты не думай, мне все равно, что брешут! Ты мне отец и точка на этом. Но я правду знать хочу. Мало ли… Федор, стиснув кружку с кипятком, в упор смотрел на Таню, но та не отвела глаз. Нечего ей стесняться своих вопросов. Отец никогда ей не врал и говорил всегда как со взрослой. Вот и сейчас Таня понимала, что не обманет. А знать – надо. И так уже надоело гадости про свою мамку слушать. Пусть хоть отца не трогают! - Моя ты… - Федор отвел было глаза, но тут же спохватился. – Ничего не думай на эту тему! Мать твоя всегда честной со мной была и, если бы чего – сказала. Так что думки на эту сторону не веди, ни к чему это. Ты мне дочь, а я тебе – батя и все на этом. Тяжело поднявшись из-за стола, Федор, неловко обнял девочку, прижав к себе ее голову, похожую своими растрепанными кудряшками на взбесившийся одуванчик, поцеловал в макушку и вышел из кухни. А Таня выдохнула. Вот теперь все правильно. Теперь все на своих местах. Как и должно быть. И никто больше на нее голоса не поднимет, потому, что она не даст. Мама… Ну что делать, уж какая есть. Была и хорошо. Не было бы ее и Тани не было бы. Хоть за это, а спасибо матери сказать можно. А про батю и разговора нет. Лучше отца Таня бы себе не пожелала. Потому, что не бывает их таких, которые лучше… Таня росла, и злые языки умолкли. Она была настолько похожа на Федора, что, когда они выходили во двор, оба высокие, черноглазые, буйно-кудрявые, смолкали бабушки-сороки на лавочке и переставали покрикивать на детвору матери.- Ишь, какие! Прям любо-дорого глянуть! Как из старой сказки – богатыри да и только! - Девке-то зачем такой крупной уродиться было? Да, на отца похожа, но кому же до нее дотянуться потом? Мужа где искать под стать? Сергей нашелся сам. К тому времени Татьяна уже работала на стройке и парень, который был, в отличие от других, на целую голову выше Татьяны, не мог не привлечь ее внимания. - Ух, ты! Королева, не иначе! – восхищенный присвист заставил Таню покраснеть. Сладилось у них быстро. Свадьбу играли широкую, потому, что родни у Татьяны прибавилось в разы. Свекры, две сестры Сергея, бабушки, дедушки, тетушки… Отношения складывались непросто. Свекровь еще на свадьбе перетолковала с соседками и выяснив все о семье Тани, решила, что та ко двору не придется. Дочкам она все объяснила как сама придумала и скоро уже Татьяна поняла - беда пришла откуда не ждали. Она, конечно, не была наивной, да и жила в многоквартирном доме, где все соседи были на виду и семейные отношения особо не таили. Но все-таки где-то в глубине души Таня таила надежду обрести материнскую поддержку, пусть не от своей матери, так хоть от свекрови. Придирки, наговоры, открытые конфликты – все было. Но Таня держала свою линию как учил ее когда-то отец. Не молчи и объясняй. Пару раз попробовав спокойно поговорить с матерью Сергея, Таня поняла, что это бесполезно. И решила время свое не тратить больше понапрасну. Именины свекрови, потом день рождения старшей племянницы, на котором Сергей с Татьяной так и не появились, стали причиной очередного скандала. Свекровь рвала и метала, придя к Татьяне в выходной, пока Сергей возился в гараже. - Ты что себе думаешь, такая-сякая! Сына от меня отвернуть хочешь? Да я тебя… - Что? – Татьяна, которая мыла посуду, повернулась к покрасневшей от злости женщине и выпрямилась, разом заполнив собой кухню. – Ну? Что ж вы примолкли? – усмехнувшись уже совсем недобро, Таня отложила в сторону тряпку и сполоснула руки. – Поучить меня решили? Так вот она я. Давайте! Только сначала послушайте, что я скажу! Шагнув к свекрови, Татьяна нависла над ней и той не оставалось ничего другого, как опуститься на табурет и насупиться. - Вы мне все время твердили, что я не вашего поля ягода. И в семью меня вы не примете. Вот я и избавила вас от необходимости общаться со мной. А то, что Сергей не хочет без меня к вам идти – так, то не ко мне вопрос. Он уже взрослый. Отчитываться не привык, сами знаете. Я ему слова плохого о вас не сказала, что бы вы себе там не придумали. Охота вам ругаться дальше – да ради Бога! Только у себя на кухне, ясно? К себе больше не пущу! С чем хорошим придете – милости просим, а с другим – не утруждайтесь, не надо. - Ишь, как ты заговорила! - А вы думали? Молчать буду? Терпеть да слезы лить? Не будет этого. Мне на ваши претензии… Сказала бы, но ругаться не буду, не дождетесь. Вы меня и так поняли. Не хотите принимать меня – да и не надо. Плакать не стану. А с сыном сами разбирайтесь. – Татьяна поставила чайник на плиту. – Чай пить будете? Свекровь Тани, Галина, вскочила было, готовая снова раскричаться от обиды и злости, которые волнами расходились в душе. Но Татьяна вдруг пошатнулась, прислонившись к холодильнику, закрыла на мгновение глаза, пережидая приступ тошноты, а потом рванула в ванную, едва не задев потеснившуюся к стене Галину. Когда Таня, бледная, с влажными кудряшками, разметавшимися по щекам, вернулась на кухню, на столе уже стояли две чашки с чаем, а Галина резала хлеб. - Садись! Когда ела-то? - Не помню. - Ясно! Жуй, давай! Я сейчас домой сбегаю и вернусь. Огурцов тебе соленых или капусты? Таня удивленно смотрела на свекровь и не знала, что ответить. Что за чудеса? Только что кричала да ругалась, а теперь спрашивает, что принести из солений… - Что смотришь так? Удивила? Я еще не так могу. Давно на сносях-то? Татьяна, наконец, выдохнула. Раз тайна уже больше не тайна, то и молчать смысла нет никакого. - Третий месяц. - Скоро легче станет, — авторитетно заявила Галина и подвинула ближе к невестке тарелку с бутербродами. – С утра, как проснешься, сразу хлеба кусочек в рот или сухарик. Маленький. Много не надо. Даже если не хочется – все равно пожуй. Легче будет. С этого дня хрупкий мир, который Татьяна старательно поддерживала как могла, начал потихоньку крепнуть. И первенца Тани, Алешку, из роддома встречала вся большая семья, еще не забывшая склок и ссор, но уже старающаяся отправить их в небытие. А, когда Сергей решил, что его жизнь достойна перемен, и ушел от Тани, первым человеком, который поддержал ее, стала как раз Галина. - Стыдно, Танюшка, за этого обормота, прям сил нет! – раскладывая перед внуком гостинцы, причитала Галя. – Как объявится – выпорю! Не посмотрю, что взрослый уже! Если ума не нажил, значит, и не мужик вовсе. - Не надо, мама. – Таня, собрав себя в кулак, чтобы в очередной раз не разреветься, покачала головой. – Вы его этим только от себя оттолкнете. Жен-то может быть много у него, а мать – одна. И, какой никакой, а он ваш ребенок. Случись, вон, что Алешка ко мне вторую жену приведет, мне его выгнать надо будет? Не смогу я… Да и неправильно это. Если Сергей решил, что другая ему люба – так что я сделаю? Насильно мил не будешь. Пусть живет и будет счастлив. Только с сыном бы общался. Как парню без отца расти? Галина, потрепав по кудрявой, совсем как у матери, макушке внука, привстала на цыпочки и обняла Татьяну. - Не горюй, девонька. Все у тебя еще будет! Молодая, сильная, красивая! А что с дитем – так кому это когда мешало? Все будет… А мы с дедом поможем, если что, так и знай. Вы как были наши с Алешкой, так и останетесь, поняла? Слово свое Галина сдержала. Помощи от нее Таня видела не меньше, чем от своего отца. Как уж она решала вопрос с сыном, Татьяна не знала, а только отца своего Алексей видел так часто, как это было возможно. Сергей жил в соседнем городе и, приезжая с новой женой навещать родителей, обязательно забирал сына на пару дней. Таня не возражала. - Танька, ты блаженная! Как есть блаженная! Да чтобы я! Своего дитя! К чужой бабе?! Ни в жисть! - То ты, а то я. Да и не чужая она баба, а мать Алешкиной сестры сводной. Чего нам делить-то уже? А дети растут. Пусть знают друг друга. Вреда от этого не будет. Федор, поражаясь мудрости дочери, поддерживал ее как мог. - Все верно рассудила. Двое – лучше, чем один. Пускай Алешка сестренку знает. Жизнь сложная. Мало ли как сложится… Прошел год, другой, третий и стройка снова загудела. Татьяна Федоровна-то в положении! А кто отец? Про то никому не ведомо! На слухи Таня не обращала внимания. Отчет давать она никому не собиралась. Короткий отпуск на море, который она провела, оставив сына у Галины, стал для нее самым счастливым временем с тех пор, как ушел Сергей. Александр был такой же высокий, как и первый муж Тани, но на этом их сходство и заканчивалось. Никогда не приходилось ей общаться с человеком, который бы столько знал. Преподаватель университета, профессор, он был уже сед в свои сорок шесть, и очень несчастен. - Понимаете, Танечка, так сложно жить семейно, когда от любви и счастья ничего не осталось. А есть лишь обязанность и долг. У меня двое детей. И я не могу их оставить или что-то менять, пока они не станут взрослыми настолько, чтобы понять меня. - А вы думаете, что лучше ругаться у них на глазах? А даже если без ругани, они ведь не глупые и все понимают. - Вы полагаете? - Я это точно знаю. – Татьяна крутила в руках непривычную шляпу. Носить такие вещи она не привыкла, но без широких полей шляпки, которые защищали от солнца, кожа Тани мгновенно становилась красной как спелый помидор, начинала болеть и отдых превращался просто в каторгу. Сашей она его так ни разу и не назвала. Величала по имени-отчеству и на «вы», сама не понимая, что на нее нашло. При этом им было настолько легко и хорошо вместе, что, уезжая, Таня даже не смогла попрощаться с Александром. У нее просто не хватило на это смелости. Ей казалось, что какую-то часть души у нее вырвали вдруг, неловко, торопясь и не утруждая себя тем, чтобы хотя бы немного залатать ту дыру, которая образовалась. Она тихо, рано утром, собрала чемодан и уехала на вокзал, чтобы никогда уже больше не встретиться с Александром и оставить все что было только в своей памяти, не желая делить эти воспоминания ни с кем. Даже с их виновником… Галине, которая поняла все очень быстро, Таня рассказала все как есть. Боялась, что та не поймет и осудит, но свекровь удивила. - А и пусть будет ребенок! Чем больше родных людей рядом, тем Алешке лучше. И не журись, Татьяна! Много ее, той любви, на наш бабий век отмеряно? Была бы ты мужней женой – я бы не поняла, а так… Мало ли, что в жизни случается? Главное, как ты потом это понесешь! Дочь Таня родила в срок, изрядно удивив врачей тем, что прошла через это почти без крика, радостно улыбаясь каждый раз, когда отпускала схватка. - Нет, вы посмотрите на нее! Другие орут как скаженные, а эта цветет просто! – акушерка, помогавшая Тане, качала головой. – Не иначе от большой любви дите-то, а? Тане оставалось только кивнуть. - Держи свою ляльку! Красотка будет! Только крупная такая – вся в тебя. - Ничего! И большим девочкам, бывает, счастье улыбается. В палате, куда определили Татьяну, было пусто. Почти сутки она лежала там одна, пока не появилась на пороге черноволосая, миниатюрная, как куколка, молодая женщина, и молча не доковыляла до кровати, поддерживая санитаркой. - Тут лежи. Потом разберемся, что с тобой делать. Таня, слыша, как постанывает соседка, набрала воды в стакан. - Как зовут тебя? Тоненький всхлип, раздавшийся в ответ, был единственным звуком, который Татьяна услышала. Тогда, отбросив уже сомнения, Таня подошла к кровати соседки, приподняла ее и спросила: - Пить-то хочешь? Видя, как жадно пьет воду молодая женщина, Таня покачала головой: - Морили тебя там, что ли? Как звать-то тебя? - Асия… - Аська, значит. Хорошо. Кого родила? Девочку или мальчика? Асия не ответила. Закрыв глаза, она тихо плакала, отвернувшись от Тани. Та пытать соседку не стала. Надо будет – сама все расскажет. Час, другой, а Асия лежала все так же, ни на что не реагируя и только тихонько всхлипывая иногда. В коридоре захлопали двери, скрипнула колесами старая тележка, на которой развозили на кормление малышей, и Татьяна поднялась. Сейчас принесут дочку и снова Тане парить на мягком облаке, которое укрывало ее каждый раз, когда она брала на руки ребенка, любуясь на тонкие бровки и крошечный нос. - А ты чего не готовишься? Асия молчала, никак не отреагировав на вопрос. Мальчишку, маленького, ни в какое сравнение не идущего с крепко сбитой ее Иришкой, Татьяна взяла на руки очень осторожно. Крошечный какой! В мать, наверное. И слабенький… Иринка была жадноватой, настойчивой, требовательной, а этот малыш отворачивался, тихонько, почти как мать, всхлипывая, и словно прося оставить его в покое. - Э, нет, милый мой! Так дело не пойдет! Таня, отодвинув дочь подальше к стенке, встала и нависла над кроватью Асии. - Совсем ошалела? Ты что себе позволяешь, а? У тебя дите еле дышит, а ты страдания устроила? А ну! Вставай! Кому говорю! Гулкий бас Тани раскатился по палате и в коридоре что-то упало. Асия вздрогнула и испуганно сжалась в комок, подтянув колени к подбородку. - Хватит себя жалеть! Что бы там с тобой не случилось, ему сейчас хуже, чем тебе! Тебя все бросили – так ты взрослая, а его бросать – это как? Креста на тебя нет! Тьфу ты! Ты ж не православная, наверное. Да и какая разница? Бог-то разницы между детьми своими не делает! Садись, давай! Будем из тебя мать делать! Врач, который прибежал по просьбе перепуганных медсестер, не стал задавать никаких вопросов. Он молча постоял в дверях, глядя, как Татьяна помогает Асие приложить ребенка к груди, а потом тихо вышел, прикрыв за собой дверь. - Все в порядке у них. Не мешайте пока. Попозже детей заберете. Так надо! История Асии оказалась простой и незамысловатой. Любовь, которая была настолько скороспелой и мощной, что не дала включить вовремя голову. Много обещаний, но мало толку. Любимый, узнав о беременности Асии, ушел за горизонт, а она осталась одна, побоявшись даже написать родителям о том, что случилось. - Туда мне хода нет, Таня. Отец не поймет и все равно прогонит. - А мама? - Мама меня пожалеет, но против отца точно не пойдет. У нас так не принято, понимаешь? И это не их грех, а мой. Вот мне и отвечать… Да только, как это сделать, я не знаю… У меня никого и ничего нет. Даже забрать ребенка мне некуда. - Сколько тебе лет? Асия вскинула на Таню свои черные глазищи: - Восемнадцать. Два месяца назад исполнилось. Так что я теперь сама по себе. - Дите. Как есть дите еще… Татьяна, обняв подушку, машинально покачивала ее под колыбельную, что звучала в душе. Ей хотелось взять на руки Иришку и снова почувствовать эту приятную тяжесть, которая слегка оттянет руки, давая понять, что в этом мире теперь есть еще кто-то, кому Таня нужна как воздух. Мысли роились, таким стремительным галопом сменяя одна другую, что Татьяна даже не пыталась поймать их. И так все ясно. Осталось только придумать, как уговорить Асию и все подготовить. Федор, получив записку от дочери даже ничему не удивился. Он просто съездил к Галине, как просила Таня, и с ее помощью нашел еще одну кроватку. Собрав ее и слегка переставив в квартире дочери мебель, он удовлетворенно крякнул и набрал номер Галины. - Готово! - И у меня. Все, что просила Таня, я собрала. Пусть не новое, но целое и чистое. На первое время сгодится. Таня ломала голову, как начать разговор с Асией. Ведь видела, что та гордая и просто так не согласится принять помощь. Но уговаривать соседку не пришлось. Через день, к вечеру, когда детей принесли на кормление, Асия вдруг прижала к себе ребенка, забилась в истерике, и Таня едва успела подхватить ее, приговаривая: - Что ты, что ты, девочка! Не плачь! Не рви себе сердце! Все хорошо будет! - Ничего не будет! – Асия кричала в голос, не обращая внимания на шум, который поднялся в коридоре. – Я никому его не отдам! Не могу! Слышишь? А забрать… Куда мне идти? Кому мы нужны?! Тихий ответ Татьяны прозвучал так твердо и спокойно, что Асия на мгновение смолкла и непонимающе уставилась на нее: - Мне нужны. И идти вам теперь есть куда. Квартира у меня маленькая, но места всем хватит. Кроватку папа уже поставил вторую, а тебя на диване пристроим. Поняла? Вот и не кричи. А то, ишь, ребенка напугала! Еще не хватало! Он же маленький совсем. Тебя чувствует. Тебе страшно – и ему тоже. А детям не должно быть страшно. Никогда! Поняла меня? У него для этого ты есть, чтобы не бояться! Зачем еще мать нужна, как не от страха укрыть и сил дать? Вот и делай свое дело! А реветь не надо. Слезами тут не поможешь. Ты теперь не одна. А вместе как-нибудь да справимся. Асия смотрела на нее так жадно и с такой мольбой, что Татьяна не выдержала. Сграбастала Асию с ребенком в объятия и прижала к себе, укрывая от мира. - Не бойся, девочка! Все сладится! Я, конечно, в матери тебе не гожусь, но старшей сестрой побыть могу. Если ты, конечно, позволишь мне это. Чувствуя, как обмякла в ее руках Асия, Татьяна осторожно перехватила ребенка, усадила соседку на кровать, а потом рявкнула на медсестер, застывших в дверях палаты: - Цирк вам здесь, что ли? Тащите успокоительное! Видите, девка не в себе совсем! А спустя три месяца Асия с трудом выволокла во двор большую коляску, уложила в нее детей и поздоровалась с соседками, сидящими на лавочке. Машину, которая стояла у подъезда уже битый час, она поначалу не заметила. Но, когда ее отец выбрался из-за руля и шагнул навстречу, Асия испуганно ахнула и невольно дернулась, закрывая собой коляску. - Что ты дрожишь, как осенний листочек? – Татьяна, которая замешкалась, зацепившись поясом платья за какую-то железяку, торчащую на перилах лестницы, ворча, отодвинула Асию от коляски и кивнула, здороваясь разом со всеми, кто был рядом. – Иди! Поговори с отцом-то, пока мы погуляем. И не бойся! Ругать он тебя не станет. Я с ним уже пообщалась на эту тему. Вы же родные люди! Кто тебя больше любить будет, чем родители? А ты пропала куда-то, ни слова, ни строчки. Они все с ума сошли, пока тебя искали! Татьяна, не оглядываясь, прошла до конца дорожки, что вела вдоль дома и на повороте обернулась. Удовлетворенно улыбнувшись, она поправила одеяло, укутывая детей потеплее и забасила тихонько: - Вот и хорошо! Раз обнял – значит, простил! Так что ты, Сашка, теперь не сирота казанская. У тебя дед есть, бабушка и еще родни целый ворох! Сложно будет матери твоей, но она уже не та девочка, что ревела белугой, отказываясь тебя на руки брать. Попробуй тебя теперь вырви у нее, ага! Такую тигрицу включит, что мало никому не покажется! Мамой она стала, точно тебе говорю! А это значит, что ради тебя она все сделает. И с родней помирится, и вырастит тебя хорошим человеком. А если ты куролесить будешь, то тетка Таня тебе живо напомнит, как мамку и Родину любить надо! Понял? А заодно напомнит, что у тебя кроме родни есть мы еще. Я, Иришка, Алексей, дед Федор… И мы всегда вам рады будем, что бы не случилось! Два совершенно разных носа в унисон тихо посапывали в коляске. Солнце, которое не баловало своим появлением последнюю неделю, вдруг пробилось через серую пелену, обошло край грозно черневшей тучи и щедро раскидало золото по тротуарам. Татьяна глянула вверх, подставляя лицо почти по-летнему теплым лучам и прислушалась. - Таааак! Погуляли! Гроза, ребятки! Первая майская гроза в этом году! Побежали! Дождь догнал их у подъезда и сунув на ходу в руки отца Асии Сашку, Татьяна махнула в сторону дома: - Третий этаж, дедушка. Несите наверх свое сокровище. Там открыто. Асия, которая рванулась было забрать сына, сделала шаг назад, увидев, как прижал к себе ребенка отец. - Как назвала? - Александр. - Хорошее имя! Правильное. Сильным вырастет. Идем! Татьяна замешкалась на крыльце, качая проснувшуюся дочку. - Вот, как бывает, девочка! Счастье оно такое. Рядом ходит, но в руки не всегда дается. И если ждать будешь, пока само к тебе прислонится – глядишь, и уйдет к другому, даже не оглянется. Хочешь быть счастливой – будь ею! Не жди ничего и никого! Делай все так, как считаешь нужным. Люби близких, жалей дальних и ни от кого ничего не жди. Можешь дать – дай! Жизнь, помощь, доброе слово… И в ответ ничего не спрашивай. Кто захочет – сам тебя отблагодарит, а кто не захочет… Да и Бог с ним! Главное, что тебе себя упрекнуть будет не в чем, поняла? Живи так, чтобы любой, кто на тебя посмотрит, понял – вот так и надо! ✍Людмила Леонидовна Лаврова, 2023

- Алоэ. - Каланхоэ. Гаварите. - Я вам первый раз звоню, до етава как-то сам всё мог. Но в етот раз проблема очинь серьёзни. - Подробности давайти, мы вам тут не тилипаты по тилипону. - Расказую. Я сидел на кухне на столе, смотрел пристально, чтоб никчемни бутербродом не подавился. Никчемни ведь ничо без котиков сделать не могут, приходится даже следить чтоб они с унитаза не свалилися. Потом я утомился смотреть, как он мою колбасу жуёт, зевнул очинь широко, вот так: "УАААА!" и у меня штото в голове хрустнуло. Думаю, у меня повреждена голова изнутрии. И теперь я не могу спать, забыл как! - Пучилки пробовали закрывать? - Пробовал. И лапой, и подушкой, и скотчем заклеивал и кружочки колбасы клал. Нету эффекта. - Рыбов щитали? - Щитал. Сел у какариума и щитал часа два. И рыбов, и улитков, и даже все какашки рыбовые. Не сплю и всё. Забыл как. - Попробоваю вам колыбелю спеть. Баю-бающки-баю, не ложися на краю, придёт никчемни дурачок будет жеппи цуловать! - Хрррррр. - Ну как, памагает? - Неть. Специально храплю, чтоб вам не абидно. - А когда у вас последни раз сон был? - Седня? - Седня, седня. - Седня у меня последни раз сон был сорок минутов назад. - Какого фига... - Ни пирибивайти! А до етава после обеда. А до етава до обеда. А до етава вместо завтрака, я никада не завтракаю, это вредно. Немножко ем омлет из тарелки никчемни, но завтракать не завтракаю. Человеческая еда ведь не считается. А до етава я всю ночь спал с перерывом на ночной тыгыдык. И вот теперь бисоница напала. Помру видимо, какаета редкая заболевания. - То есть, вы дрыхли целые сутки, а теперь целых сорок минутов не можете заснуть? - Вы сё правильно поняли. Вы прекрасни полицейский. Вам надо грамоту дать. - Вощим у вас страшни склеротически вывих головы. Вам низя смотреть, как никчемни ест. - Но если я не буду смотреть, он же может подавиться и помереть! - А есть в доме запасной никчемни? - Я штоли по вашему нищеброд какой? Конечно есть. Один в магазин за вкусни ходит, другой лоток убирает. - Придётся одним пожертвовать. А теперь срочно лягте в тёмное тёплое место, вы же совсем без сил - сорок минутов без сна. И скажити себе: "Ето сон, ето сон!" Измученный огранизм и отключится. - Огромное спасибо, вы мне невероятно помогли. - Пака. - Пака. Зоя Арефьева.

Когда показывали первый бразильский сериал «Рабыня Изаура» по сюжету сгорает в доме её жених (не помню имя, добрый и богатый), вся женская половина моей семьи была в глубоком трансе. Мне их стало жалко и я ляпнул, что читал эту книгу и он не погиб, он спасётся по подземному ходу и появится к концу фильма. Через день половина нашего городка про это знала и ещё сто серий ждали когда же он вылезет. Я не стал ждать развязки сюжета и уехал. Вот так я оказался в Ленинграде. В письмах родные сообщали что меня ещё долго вспоминали и спрашивали, когда приедет этот, бразильский пиzдобол. (с)

А почему всех положительных принцев в экранизации сказок играют субтильные худенькие юноши с прекрасными и томными глазами. Ручки лютики, ножки прутики, голова в одуванчиках? Ведь по сценарию королевские и царские отпрыски драконам башку в труху разносили. Ну, если не с первого удара, то в перестрелке. Те ребята, что принцем зовутся, кощея за яйцо щупали. Разбойников стаями укладывали. Опять же, принцы в фильмах все, как после МГУ, на лбу высшее образование светится. А как надо? А принц в сказке он с прикукуем. Они и жаб целовали, с Бабой-Ягой язык общий находили. Опять же придурошность должна во взгляде присутствовать. Не каждый с ветром и луной решится поговорить. По сути, по сути, такой царевич должен быть ростом под два метра, весь в шрамах, как кот помоечный и с бородой до пояса, потому что когда ему там в лесах бриться было. Про геморрой от седла и вонь болотную уже умолчу. Вот как принц должен выглядеть теоретически. Вид не товарный, понимаю, но так вам ехать или шашечки?! А то что нам показывают, оно ж в первом же бою окочурится. (с) Сергей Сергеевич Серёгин

НАФАНЯ - Хозяюшко. А давай купим машину?! – огорошил меня утром домовой. Я поперхнулся кофе и переспросил: - Чего? Машину?! - Ага. Знаешь, такую быструю, гоночную. Будем с тобой, как два кабальеро гонять по пустыне и унижать всяких балбесов на ржавых корытах, – буркнул Нафаня, делая глоток своей ядерной самогонки. Дух последнее время не слазил с консоли и прошел по двадцатому разу всю серию игр Жажда скорости. Дошло до того, что он однажды заявил мне, дескать, настоящие стритрейсеры делают себе татуировки, забивая все тело, и ему тоже нужен маленький шедевр нательной живописи. На мой комментарий, что бородатому карлику никто не будет делать тату, домовой обиделся и, надувшись, как жаба, просидел четыре дня. Пока сегодняшним утром не соизволил со мной заговорить. - И где же мы возьмем денег на спортивную машину? Какую именно, ты уже решил без меня? – ухмыльнулся я. Домовенок энергично закивал головой и, сорвавшись с табурета, бросился в комнату. Через мгновение, он вернулся, притащив с собой журнал. И открыв его на определенной странице, ткнул пальцем. - Да уж. Нафанюшка, чтобы купить такое авто, мне нужно продать все свое тело на органы, и то еще придется пару лет работать дизайнером без выходных. Да и тебя придется загнать китайцам, как приправу к лапше, – дух выбрал последнюю модель Шелби GT 800 с астрономической ценой. Видя, что толстые губы напряглись в порыве выплюнуть очередную гадость, я быстро попытался сменить тему: - Наф. А почему бы не купить машину попроще? Так все поступают. И уже потом задумываться о покупке такой красавицы. Жалко будет угробить ее о первое дерево, – кивнул я на разворот в журнале. Домовенок пошевелил ушами и нехотя согласился. У меня давно была мысль купить машину, чтобы не толкаться в метро и автобусах. А тут Нафаня, сам того не ведая, подкинул хорошую идею. Последующие дни превратились в настоящую войну. Я настаивал на покупке Мерседеса, благо мой друг Сашка продавал свой Элеганс, на который я давно точил зуб напильником. А домовенок рассчитывал на Форд Мустанг последней комплектации. - Ууу… Фашист! – яростно заливался Нафаня. Особенно после того, как узнал, что у меня австрийские корни. – Фордик, зело леп. Фарами союзен. Червонен кузовом, да могуч двигателями. - Прекращай нести ахинею на своем старославянском. Насмотрится старых комедий и начинает! – вклинился я поперек его восхвалений. Дух тут же влепил мне огурцом в лоб. Я в ответ запустил в него солонкой, чего потусторонний Нафаня вообще не выносил. Домовой завыл, когда вокруг него рассыпалась соль, и поспешно начал ее собирать. Привычка у него была такая. Когда он мне надоедал, достаточно было рассыпать соль рядом, да побольше. И ближайший час я был свободен. Пока все не собрано, домовой рта не раскроет. Вздохнув, я быстро оделся и вышел из дому. Нужно было внимательно осмотреть автомобиль, прежде чем покупать его. Саша милостиво позволил прокатиться пару кругов по району. Машина была в идеальном состоянии. Друг поставил туда мощнейшую аудио-систему от Зенхайзер и тяжелая музыка наполняла тело приятным, тягучим ритмом. Будучи по природе аккуратным человеком, он тщательно следил за своей «ласточкой». Я тактично умолчал, что каждый второй владелец авто, зовет свою машину «ласточкой», «рыбонькой», и даже «котенькой». - У меня сомнений не осталось, Саш. Поехали оформлять, – кивнул я другу после полного осмотра машины. Деньги на покупку были отложены давно. На моем счету в банке лежала хорошая сумма, которой полностью хватало на Сашкиного «немца». - Отлично. Тебе Анри, я его доверю без проблем. Жалко продавать, конечно. Но Кристинка закатила скандал, что нам нужен минивен. Для семьи, – я с сочувствием похлопал друга по плечу. Все знали, как Саша любил свой Мерседес. Спустя три часа бумажной волокиты, белый красавец стал моим. Я ехал по улице неспешно, с открытыми окнами, выпуская на дорогу песенку группы «Синий Сталин». Прохожие девушки стреляли глазками мне в след, а я был невероятно счастлив. Человек наконец-то эволюционировал до четырех колес. - Ой, дурилка! На кой ляд ты купил эту колымагу?! – причитал Нафаня, теребя в лапках свою потертую соску. – Фары, как глаза у Олега. Жопа тяжелая. На такой гонку не устроить, Андреюшка. - Брось. Отличная машина. Бери и езжай, куда нужно, – я с гордостью положил руку на крышу «Адика». Да, решил звать своего зверя Адольфом. Уж больно он был мощным и степенным. - Еще и Гитлером ее обозвал! Ну что ты за барин такой? А? – Нафаня не оставлял попыток переубедить меня. – Давай сдадим в металлолом и купим лютую коняшку? Барин, прошу! - Нет. Уже решено. Я его купил. На Мустанг все равно не хватило бы денег. Даже на минимальную комплектацию, – я отрицательно покачал головой. Домовой фыркнул, признавая свое поражение, и поплелся в подъезд. Вечером, я взял с собой Нафаню покататься и показать на что способен Адик. Скептически настроенный домовой изменил свое мнение, когда я включил музыку. Зенхайзер взорвал тишину мощнейшим панком благодаря отменному звуку. Восторг духа увеличился, когда мы со светофора сделали расписной БМВ, явно из мира подпольных гонок. Мотор у Мерседеса оказался с приятным сюрпризом. - Получи, жопа стоеросовая! Дилда фалометрическая! – орал домовой, высунувшись из окна и показывая опешившему водителю Бэхи средний палец своей мохнатой лапки. Видимо, домовых тот раньше не видел. – Казлище дурацкое! Выкинь свое ведро на помойку! - Наф, ты бы потише. Многие водители возят оружие, – я переживал за сверкающие бока Адика больше, чем за свои собственные. Но дух тут же разорался еще громче. - У тебя в машине сильнейшее потустороннее существо, а ты боишься какого-то пистолета, барин. Правильно говорят, что ты дурилка! – негодовал Нафаня. Мне нечего было ему возразить. Домовой и правда, был очень силен. Покатавшись до трех часов ночи и обставив всех встречных любителей ночной жизни, мы довольные и усталые, вернулись домой. Утром, я встал, как обычно, очень рано. А что вы хотели от любителя пить кофе, смотря в окошко на восход солнца? Нет ничего прекраснее этого момента. Можете назвать меня ванильным. Только попробуйте для начала сами. Закурив сигарету, я удивился, что Нафаня не сидит на кухне. Обычно он вставал раньше меня. Готовил кофе, иногда жарил пирожки, или просто комментировал вид моих голых ног. Хмыкнув, я подошел к окну.… И остолбенел. Машина исчезла! Громко заорав, я схватил телефон и набрал номер полиции. - Алло, полиция? У меня машину угнали. Да! Стояла под окнами, а сейчас ее нет. Да, жду. В кухню заглянул заспанный Нафаня. - Чего орешь, будто тебе белка яйцы в задницу засунула? – любезным, домовой был редко, но тут я пропустил его слова мимо ушей. - Машину украли… - тихо промолвил я, прислонившись к косяку. Нафаня вылупил глаза и театрально выдохнул: - Как?! Она же вчера оставалась возле подъезда. Ну дела, барин. - Я уже позвонил в полицию. Сейчас приедут. Дальнейшие переговоры с полицией были сумбурными. Сонные стражи хмуро выслушали меня и, пообещав скорее начать поиски, ушли. Я же с кислым видом сидел на кухне и потягивал остывший кофе. Нафаня, рядом на табурете, теребил свою майку с логотипом любимого рестлера Стива «Ледяной глыбы» Остина. - А где твоя соска? Ты же с ней не расстаешься, – спросил я, пытаясь отвлечься от плохих мыслей. Домовой заерзал на табурете и ответил на удивление тонким, писклявым голоском: - Я ее помыл. В ванной сушится, – я недоверчиво посмотрел в его сторону. Заставить Нафаню помыть что-то свое, можно было только под жесточайшей угрозой никогда не готовить ему яичницу с перцем, а тут на тебе. Впрочем, мои мысли быстро вернулись к похищенной машине. Да и на работу пора собираться. Нафаня на удивление не лез со своими ехидными комментариями. Видимо пушистого соседа, тоже расстроило исчезновение Адика. На работе было грустно. Я не мог сосредоточиться на заказах и постоянно проверял телефон. Мобильник все-таки зазвонил, заставив меня свалиться на пол со стула. И все под удивленными взглядами коллег. - Алло! Да. Нашелся?! Слава Богу. Да, спасибо. Буду через час, – Адик нашелся. Причем в соседнем квартале. Полиция сказала, что у него повреждена фара и чуть помят бампер. Но в целом, машина была в порядке. Слезно воя, я отпросился у начальника домой. Босс без проблем отпустил, ибо сам был автолюбителем и понимал, что такое собственная машина. Пожав мне руку, он даже подержал дверь, чтобы я в порыве радости не снес ее с петель. Около подъезда стоял мой родной Адик. Правая фара была разбита, да на бампере, как и говорили полицейские, было несколько вмятин. Но он был здесь. Стоял рядом с хмурым стражем закона, которого я чуть не облобызал от радости. Заполнив кучу бумаг и протоколов, я надежно запер машину и поднялся домой. Нафаня крутился в дверях. - Ура. Нашелся Адик. Он целый? – приторно ластясь, спросил домовой. Я вновь пропустил мимо ушей его странное поведение. - Ага. Фара только разбита. Я сейчас поеду к Сашке. У него, кажется, была запасная, – улыбнулся я. Домовенок ходил по кухне, заложив руки за спину. - Отдыхай барин. Потом съездишь. Никуда не денется твой Адик. Но меня уже было не остановить. Я потушил сигарету и, схватив ключи, вышел из квартиры. Наф стоял в дверях, покусывая толстую губу и бегая глазками из стороны в сторону. Сев в свой Мерседес, я расслабленно выдохнул. Слава всем богам, что машина нашлась. Чуть сердце не остановилось. - Ничего, Адик. Все починим. Будешь еще красивее выглядеть, – я ласково провел рукой по приборной панели. И нахмурился, когда мой взгляд упал вниз. На коврике одиноко лежала Нафанина соска! Выскочив из салона, я понесся домой. Открутить домовому голову, будет слишком легким наказанием. - Наф! Ты где?! Зараза мохнатая! – обиженно заревел я, ворвавшись в коридор. Мимо моих ног метнулся пушистый комок, в белой майке. - Я просто покататься взял! Я не виноват, у меня лапки короткие! Вот и врезался. Не убивай барин! Живота прошу! – верещал домовой, убегая от разъяренного хозяина. Я почти догнал его, когда дух в изящном прыжке взлетел на люстру, откуда заявил. – Ты же не ударишь маленького, толстенького домовенка? - Я тебя утоплю, нехристь! Выгоню вон. Ишь ты! Учудил. Соску он постирал, мистер Проппер вшивый, – бушевал я, тщетно пытаясь достать Нафаню в прыжке. Устав, и чуть успокоившись, я покинул комнату. Вспышка гнева съела все оставшиеся силы. Сидя на кухне, я привалился к стене и стал клевать носом. Мой уставший мозг явно требовал отдыха. Ох уж эти переживания. Поздним вечером в квартире было тихо. Домовой не показывался. Видимо так и сидел на люстре, боясь хозяйского гнева. Зевнув, я решил, что машину нужно поставить на стоянку. Подальше от греха. В образе мохнатого гонщика с короткими лапками. Подойдя к стоявшей на улице машине, я удивился вновь. Правая фара не отличалась от левой. Бампер был идеально выпрямлен. Будто все события дурацкого дня мне привиделись. К стеклу был приклеен маленький клочок бумаги. Развернув его, я прочел доставляющее неграмотностью послание: - «Я скатина. Прасти миня. Нофаня» - ну конечно. Кто же еще, как не дух, так быстро все сделал. Я вздохнул и завел двигатель. Адик тихо двинулся на стоянку. Придя домой и, повесив ключи на вешалку, я позвал духа: - Эй. Самогоночник. Иди сюда! - Нет. Ты будешь орать и драться. Знаю я тебя, Андриюшка, – донеслось в ответ из комнаты. Я улыбнулся. - Не буду. Пошли, я сделаю тебе яичницу. Хоть ты и заслуживаешь добрый веник крапивы для своей задницы. Домовой выбежал в коридор и прижался к моей ноге. Всхлипывая, он вновь принялся извиняться. Я остановил его, попросив больше не брать машину без спроса. Дух шумно втянул огромную соплю обратно, кивнул и улыбнулся. - Пошли, поедим. Голодный, как тираннозавр, – я похлопал себя по животу и тут же поправился – Ой. Тираннозавр-то у нас ты. Как вообще до педалей достал, Шумахер? - Побурчи мне тут, – хмыкнул домовой. – Кирпичик положил на педальку. Кто же знал, что немец твой с таким норовом свирепым. А вообще, я есть хочу. Идем, барин. Ждет нас вкусная яишенка и пиво темное. Напугал ты сегодня Нафанюшку. Ох, напугал...

Наталья Павлинова.

Кладбище домашних животных. Когда мы жили в Сухуми, там, на городском пляже, семья дельфинов выкинулась на берег. Мы пытались им помочь, но они так решили... Это был ужас. Сейчас бы сказали, что у детей психологическая травма, а тогда ничего не сказали, кроме "и не такое бывало", ну и мы были крепкими на голову детишками. Мне было лет 5-6, я всё лето хоронила медуз. Это интереснее, чем замки из песка и проще - потыкал палочкой и закопал. Ещё были скорпионы, как брошь, красивые, к счастью дохлые. В Москве были птички, крысы, мыши и домашние хомяки, которые хоронились с особыми почестями. Всё, что можно похоронить, я хоронила. С особо выдающимися случаями шла к папе, чтоб он печальным голосом прочитал траурную речь: "В этот печальный для страны день, мы прощаемся с хомяком Афоней-4, пусть покоится с миром, бла-бла" Хорошая была игра, к сожалению папа отказывался читать поминальные речи по всем, кого я находила для похорон. "Там, у дома 14, гандоны валяются!", - сказал один взрослый мальчик другому. Я про такое не слышала. Мальчики ваще злые люди и я побежала проверить. Дельфины - скорпионы - гандоны - ХОРОНИТЬ! Поискав у дома 14 необычные формы жизни, я их нашла. Чудовищно! Бедные маленькие гандоны наверняка выкинулись на берег реки Москвы, сейчас мужики с завода пойдут и затопчут, действовать надо срочно. Я метнулась домой за гробом. Случай был непредвиденный, гроба не оказалось. Прошлый гроб из коробки от гуаши израсходовался на очередного хомяка. Даже пакетика от молока не было. Пришлось позаимствовать бабушкину розовую мыльницу. Мёртвых гандонов я палочкой сложила в мыльницу, похоронила, традиционно, под окном, сделала "секретик" с надписью "Гандоны" и пошла к папе за траурной речью - случай был особый. - "Папа, я похоронила гандонов, начинай!" - "КОГО???!!!" - "Гандонов!". Папа изменился в лице до неузнаваемости, видимо случай был действительно особый. - "Они не живые!" - "Конечно не живые, они мёртвые!". Впервые папа пошел со мной на моё кладбище. Я показала ему секретик "Гандоны", папа закурил и отказался читать речь. Сейчас я отлично представляю, что он пережил. - "Никому и никогда не рассказывай об этом! И не хорони их больше. Так надо. Потом всё объясню." И я не рассказывала. История имела продолжение, вскоре, когда бабушка собралась в санаторий и искала мыльницу. Как всегда, папу попытались сделать крайним. Мне стало обидно и я заорала: - "Мы гандонов хоронили в твоей мыльнице, я хоронила, папа не брал!" Лица. Лица, как на картине. - "Ты что-то путаешь! Я вот вспомнил, что из бабушкиной мыльницы мы пускали мыльные пузыри и забыли её на лавочке!" - "Ааа... Даа... А гандоны???" - "А гандоны это те, кто людей обвиняет не разобравшись!", - сказал папа и, многими годами позже, я поняла, как он был прав. Вика Самсонова.