Душевные истории

Нинa Петровна пpишла в пенсионный фoнд после своего 60-летия, нo заcтыла oт ужаса, когда сoтрyдница сказaлa ей: «Вашa пенсия yже оформлена вами 3 годa назад!»

🚫 Учительница сказала: «Ты бомжиха! На выпускной не приходи». А через 10 лет она припарковала роскошное авто прямо у школы — и у учительницы отвисла челюсть 😱🔥

Беременность пять-шесть недель, — сказала врач, бросила инструмент в лоток и стянула резиновые перчатки..........⚘ — Будете рожать? Вера промолчала. Сорок два года, четвёртый ребёнок, который был ей совсем не нужен. Денег маловато, тянут от зарплаты до зарплаты. Старшие ещё учатся, младшая только ещё пойдёт в школу, тоже надо и сарафан, и блузку, и новый ранец, не говоря уже про тетрадки-книжки... А тут такой подарок! "Посоветуюсь с мужем, — решила она, — что он скажет". — Я была у врача, — сообщила Вера за ужином. — Да, беременность есть. Шесть недель. Муж перестал жевать, отложил вилку. — Ну что делать, давай рожать. Хорошо будет: два мальчика и две девочки. Полный комплект. — Комплект! А жить на что будем? Она выложила ему про старших, про младшую, которой бог весть сколько всего надо, и всё больше укрепилась в мысли, что рожать при таком положении, в таком возрасте — просто безумие. — Буду сдавать анализы на аборт. Когда были сданы все анализы, Вера упала духом. Жалко было маленького человечка, растущего у неё в животе. Наверно, это девочка... беленькая, хорошенькая, озорная. До женской консультации Вера ехала на трамвае в толкотне и давке. На остановку не вышла, а вывалилась. И тут с её плеча упал какой-то ремешок, она и не поняла сначала, откуда он взялся. А потом вскрикнула: ремешок этот был от сумочки. Воры просто обрезали его и украли сумку, а вместе с ней все деньги и результаты анализов. Вере ничего не оставалась, как вернуться домой. Какие-то анализы пришлось сдавать повторно, какие-то она смогла восстановить. Во второй раз она, выходя из автобуса, Вера упала и травмировала ногу. "В третий раз пойду — вообще шею сломаю", — с суеверным страхом подумала она. И решила: ребёнку быть. И успокоилась. Беременность протекала хорошо, Вера уже знала, что носит девочку. И вдруг на втором УЗИ грянул гром: врач заподозрила у плода синдром Дауна. — Вам нужно сдать анализ околоплодных вод — амниоцентез, — сказала она, заполняя направление. — Должна предупредить: процедура для плода опасная, может провоцировать выкидыш и инфекцию. Вера подумала и на анализ согласилась. В назначенный день она с мужем приехала в женскую консультацию. Муж остался ждать в коридоре, а Вера на ватных ногах зашла в кабинет. Врач стала слушать сердцебиение плода, а оно зашкаливает. — Подождём, — решила врач. — Сейчас введём магнезию. Ввели магнезию и отправили Веру в коридор успокаиваться. Прошло сколько-то времени, Веру позвали обратно. Сердечко плода успокоилось, но теперь ребёнок повернулся спиной. В этом случае анализ не берут. — Подождём, — опять сказала врач, — может повернётся лицом. На третий раз было всё хорошо: плод повернулся лицом, сердцебиение нормализовалось. Вере обработали живот. Стала жара, и окно было открыто настежь ради небольшого сквознячка. Медсестра взяла лоток с инструментами, и в эту минуту в окно впорхнул голубь. Испуганная птица заметалась по кабинету, налетала на людей. Медсестра от испуга выронила лоток, инструменты рассыпались по полу.. Веру снова отправили в коридор ждать, пока медики выгонят голубя и приготовят новые стерильные инструменты. — Что там за шум? — встревожился муж. — Голубь залетел, погром устроил. — Вера, это неспроста. Пойдём домой.... И они ушли. В положенное время Вера родила девочку. Ей сейчас десять лет. Беленькая, хорошенькая, озорная... 🩷 Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много новых увлекательных историй!

Денис молчал. Да, она ему нравилась, но очень отстраненно. Представить себя в отношениях с Ольгой он не мог. А вдруг он сейчас отказывается от чего-то важного в своей жизни? От молодой и красивой девушки, которая сама его выбрала. Ну, откажется, а дальше что?..Ольга в юности была девушкой востребованной. Всегда находился какой-нибудь поклонник, который носил ей цветы охапками, приглашал на свидания, дарил подарки. Всё это было скромно, конечно. Молодые люди не располагали средствами. И цветы, подаренные Ольге, зачастую были сорваны с каких-нибудь городских клумб. И свидания проходили в парке, а не в кафе или в кино, но факт оставался фактом - мальчикам Оля нравилась. А вот они ей… не особо. -Чего ты нос от Вадика воротишь? - спрашивала мама. - Хороший ведь парень! -Нравится? Забирай! - парировала Оля. -Молод слишком, - вздыхала Люда. - А то бы и забрала. А ты довыпендриваешься - одна останешься. Ольга только фыркала в ответ. Ей было невыносимо скучно с этими безголовыми мальчишками. По поводу же «останешься одна», так чья бы корова мычала. Мама Ольги, Людмила, родила старшую дочь от первого мужа, а младшую, Ксюшу, - от второго. И всё. Оба раза Люда развелась, и никого больше не встретила, как ни старалась. Именно по этой причине Ольга была твердо убеждена, что мать не имеет никакого морального права учить её, как ей строить личную жизнь. Ну какой дельный совет можно получить от матери, когда она не понимает, чем Ольге не угодил бестолковый Вадик? На свидания Ольга ходила, но не более. Дальнейшего развития все её встречи с парнями не получали. Оле было достаточно одного свидания, чтобы понять незрелость кавалера и отшить его с лёгкой душой. Вся эта карусель свиданий прокатилась с шестнадцати, примерно, Ольгиных лет до восемнадцати, а потом у неё появился Денис. Он был другом её дяди Игоря, младшего брата Людмилы. Ольга и раньше встречала, конечно, Дениса, которому было уже за тридцать. Встречала, присматривалась, но мужчина не обращал на неё никакого внимания. Она же была, по сути, ребенком. А тут, на тридцатипятилетии Игоря, Ольга взяла инициативу в свои руки. Она знала, что Денис разведён. Знала, что долго он вряд ли будет одинок - такие мужчины на дороге не валяются. Ольга просто села с ним рядом за стол и начала ухаживать за ним, кокетничать напропалую, чем потрясла Дениса до глубины души. Он сначала не понял, что племянница друга действует с умыслом. Ну сидит девчонка рядом, салатами угощает. Смеется над его не самыми смешными шутками. Не так давно у Игорёхи на плечах сидела, каталась, мелкая была совсем. А сейчас выросла в красивую девчонку. Но никаких таких мыслей у Дениса не возникало. Сначала не понял, в общем, а потом как понял… -Малая, ты чего делаешь? Или это я уже выпил лишнего, и мне кажется? -Ничего тебе не кажется! И мне уже восемнадцать, если что. Никакая я не малая. Денис потрясенно замолчал, переваривая. Потом наклонился к Ольге и сказал: -Прекрати так себя вести тут. Меня Игорь убьёт. Встретимся - поговорим! -Ловлю на слове! - сказала Ольга и так зыркнула на Дениса, что он вздрогнул. Ольга отвернулась от него и за весь вечер больше не сказала другу Игоря ни слова. Денис заехал через два дня. Приехал на своей девятке и сидел у подъезда, пока Ольга не вышла - она направлялась в магазин. -Садись, подвезу! - сказал он, приоткрыв окно. Оля села в машину. Поправила платье, чтобы не отвлекать Дениса голыми коленками. Ей не нужны были никакие короткие порочные связи, она выбрала этого мужчину. Навсегда. -Оль, это неправильно всё! -Ты же развелся. -Я с тобой гулял, когда ты в песочнице играла! Игорь тогда помогал Люське, брал тебя на улицу с собой. И мы тебя выгуливали! Трехлетнюю! Понимаешь ты это? -Нет. -Я видел, как ты росла. Я тебя тоже на плечах таскал вместе с Игорем. Воспринимал тебя всегда, как родную, считай. -Короче! Ты не воспринимаешь меня, как женщину. Так? -Практически, да, так. Не воспринимаю. Но я не слепой, я вижу, как ты хороша, - спохватился Денис. -Ну спасибо на добром слове! Хотя бы видишь. Денис, я же не предлагаю тебе сбежать от всех и пойти в ЗАГС. Давай встречаться! -Тайно? -Зачем тайно? Я поговорю и с мамой, и с Игорем. -Да он меня убьет! -Да щас! У меня самый разумный и демократичный дядька. Ну что? Встречаемся? Денис молчал. Да, она ему нравилась, но очень отстраненно. Представить себя в отношениях с Ольгой он не мог. А вдруг он сейчас отказывается от чего-то важного в своей жизни? От молодой и красивой девушки, которая сама его выбрала. Ну, откажется, а дальше что? Какая-нибудь очередная Таня или Света, побитая жизнью? -Давай попробуем. Но с Игорем я поговорю сам! -Да ему пофигу, поверь! Ну что? Поехали в магазин, а то мама ждет продукты. Завезем и погуляем где-нибудь. Денис рассмеялся и сказал: -Хватка у тебя, конечно… как у бойцовой собаки. Ольга прыснула и сказала: -Комплименты, Денис, это не твоё! Он поехал к Игорю почти через месяц после того, как они с Ольгой начали встречаться. Там он какое-то время мялся и вздыхал, а потом сказал, что они с Олей вместе, но еще ничего не было. -А я всё думаю, ну когда же друг мой Деня расскажет правду! -Ты что, знал, что ли? - опешил Денис. -А как ты думал это скрыть можно в нашей семье? Люська же видела, как ты за Ольгой заезжаешь. -Как видела? У них окна на другую сторону. -Вышла в подъезд да выглянула в окно. Оля ходит счастливая такая, естественно матери стало любопытно. Ну? И сколько уже? -Месяц почти. -И чего ты сразу не пришел? -Думал, ты будешь против! -И с чего это мне быть против? Ольга - взрослая девчонка. Совершеннолетняя. Я так понял, скучно ей с ровесниками. Вот, нашла себе постарше. Да лишь бы вам хорошо было! Мне-то чего? -Фу-х! Игорь! Камень с души упал! -Ну и отлично! Может, выпьем по такому случаю? Заодно ты скажешь, как там у вас вообще. Есть ли шансы, что мы с тобой породнимся? Или это так, несерьезно всё? -Нет, у нас серьезно… но меня смущает разница в возрасте в семнадцать лет. -Ну да. Понимаю. Слава Богу, что моя Настя меня всего на два года младше. Но! Знаешь, что я тебе скажу? Это Ольгу должно смущать! Это у неё мужик старый. А тебя-то чего смущает? Радуйся! У тебя молодая невеста. Так Ольга с Денисом перестали скрывать свои отношения от её родственников. Маме Дениса, Марине, Оля понравилась, она ничего не имела против девушки сына. Подругам Ольги, Кате и Даше, тоже пришелся по душе Денис. Ну а мама Оли поняла, что может дочь не так уж и была не права, когда отшивала молодых парней. Денис же - состоявшийся мужчина с профессией, квартирой и машиной. Уже точно без вредных привычек. Вот так вышла бы Ольга за молодого, и неизвестно, чего от него ждать в дальнейшем. А тут всё более или менее понятно. Ольга в один прекрасный вечер заявила Денису, что сегодня они едут ночевать к нему. -Ко мне? - растерялся он. -Я напоминаю! Мне уже восемнадцать. Хватит, наверное. Давай уже сделаем это. -Ольга, а ты… ну, у тебя… -У меня ни с кем не было, если ты об этом. -Ты понимаешь, какая это ответственность? Знаешь, как я боюсь облажаться? Ольга в возмущении вытаращила глаза: -Ты боишься?! У тебя совесть вообще есть? Денис стал первым мужчиной Ольги, и она для себя решила, что он останется единственным. Семнадцать лет разницы? Ну и ладно. Ерунда! Шёл тысяча девятьсот девяносто третий год. Ольга любила, была любима и собиралась замуж. За того самого, любимого и единственного. Почти сразу у Ольги получилось забеременеть. -Это возмутительно! - заявила подруга, Даша. - Мало того, что ты растворилась в своём Денисе, так теперь еще и маманей станешь. Всё. Кончилась молодость! -Что ты несешь? - засмеялась Катя. - Будем гулять с ней и её коляской, всего и делов! -Слушайте, девчонки, а Денис гулял со мной с трехлетней! Игорь брал меня на улицу, и они со мной гуляли. Таскали меня везде с собой. По очереди на плечах возили. Что-то вдруг вспомнилось… Девочки переглянулись и рассмеялись. Это и правда было смешно. Молодой парень возился с племянницей друга, наверное, не представляя, что когда-то женится на ней. Кто вообще может от таком подумать? Ольга родила сына, Сашу. Рожала плохо, трудно. У мальчика было двойное обвитие пуповиной. Родился он мертвым, задушенным, но ребенка реанимировали. -Слушай, моя мама говорит, что зря реанимировали! - заявила Даша Кате, когда они встретились в роддоме, чтобы передать передачу. Мама Даши была врачом. -Почему - зря? -Потому, что такая ситуация почти гарантировано повлияла на мозг ребенка. Есть все шансы, что он будет отставать в развитии. -Офигеть! И зачем же тогда они его реанимировали?! - в ужасе спросила Катя. -Положено так. Обязаны были попытаться спасти. Им-то чего? Не им же дебила растить! -Дашка! -А что? Я говорю как есть. -Скажем ей? -Ты что?! Кончено, нет! А вдруг всё обошлось? Вдруг мозг остался цел, а мы её только зря напугаем! Саша рос и всё-таки отставал в развитии, но Ольга ничего такого замечать не хотела. Отставал не сильно, она считала, что всё наладится, когда сын пойдет в школу. Но в школу мальчику пойти не довелось. Когда ему было шесть лет, а Ольга была беременна вторым ребенком, в машину Дениса на трассе въехал грузовик, водитель которого потерял управление. Травмы в той аварии у всех участников были разными. Денис получил серьезное сотрясение, у Ольги были сломаны ноги и одна рука, водитель грузовика отделался ушибами, а маленький Саша… не выжил. На похоронах мать Ольги, Люда, всё молилась, чтобы у дочки не случился выкидыш. Ольгу прикатил на кресле Денис. Сам он с трудом стоял на ногах не столько от горя, сколько от травмы. Всё плыло перед глазами и в голове стоял гул. Сама Ольга была словно неживая. Люди ждали от неё какой-то реакции, но она как будто замерла. Сидела и смотрела на всё с застывшим выражением лица. Как в каменной маске. -Это же к лучшему, да? - прошептала Катя Даше. - Мальчик бы не вырос полноценным и самостоятельным. Бог поступил очень мудро. -Ты говоришь, как моя мать. Врачи циничны. А ты-то куда? -Я просто не хочу, чтобы Ольга всю жизнь мучилась с неполноценным ребенком! -Тс-с! Всё. Нет ребенка. Умер. Не ори! - прошипела Даша. - Не знаю, что это за мир такой, в котором можно сказать: «Слава Богу, что так всё вышло» в данной ситуации, но одному я точно рада. Что мы тогда ничего ей не стали говорить. Ольга любила Сашу и отрицала, что с ним что-то не так. -Слушай, что с ней такое? Она в сознании вообще? -Каждый скорбит как умеет. Хватит шептаться, Кать! Ольга просто была в отрицании. Если бы она позволила себе думать о том, что её сын погиб, если бы позволила себе чувствовать… ведь Ольга была беременна! Чудом не потеряла ребенка в результате аварии. Вот о чем ей сейчас нужно думать. О живом ребенке, который у неё будет. А горе она отложит на потом. Переломы зажили раньше, чем Ольга родила. У них с Денисом родилась девочка, дочка Даша. Подруги чуть не передрались между собой: -Почему это, интересно, Даша, а не Катя?! -Завидуй молча! -Не ругайтесь! Следующую назовем Катя, - улыбнулась Ольга. Она так и не пришла к стадии осознания своей потери и горевания, но два раза в месяц Оля ездила на кладбище, отвозила цветы. Сидела на скамеечке, которую сколотил Денис, и смотрела в никуда. А потом стала ездить реже - Даша росла, требовала внимания мамы. В конце концов, стали заезжать за кладбище с Денисом два раза в год: на день рождения Саши, и в день его гибели. Никто не знал, что было у Ольги на душе, она и сама не могла в этом разобраться. Вроде как, была какая-то пустота, которую никто не мог заполнить - ни Денис, ни дочка Даша. Радоваться надо было, что пустота не была огромной. Бездной она не стала. Детей им с Денисом Бог больше не дал. Денис, который всю жизнь, смолоду, занимался строительством, потихоньку построил для них дом в черте города. В доме было целых шесть комнат. -Мужа приведешь к нам, - шутил Денис, глядя на подрастающую Дашу. Или не шутил. Прожили Ольга с Денисом тридцать один год, а потом его не стало. Просто не проснулся утром. Даша прибежала на крик матери. Девушке исполнилось двадцать пять лет, она всё еще жила с родителями - благо, места в доме хватало. Окончила институт, работала, радовалась, что у неё хорошая семья, что у них отличный дом с садом, что отец купил ей машину. Что же касается личного, Даша была уверена, что есть судьба, и нет никакого смысла бегать днем с фонарем в поисках той самой судьбы. Придет - под лавкой найдет. -Ладно, сколочу тебе специально для этого лавку, - смеялся отец. Прибежав на крик мамы, Даша поняла, что всё. Не сколотит. Она опустилась на пол у стены и горько заплакала. Ольга, которой через полгода должно было исполниться пятьдесят, и они все вместе готовились к этому событию, прекратила попытки привести мужа в чувство. Она быстро надела халат, накрыла Дениса с головой одеялом, подбежала к Даше и начала её поднимать: -Идем, идем. Нам надо позвонить. И одеться. И умыться. -Папа… папа… - рыдала Даша. -Выходи скорее. Возьми себя в руки. Уже всё. Всё кончено! Дениса похоронили. Ничем он не болел. Просто остановилось сердце всего в шестьдесят шесть лет. И такое случается. Подхоронили его к сыну, к Саше. Ольга чувствовала, что она снова на похоронах как неживая. Что такое-то? Тогда, четверть века назад, когда провожали Сашу, она запретила себе горевать, потому что хотела сохранить Дашу. А сейчас-то что? Ведь Ольге невероятно больно! Почему же она снова застыла. Не плачет, не кричит. Дочь рядом воет белугой, а Ольга как будто и не горюет. Хотя ушел её единственный. Впереди лишь одиночество и пустота… Мама Ольги, Людмила, тоже очень плакала на похоронах зятя. -Какой человек был! Самый лучший. Как Оле повезло! Как же она теперь-то будет, Господи?! - причитала Люда. Постаревший Игорь стоял молча, с хмурым видом. Смерть Дениса, как никакая другая, напомнила ему о его собственной уязвимости. Они ведь были ровесниками. Были друзьями. С самого детства… и куда всё уходит? Куда уходят все они?Прошёл год. Ольга живет. Ходит на работу, навещает могилки. По вечерам болтает с дочерью на кухне их большого дома. -Ты бы всё-таки подумала о том, чтобы выйти замуж, Дашуля. Сама посуди, ведь у нас свой дом! А дому нужна мужская рука. Начнет всё заваливаться - что будем тогда делать? -Не хочу я просто так, ради дома, замуж выходить! Я хочу встретить того самого, свою половинку! -Тоже верно, - задумчивая Ольга отпивает кофе. Кофе на ночь не слишком полезно, но ей всё равно. -Мам, а сама-то ты чего? Ты ведь еще молодая. Ну что такое пятьдесят лет в наше время? Вполне можешь еще выйти замуж. Ольга изумленно распахивает глаза: -Ты что? Я об этом и не думаю даже! Твой отец был единственным. Был, и останется им навсегда. Они какое-то время молчат, вспоминая Дениса. Потом Даша говорит: -Если что-то начнет разваливаться, мы просто наймем мастеров за деньги, вот и всё. Вот и всё. Так просто. Чтобы дом не разваливался, совсем не обязательно выходить замуж. Ольга согласно кивает. Они просто наймут мастера, чтобы сохранить дом. Дом, которых для их семьи построил Денис. Её единственный, тот самый. Автор: Ирина Малаховская-Пен.

Мою маму уволили за то, что она дала хлеб бездомному. Но спустя несколько недель тихий стук в дверь изменил всё. Моя мама проработала восемнадцать лет в одной и той же маленькой пекарне. Все её знали. Нежно называли "Печенька". Она помнила, кто любит булочки с маком, а кто выберет корицу, и всегда незаметно клала детям печенье "просто так". В тот вечер, под дождём, она закрывала пекарню последней. На полке осталось несколько буханок - утром их всё равно выбросили бы. У двери стоял мужчина в потёртом пальто, прижимая к себе старую собаку. Мама ничего не спрашивала. Она просто протянула тёплый хлеб. — Возьмите… он ещё мягкий. На следующее утро новый управляющий уволил её на глазах у всех. — Политика компании, — сказал он холодно. Я помню её руки — в муке, мокрые от дождя и слёз. И её тихие слова: — Наверное, я поступила правильно. Прошли недели. Она стала печь дома для соседей. Но часто говорила, что ей не хватает запаха настоящей пекарни. И вот однажды, в дождливое утро, постучали в дверь. На пороге стоял молодой мужчина, насквозь промокший. — Вы та женщина, которая дала хлеб моему отцу? Он рассказал, что его отец был ветеринаром, но жизнь забрала у него всё. И последним тёплым воспоминанием был тот хлеб, полученный без вопросов. — Это были вы, — сказал он. — Он помнил это до последнего дня. Потом добавил: — Я мечтал открыть маленькую пекарню в его честь… Но теперь хочу, чтобы она была вашей. Чтобы доброта жила там. Мама села и расплакалась — слезами возвращённой надежды. Теперь на углу нашей улицы стоит маленькая пекарня. Мама приходит туда первой. Детям она всё так же даёт печенье бесплатно. А у двери стоит корзина хлеба — для тех, кому трудно сейчас. ♥️Добро всегда возвращается.

-Здравствуй, Таня, а я иду мимо, смотрю, думаю ты или не ты... Ну да, мимо, в промзоне, гуляла видимо между складами, ну лисааа, что же ей надо? А она изменилась, но сразу узнаваемая, всё так же пытается держать ровно спину, те же жёсткие, проницательные глаза. То, что женщине что-то от неё надо, Таня поняла сразу, не будет просто так она гулять здесь. Ведь нашла, узнала где работает, приехала...ну дела. - Елизавета Петровна, а вы здесь какими судьбами? -Да я мимо, говорю же, проходила. -Ааа, ну хорошо. Рада была встрече, - зачем -то соврала Таня, вообще она была не рада, да и чему ей радоваться, но вот, что сказала, то сказала. Женщина же уцепилась за эти её слова, подскочила быстро- быстро засеменив ногами, ухватилась за руку, заглядывает в глаза. -Как живёшь, Танюша? -Да хорошо живу. Татьяна пыталась отцепиться от надоедливой тётки, сесть в машину и уехать, не думая над тем, для чего она пришла, зачем нашла Таню. -Таня, я поговорить хотела. -О чём, Елизавета Петровна, извините за грубость, но я не вижу у нас с вами общих тем для разговоров. - Таня, я о наследстве хотела поговорить. -О, господи, я-то при чём. -Подожди, Танюша, - Елизавета Петровна буквально вцепилась в Танину руку, - вспомни, как вы любили с Димочкой друг друга. Таня не хотела вспоминать, она поморщилась и попыталась сесть в машину. Увидела заинтересованные взгляды коллег, решила лучше пригласить Елизавету Петровну в машину и отъехать от сюда, там уже продолжить разговор. Старуха быстро уселась на переднем сиденье. - Хорошая у тебя машина, Таня, иномарка? Таня кивнула. Старуха удовлетворительно вздохнула. Татьяна подумала, что сидеть просто в машине и разговаривать как -то некрасиво, подъехала к первому попавшемуся кафе. - Пойдёмте, хоть кофе выпьем. -Кофе на ночь? -Чай, не знаю, там сок, воду, в конце концов, идёмте, Елизавета Петровна, я угощаю. Они вошли в полутёмный зал небольшого кафе, за стойкой стоял меланхоличный молодой человек и натирал и так блестящий до умопомрачения бокал. Татьяна пригласила Елизавету Петровну за столик. -Может быть по салатику? Женщина покачала головой, Таня заказала чай, в чайнике. - Итак, вы гуляли между складами и вдруг увидели меня. Подскажите, что вас заставило гулять именно там. - Я следила за тобой, - просто сказала пожилая женщина. - Следили за мной? -Да, один из моих бывших учеников помог, у него есть друг, а у того друга детективное агенство. - Лунный свет? -Что? А...я не знаю, как называется. В общем, мне нашли твой адрес и где ты работаешь, вот я и приехала. Там же автобусы ходят. -Ааа, хорошо, а зачем? Знаете ли, мало приятного осознавать, что за тобой следят. Ой, да ну прям, что ты, Таня, какое следят...так, попросила узнать где ты и что с тобой. -К чему такая заинтересованность, спустя тридцать лет? -Я же сказала, Танюша, - Елизавета Петровна вдруг заговорила быстро- быстро, цепко хватая её за руку и заглядывая в глаза, - наследство, Танюша. - Какое наследство? - Аа, я вижу ты заинтересовалась, всё же я была тогда права, - женщина откинулась на спинку стула, глаза её горели странным огнём, она погрозила Татьяне пальцем, - меня не проведёшь, ты тогда хотела обмануть Диму, получить от него всё, что можно и...уехать в закат. Собственно ты так и поступила, единственное, что мы тебя раскусили и ты с чем пришла с тем и пришла. - Елизавета Петровна, - Таня придвинулась к старухе, - скажите мне, для чего я, спустя тридцать лет сижу и выслушиваю от вас всякую ересь? От вас, сбрендившей старухи? -Таня с интересом ждала, что ей ответит бывшая свекровь. -Что? Да как ты посмела мерзавка. -Я не та глупая девчонка, которой вы предложили деньги, чтобы она оставила в покое вашего сыночку. -Да, но деньги-то ты тогда взяла. - Чтобы швырнуть вам в лицо, - парировала Таня. -Но в руки -то взяла? А? Всё же был соблазн. -Знаете что, это уже не смешно, всё, мне пора. - Сядь, - голос старухин прозвенел, взлетел под потолок, даже бармен словно очнулся ото сна и посмотрел с интересом в сторону единственного занятого столика, за которым сидели две женщины, одна старая, другая помоложе. Бармену было двадцать лет и все кто старше его, ему казались древними... - Сядь и выслушай меня. У меня, как ты знаешь, квартира, хорошая такая, трёхкомнатная, да что там рассказывать, в своё время ты и позарилась на Димочку из-за квартиры. Таня хотела, что-то возразить, но Елизавета Петровна остановила её, выставив вперёд ладонь. -Не надо не надо мне перечить, так вот, квартира, дача по ***шоссе, в тридцати километрах от города, гараж, в нём автомобиль, не иномарка, но тоже знаешь..."Волга", небесно- голубого цвета, - старуха закатила глаза, - её покойному Петру Ивановичу дарили, когда на пенсию провожали. Первое желание Тани было засмеяться, но потом она посмотрела на бывшую свекровь и ей стало отчего- то её жаль, Таня решила ещё задержаться на время. -У меня есть некоторые сбережения, - Елизавета Петровна посмотрела на Таню, - всё это тебе, Татьяна. -О, как? -Да. Пожилая женщина помолчала, пожевала губами. - Вернее не тебе, Татьяна, а моему внуку. Так или иначе, - она усмехнулась, - так или иначе ты заполучишь наши богатства. Но, с одним условием, мне нужно познакомиться с внуком. Я точно знаю, когда мы избавились от тебя, ты носила нашего внука. Не отпирайся, Татьяна, я знаю это, - пристукнула она рукой по столу. Теперь Таня не сдержалась, она рассмеялась, плевав на то, прилично это или нет. - Елизавета Петровна, - смеясь говорит Таня, - я была женой вашего сына Димы ровно три месяца. Три, месяца! И знаете, как говорят, богатые и знаменитые, консумации нашего брака не произошло. Вы разве забыли? Мы же втроём спали, вы провожали Димку...простите, Димочку, в университет, встречали его, чтобы развратная девица не соблазнила его помните? Я выдержала три месяца, пока до мне яне дошло, что так жить нельзя. Нам было по восемнадцать, Димка уговорил меня жениться, боже...какие же мы глупые были, елизавета Петровна, я вас поняла потом, спустя много лет когда по настоящему вышла замуж, за своего любимого супруга с которым до сих пор и живу. У нас двое детей...У меня настоящая, замечательная свекровь и свёкор. Я вам благодарна, что не дали нам тогда совершить глупость моя мама до сих пор не знает об этой, моей, так называемой " свадьбе". -Что значит о так называемой? Ты...вы... -Ну да, ваш любезный Димочка обманул вас, надурил, сказал неправду. Он вырвался из вашего контроля, я вообще не понимаю как вы не проверили у него паспорт. Кстати, мне пришлось потом сказать, что я свой потеряла, Димка не знаю...Знаете почему? Мы "женились" в парке, на скамейке, у нас были даже свидетели, такие же молодые и безрассудные, как и мы. Димка сорвал одуванчик и скрутив его, подарил мне колечко, а я ему из травы скрутила. В паспортах, мы ручкой написали друг другу, что мы муж и жена. Да, с высоты прожитых лет, я понимаю, какую дичь мы сотворили, но...мы были молоды и влюблены...а потом он привёл меня к вам домой, заверяя меня, что его мама, самая лучшая мама на свете. Я до этого думала, что только моя мама самая лучшая. Ваш супруг, он был вечно занят какими-то делами и не поднимая головы от тарелки ел, а сам всё делал какие-то расчёты, много курил и говорил по большому, чёрному телефону. Вы сразу же возненавидели меня. Ещё бы...какая-то провинциалка, приехала, захомутала деточку, нееет, вы этого так оставить не могли...И знаете, я вас понимаю...Как мать, говорю вам спасибо...Но, вы ошибаетесь, у меня нет вашего внука. Думаю стоит обратиться с этим к вашему сыну. Елизавета Петровна молчала переваривая информацию. Татьяне опять стало жаль её, маленькую, сразу же сгорбившуюся седу, с потухшим глазами. -Мой сын...он не хочет общаться со мной. Отправляет своего водителя, тот привозит мне раз в неделю продукты, лекарство если надо, а сам...сам не ездит. Там такая мегера, его жена, я с ней воюю, но силы не те, она захватила власть на Димой. -У него есть дети?- Таня уже догадалась, что видимо так достала Елизавета Петровна, Димку и его жену, что они прекратили с ней общение. -Дети? Я не уверена, что это его дети. Ничего из нашей породы в них нет. Татьяне жаль старуху, всю жизнь прожить в ненависти это тяжело. Она вспомнила, Димка говорил, что мать не общается с сестрой и братом. Объяснил что они завидуют... - Елизавета Петровна, мне правда нужно бежат, давайте я довезу вас, куда вам ближе. -Таня...точно у тебя нет моего внука. -Точно, правда...вы же знаете, я такая корыстная, я бы обязательно ухватилась за возможность разбогатеть за ваш счёт. - Ёрничаешь? -Нет, что вы...Как можно? -Ладно уж, иди... -Знаете что, вы позвоните Димке и попросите у него прощения. -Я? За что? -Вы же умная женщина...за всё. И, знаете что, я же сама свекровь, недавно правда стала...надеюсь, что я хорошая свекровь. Дома, вечером, Таня достала коробочку, там лежали какие -то милые открыточки, рисунки, дневник и в маленькой, склеенной коробочке, лежал засохший , скрученный одуванчик, обручальное кольцо, которое ей надел на пальчик Димка. Господи, какие же они были глупые...какое же было голубое небо и зелёная трава... Елизавета Петровна перебирала детские фотографии Димы, единственного сына. Стоп, а что это за девушка? Ааа, это же Катя, точно...та провинциалка, которую Димочка притащил после этой, Татьяны через год. Сын с детства тащил всех бездомных кошек и собак домой. Катя, Катя, Катя...тааак...ну что же, скорее всего, у Кати есть родной внук Елизаветы Петровны, точно... Надо звонить своему ученику... Пусть он ищет эту Катю. Она найдёт всех девушек своего сына, но добьётся своего, отыщет наследника, настоящего. Автор: Мавридика д.

Эта старушка приехала к нам умирать. Точнее, её привёз к нам старушкин племянник, большой, сурово-важный, обожающий себя мужчина в избыточном расцвете сил. Он так и сказал на собеседовании: "Пусть у вас умирает, вам это привычнее. И учтите, она неадекватная" Неадекватная старушка сидела на стуле, болтала ногами и, улыбаясь, смотрела в окно. Толстая, смущённая по жизни супруга племянника занесла старушкины чемоданы и замерла на почтительном расстоянии от всех. Племянник установился посреди комнаты и не тратя силы на эмоции, объяснял мне свою незыблемую позицию. - Моя тётушка решила остаток своих дней провести в обществе себе подобных - сказал он, покосившись на старушку. Его супруга кивнула и покраснела. - Я уважаю её решение, чего нельзя сказать о ней самой - племянник кивнул своим словам. Супруга кивнула за компанию и шмыгнула носом. - До сегодняшнего дня она жила с нами в нашем доме, который записан на неё - племянник снова покосился на старушку. Его супруга кивнула и побледнела. - Мы за ней ухаживать больше не можем. Хотим... гхм... но не можем. В силу нашей занятости... гхм... натянутых отношений и быстро ухудшающегося состояния здоровья. Вы понимаете, о чём я? - Чьего здоровья? - спросил я. - Пациентки - объяснил племянник и застегнул пуговицы на пальто. Супруга кивнула и громко сглотнула. Племянник покосился на супругу. Она покраснела и сжалась. Он кивнул. - Приезжать мы будем, понимаете? - Понимаю. -Я не договорил! Мы будем приезжать один раз в неделю. Не чаще. В силу нашей занятости. В чемоданах её вещи. Там всего достаточно. Она сама паковала. Вещи не совсем новые, но на то время, которое ей осталось - должно хватить. А наряжаться в её состоянии уже нет смысла. - Простите, откуда вы знаете, сколько осталось вашей тёте и какое её состояние? - гадким голосом спросил я. - Вы врач? - Я - маклер! Занимаюсь недвижимостью! - гордо заявил племянник. - Но ваша тётя к недвижимости никак не относится - я взглянул на невозмутимо болтающую ногами старушку. -Как раз, кажется наоборот. - Ей осталось месяца два. От силы полгода. Если бы знающие врачи её посмотрели, они бы согласились с моей оценкой! Супруга маклера кивнула и побледнела. - То есть врачи вашу тётю не осматривали? - Знающие не осматривали. Кроме того, она до последнего времени была практически здоровой. Гхм! Если возникнут вопросы, звоните. Номер телефона я оставил. До свидания! - сказал племянник и удалился. - До свидания - прошептала его супруга, покраснела и поплелась за ним. - Уфф... Слава богу! - оживилась старушка. - Выперлись наконец-то! - Простите... - сказал я. - Как-то... Неудобно как-то. - Не переживайте, я привыкла - старушка махнула рукой. - Дурак он. И жена его - дура забитая. У меня своих детей нет - бог не дал. Так я этих когда-то к себе пустила. Вот они, так сказать, и обжились. Обжилились. Вы его не слушайте. - Понятно... - Он думает, дом ему достанется. - Я понял.. - Только хрен ему, а не дом! Я дом соседям продала. А деньги - часть потрачу, часть соседям. Когда-нибудь они ими воспользуются. У них внучка чудесная! Она завтра приедет, сами увидите. А этому бирюку я ничего не сказала. Вот сюрприз-то ему будет!!! - Хитро! Я ваши вещи разберу, хорошо? - Нет-нет! Это всё в мусор! Он прав, вещи тут - дрянь! В таких вещах, действительно, только помирать - сказала старушка. - Это я для отвода глаз чемоданы собрала. Чтобы он меня не дёргал. В мусор всё! Мне соседка завтра нормальные вещи привезёт. Красивые! Вместе покупали. Помирать я пока не готова, а жить в красивых вещах надо! Где тут у вас можно кофе выпить? И пирог! Непременно кусок пирога!

- Как же! Любит! Маринку тоже любил?! И где теперь та Маринка?! У тетки в деревне ребеночка нянчит! А папашка его непутевый уже новую жену на час себе присматривает! Светлана злилась, но уже понимала – дочь ее не услышит. Бесполезно! Влюбилась ее Наташка… Так же, как когда-то и сама Света. Без оглядки, без памяти, без понимания последствий. Так же закружило тогда голову Светлане, и стало неважно, что скажут родители или друзья, будет или нет будущее у этих отношений, и чем все может закончиться… Знала Света, что ждет впереди ее дочь – ночи бессонные, мечты и радость, а потом слезы горькие и разочарование. И хорошо еще, если справится Наталья! Ведь душа у нее куда нежнее и чище, чем у Светы. Нет в этой девочке темноты. Не знает она, что такое предательство и боль. Светится, словно звездочка ясная, даря тем, кто рядом с нею только радость… - Наташа, доченька, постой… Не нужно тебе это! – Света, не зная, как остановить дочь, дернула ключи из замка. – Не пущу! - Мама! – голосок Наташи сорвался, а глаза наполнились слезами. Несправедливо! Немыслимо! Мама никогда так с ней не поступала! Так, почему сейчас так ведет себя?! Неужели счастья ей не хочет?! - Пусти… - Наташа шагнула к матери, ловя ее взгляд. – Я все равно уйду! Мам, неужели ты не понимаешь?! Я люблю его… Наташа ухватила руку матери, поцеловала сжатые в кулак пальцы с побелевшими от усилия костяшками, и на ладонь девушке упали ключи. - Спасибо… Хлопнула дверь, и Светлана взвыла, волчицей вторя своей боли, которая рвала грудь, не давая дышать. Неужели повторится ее история?! Неужели ошибется дочь так же, как ошиблась когда-то она сама?! С Петром Светлана познакомилась на танцах. Затащили ее туда подружки, которым надоело любоваться на примерную Светку – мамину дочку. - Неужели тебе воли не хочется?! Что ты все время дома сидишь?! Из школы – домой, из дома – в школу. Жизнь мимо идет, Светка! Неужели ты не понимаешь?! Ничего Света тогда не понимала. Знала только, что дома ее помощь нужна. Мама болела, а отец мотался по командировкам, пытаясь заработать хоть что-то, чтобы прокормить семью. На Свете была младшая сестренка и почти все домашние дела. Какие уж тут гулянки?! Некогда! Да и незачем! Света мечтала о большой и чистой любви. О такой, как в книгах пишут. Чтобы душа вон и жить до старости в заботе и нежности. Как бабушка с дедом жили и родители… На мать и отца Светлана любовалась. Сколько внимания и ласки было в каждом взгляде, в каждом жесте! А ведь женаты давно и, казалось бы, все остыть должно и успокоиться. Ан, нет! - Мамочка, почему ты так папу любишь? – ластилась Света к матери. - А как его не любить, дочка? Он для меня готов луну с неба достать и мир перевернуть. Стоит только попросить его об этом. Всегда таким был. О себе не подумает, а обо мне – всегда. Мы же с детства с ним знакомы. Я его, как облупленного, знаю. Бывало, прибежит в школу, швырнет портфелик на парту, а там две пышки – маманя его расстаралась поутру. Одну мне вручит, а другую пополам ломает. - Зачем? - А я всегда обжорой была! – смеется мама Светланы. – Любила поесть. Хорошо еще, что не в коня корм, как матушка моя говаривала. Иначе, давно бы уже в двери не прошла! Хотя, знаю, что даже такой любил бы меня… - Почему? - Потому, что ему, как и мне, по боку внешность. Главное, что свой человек! - Это как? - Просто, доченька. Вот, если чувствуешь ты, что готова рядом с ним просыпаться по утрам, видеть весь день рядом с собой, не думая о том, как он ходит, ест, дышит, если готова детей ему рожать – это и есть любовь! Значит, нашла ты своего человека. Но это только полдела. - Почему? - Потому, что он тебя тоже найти должен… Не всем так везет, как нам с отцом, Светланка. Чаще бывает, что один любит, а другой терпит. А то и вовсе без любви живут. - Разве такое возможно?! - Да, доченька. Бывает и такое… Почему мама так говорила, Светлана тогда не поняла. И лишь много лет спустя узнала, что бабушку ее выдали замуж почти насильно. Отец приказал. И она прожила с мужем всю жизнь бок о бок так ни разу и не услышав до самого последнего дня, что ее любят. И сама любви не знала. Жила, как дышала. Растила детей, держала дом, и ждала… А чего – и сама не знала. - Любви ждала она, Светочка. Но так и не дождалась. И хотя говорила в последние дни свои, что рада будто бы, что жизнь ее вот так сложилась, без особых потрясений и грусти, но я знаю – совсем не так это. Потому, что в ночь перед уходом, шепнула она мне, что хоть и не жалуется на жизнь свою, но не желает такой судьбы ни одной из своих внучек. Приказано было искать своего человека и не поддаваться на уговоры. Лучше уж одной век мыкать, чем вот так, как она… И до того мне ее жалко стало, что я решила – искать буду, пока не найду! - А чего искать-то было, мам? Папа же все время рядом был! - Эх, дочка! Если бы мы научились у себя под носом видеть то, что счастье нам принести может! Нам же все время кажется, что где-то там, далеко, слаще все да лучше. Где-то люди добрее, а трава зеленее. Природа человеческая так устроена, что ли? - А как же вы тогда с отцом поженились? - А вот так! Он на мои метания смотрел спокойно. Просто рядом был, пока я женихов перебирала. Еще и посмеивался! А потом пришел к моему отцу и сказал, что дом, в котором мы жить будем, готов, сватов ждать на Красную горку, а если я за него замуж не пойду, то быть ему бобылем до конца дней своих, потому, как никого другого он рядом с собой не видит, ведь только меня одну любит и любить всегда будет. Батя, зная мой характер, отправил жениха ко мне, а я не смогла ему отказать. - Почему? Поняла, что любишь? - Нет! – снова рассмеялась мать Светы. – Пышки вспомнила! И поняла, что никто больше со мной вот так делиться лучшим не будет. А это ли не любовь, когда о половине своей больше думаешь, чем о себе?! - А ты? Ты сама, когда его полюбила? - Не знаю. Не было такого момента, чтобы я поняла – люблю. Все как-то само-собой сложилось. Света, видя, какими глазами смотрит на нее Петр, решила, что это судьба. Если дышать на нее боится, то разве это не любовь?! Ох, как же она ошибалась! Боялся Петр только первые пару месяцев. Приходил по вечерам к калитке дома, где жила девушка, здоровался вежливо с ее родителями, и просил разрешения пригласить на танцы Свету. Как такому откажешь? А Света и не собиралась. Вылетала птичкой из гнезда, не ведая еще, что к огоньку торопится и крылышки ее он опалит зло и безжалостно. Слушала нежный шепот Петра, кружило ей голову осознание счастья безмерного, непонятно за какие заслуги данного. Шептались за спиной подружки, то ли завидуя, то ли радуясь тому, что все складывается у Светы. А потом, словно гром среди ясного неба: - Уезжаю я, Света. Друг позвал в те края, где давно побывать хотелось. - Постой, Петя! А как же я? – Светлана не знала, что и думать. - А что ты? Хорошо нам вместе было? - Хорошо… - Вот и ладненько! Было, Светка! Все было. И прошло! Света смотрела вслед уходящему Петру и даже заплакать не смогла. Нельзя ей было нервничать. Ребенок, который уже рос под сердцем, держал ее за душу так крепко да цепко, что она решила – будь, что будет! Не нужен отцу – мать есть! И никто, никогда не посмеет обидеть этого малыша так, как обидели его маму! Наташка появилась на свет в срок. Крупная, горластая, сильная. И совершенно непохожая на своего отца. Не было в ней ничего от Петра. Вся до капельки – вылитая бабушка. И глаза синие, и брови вразлет, и щечки – маков цвет. Красота! Жаль только, что недолго мать Светы радовалась внучке. Ушла тихо, во сне, когда Наташе исполнилось всего полгода. - Потом поплачем, дочь! Нельзя тебе! Молоко пропадет! – почерневший от горя отец Светланы качал на руках внучку. – Держаться нам надо… - Надо, папка… А, как? – Света, потерянная, испуганная, жалась к отцу. Но жалеть себя было некогда. На руках была дочь, ревела сутками напролет младшая сестренка, которой едва исполнилось десять. Когда тут себя жалеть? Дело делать надо! И Света делала. Заменила мать сестре, подняла дочку. Замуж так и не вышла. На вопросы отца неизменно отвечала: - Не хочу, папка! Любовь мимо прошла, а без нее – сам понимаешь, не жизнь… Наташа росла послушной, доброй, да так, что порой без меры, и очень ласковой. - Мамочка, дай обниму! - Ох, лиса! Что натворила? - Ничего! - Не ври маме! - Котенок там… Совсем маленький... - Наталочка, пятеро хвостов уж в доме! Мышей у нас столько нет, чтобы всех привечать! - Мам, нельзя его бросать! Он же живой! Светлана молча гладила по голове то дочь, то котенка, и не спорила. Где пять, там и шестому место найдется. Как иначе ребенка доброте учить, если не на своем примере? Света выдала замуж сестру, скопила денег на учебу дочери, и надеялась, что Наташа первой из семьи получит высшее образование, но судьба распорядилась по-своему. - Здравствуй, Светлана! – соседка, с которой Света до этого дня лишь приятельствовала, вошла в дом и принесла такие вести, что опустились руки, а в висках заломило. – Разговор есть. Только ты дочь свою уберечь сможешь… Соседка тоже была матерью. И Марину, свою дочь, любила так же, как и Светлана Наталью. - Родила моя Маринка. Внук у меня теперь есть… А, дочери, получается, нет… - Что ты такое говоришь, Надя?! – испуганно ахнула Светка. – Неужто… - Нет. Жива Марина. И роды прошли хорошо. А только… Как мне теперь с нею?! Ведь, уж как просила я ее! Как умоляла не ходить с этим Сашкой! Знала, ведь, чувствовала, что обманет! А она и слушать ничего не хотела… Светлана, не спрашивая разрешения, села рядом и крепко обняла Надежду. - Не надо так, Надюша! Не отказывайся от своего ребенка! Неужели, из-за того, что какой-то подлец ее обманул, сделал больно, ты теперь ее от себя оттолкнешь?! - Как мне быть, Света? Как гордыню свою материнскую усмирить?! Послушалась бы она меня и не пришлось бы к тетке ехать! В поселке-то теперь на улицу нельзя выйти будет! Засмеют! - Побрешут и успокоятся! А то ты не знаешь, как это бывает?! - Ни жизни, ни будущего теперь… - А, ну! Окстись! Какое тебе еще будущее надо?! Внук у тебя! Внук! Здоровенький мальчишка! Это же счастье! А ты и не видишь ничего. Готова из-за обиды и дочь от себя прогнать, и будущее свое, уже данное. Что было, то прошло, Надя! А вот с тем, что есть – тебе жить! Одной или семьей – это уж как сама решишь! А только знаю я, что сердце твое материнское дитя свое оттолкнуть не сможет. И не упрекнешь ты Маринку ничем! Сами мы молодыми не были, что ли?! - Хороши слова твои, Света… Ох, как хороши! А только, что будет, если тебе самой придется по тем же уголькам босиком пройти?! Ведь Сашка этот теперь твоя Наталью обхаживает! Я потому и пришла, что не хочу, чтобы еще одна мать слезы горькие проливала! А насчет Маринки ты права… Дочь она мне. И другой матери у нее не будет. Надежда давно уже ушла, а Света все сидела на том же месте, оглушенная, и не знала, что делать. Бежать? Искать дочь?! Кричать, чтобы не наделала глупостей?! Или дождаться, пока вернется домой Наталья, и потом уже поговорить, обстоятельно и спокойно, если получится? Как уберечь своего ребенка от ошибки?! Кабы знать… Наталья пришла домой только к вечеру. - Мамочка, я такая счастливая! - Наташа, дочка, мне поговорить с тобой надо! - Потом, мамочка! Потом! У меня экзамен завтра! Готовиться надо! А то я совсем учебу забросила. Сдам – и мы с тобой поговорим! Обязательно! Светлана хотела было сказать, что не терпит разговор, но Наташки уже и след простыл. Ускакала к подружке готовиться к экзамену. Один, другой, третий… Наташе не надо было переживать о том, сдаст она экзамен или нет. Училась она всегда хорошо. Да и голова была другим занята, а потому экзамены летели мимо, без особых волнений и на такой скорости, что казалось, время вовсе забыло о том, что у него есть какие-то рамки. Но вот уже все сдано, результаты объявлены, и Наталья обнимает маму, которая сжимает в руках коробочку с золотой медалью. - Это тебе, мамочка! - Доченька, собираться надо… - Куда? - А, поступать? Ты же врачом стать хотела! - Передумала, мам! Я замуж выхожу! – Наталья смущенно зарделась, обнимая мать. – За Сашу… - Он, что же, позвал тебя уже? - Да… Нет… Ой, мам, да какая разница! Все же и так ясно! - Нет, Наташа! Ничего не ясно! Имел бы он такие намерения, давно бы уже пришел в дом к нам, как положено, и попросил руки твоей у меня и у деда. - Все будет, мама! Дай только срок! Светлане хотелось кричать, что сроки уже давно все вышли и минутки лишней нет! Упустит сейчас время свое Наталья, и все – пиши пропало! Жалеть потом будет да каяться, а толку?! - Дома поговорим, - не стала портить праздник дочери Светлана. – На спокое… - Хорошо, мам! А только не вышло у них разговора. Ничего не захотела слушать Наташа. - Люблю его, мамочка! Люблю… Неужели ты меня не понимаешь?! - Все понимаю! Сама молодой была! Потому и знаю, что ждет тебя, если ты голову сейчас не включишь и не подумаешь о том, что дальше будет! Если это любовь, Наталка, то она все вытерпит и всего дождется. Любит тебя Саша? Хорошо! Пусть так! Тогда пусть даст тебе возможность получить образование. Пусть едет с тобой в город, работает и поддерживает тебя. И тогда ты поймешь, что для него твои желания не пустой звук. - Не хочет он, мам… Говорит, что и здесь мы хорошо проживем. Дом есть. От деда ему достался. Работа тоже найдется. Ребенок появится – поженимся… - Э, нет, доченька! – возмутилась Светлана. – Кто же лошадь позади телеги ставит?! Что это еще за разговоры? Неужели я для того тебя растила, чтобы кто-то тобой пользовался вот так?! Скандал, слезы, непонимание… Изо дня в день снова и снова. Опускались руки у Светланы. Что делать? Может, дать дочери набить себе все те шишки, которые ждут своего часа? Пусть ошибется, и сама придет к матери, ища защиты и поддержки? Или все-таки запретить, увезти, закрыть на сто замков и засовов, чтобы не смогла вырваться и натворить того, что исправлять потом всю жизнь придется?! Так ведь не простит… Все равно винить будет не кого-то, а мать… Нет ответа. Мечется Светлана, а как быть не знает. Но судьба и тут не дремлет. Смахивает слезы с материнской щеки, любуется на улыбку спящей Натальи, а потом тянет из букета, оставленного чьей-то заботливой рукой на подоконнике девичьей спаленки, ромашку. - Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет… Любит – не любит… Вздрогнет, просыпаясь Наталья, когда очередной букет ляжет на ее подоконник, выглянет в окошко и замрет, узнав того, кто махнет через забор в соседний двор. И все встанет на свои места. - Мама, собираться надо! – пришлепает Наталья босиком на кухню. - Куда, доченька? – испуганно ахнет Светлана. - В город. Учиться! - Слава тебе, Господи! Одумалась! – не сдержит слез Света. – Но как же… - Любовь не начинается с обмана, так, мам? Ты сама мне это говорила! – обнимет мать Наталья. - Так… И кто же тебя обманул, родная? – похолодеет все внутри у Светланы. - Сашка. Он мне с самого начала врал. А я верила… Светлана обнимет дочь в ответ, баюкая, словно маленькую. - А как поняла, что врет он тебе, Наталка? - Он сказал, что ромашки – это его рук дело. Мол, каждое утро уходит он в поля, чтобы успеть порадовать меня… А, оказалось, что это вовсе не он мне букеты носил… - А кто же? – ахнет Светлана. - Гриша Смоляков. Сосед наш. Я его утром видала. А потом спросила прямо – его ли ромашки. А он скрывать не стал… Ничего не ответит Светлана. Поцелует дочь, и достанет видавший виды чемоданчик, чтобы помочь собрать вещи. А спустя несколько лет выдаст дочь замуж за того, кто все оставит и уедет вслед за Натальей в город, чтобы быть рядом и помочь исполнить свою мечту. - Гриша, сынок, где жить думаете? В городе? Там все-таки возможностей больше, да? Или сюда, в поселок вернетесь? – спросит она у будущего зятя, когда тот придет свататься. - Домой вернемся, мам-Свет. Нет в городе таких ромашек, как Наташка моя любит… Автор: Людмила Лаврова.

Мама поставила на стол тарелку, которую только что с усилием вытирала полотенцем, и обернулась. -Ну, а сколько тебе нужно и на что? -Я хочу купить шубку. Ты знаешь, мама, я такую себе присмотрела! Закачаешься! Вот, фотографии у меня в телефоне есть. Она быстро пролистала цветные, улыбающиеся лица подруг и ткнула матери в лицо свое изображение в полный рост. Шуба, чуть ниже талии, действительно, хорошо сидела на девушке, отливая серебристо-черным мехом. Приталенная, с широкими рукавами, пуговицами интересной продолговатой формы, Лене она сразу приглянулась. -И сколько ж такое добро стоит? -Ну, не важно, я в кредит хочу взять. Первый взнос только помогите мне заплатить. -Значит, дорого… Мама села напротив Елены. -Понимаешь, детка, у нас нет сейчас лишних денег. Денису «брекеты» сказали сделать, потом ему за институт сколько платить будем, неизвестно, выпускной опять же скоро… Отец машину думает продавать… Девушка прищурилась и зло посмотрела на мать. -Как же так, мама! О моих-то зубах никто не думал, а ему сделаете. Машину даже продаете! Пусть Денис идет работать, пусть сам на себя денег накопит! -Лена, ну, не надо, пожалуйста!... Из-за какой-то шубы… Ну, куда ты в ней будешь ходить? Ты молодая, потом и шуба появится, и все остальное… А девчонка все распалялась, чем меньше она получала от родителей, тем больше крепла в ней злость и ненависть. Младший брат Лены сидел в это время перед компьютером и судорожно жал на клавиши, мечтая пройти очередной уровень игры. Наушники надежно защищали его от семейных ссор, неурядиц, скандалов и, вообще, всех тем, его напрямую не касающихся. Он, появившийся как-то внезапно в Лениной жизни, по ее возвращению из длительных «гостей» у бабушки, занявший вдруг столько времени и пространства, что становилось страшно, занимался теперь футболом, много проводил времени на тренировках, учебу уже давно забросил, в школе появлялся лишь время от времени. Но директор жалела его, потому как Денис всегда участвовал в школьных соревнованиях, боролся за честь класса. Парень заканчивал школу с весьма посредственными результатами. Первое время мать старалась его вразумить, но сын то ли был слишком ленив, то ли просто знал, что и так все будет хорошо. Папа обещал продать машину, есть еще материнские деньги – значит, для института хватит. Да и учиться там он не хотел, решив, что станет футболистом. В команде его считали за умелого, ловкого игрока, игру, соперников он чувствовал как себя, что и нравилось тренеру. -Ты, Ден, особо не переживай. Пристроим в хорошую команду, а институт… Пусть будет, мало ли, что, - успокаивал тренер. И Ден не переживал. Вот только Лена почему-то считала, что брата нужно воспитывать, вбивать в него ум-разум. Сначала мальчишка это терпел, а потом просто ударил кулаком по столу и велел больше не трогать его. Лена уехала учиться, он остался. Кажется, жизнь выровнялась, успокоилась. Но каждый приезд дочери домой заканчивался скандалом… -И не надо мне ничего от вас! – кричала Лена, кидая только что разложенные на полках шкафа вещи обратно в чемодан. – Сама проживу! -Но, Лена! Ты не права! Ты не так все поняла! – мать растерянно стояла, сжав в руках Ленкин свитер. – Денис твой брат, неужели, тебе жалко для него денег?! -Для него? Для него, мама?! А для меня? Ни денег, ни времени у вас вечно не хватало! Всегда вы отправляли меня куда-никуда, только подальше, чтобы не мешала сюсюкать с этим оболтусом! -Лена, не кричи, ты не права! – встрял, было, отец, но, увидев глаза дочери, исчез на кухне. -Конечно, я не права! Я пробивала все себе сама – и хорошую учебу в школе, и институт, и работаю, чтобы просто жить нормально, пока учусь. А Денис у нас так не может, он у нас особенный!... Я первый раз в жизни попросила у тебя денег, мама, первый раз! И ты отказала. Ну, с меня хватит, живите, как хотите, я больше сюда не вернусь. -Лена! – отец встал в дверном проеме. – Глупо ведь, из-за тряпки ссориться. Ну, сколько тебе там надо? И он вытащил из кармана бумажник. -А нисколько! Подавитесь вы своими денежками. Но и мне больше не звоните Она вжикнула молнией чемодана, дала брату подзатыльник и ушла, хлопнув дверью… …Уже стоя на платформе железнодорожной станции, она набрала номер подруги. -Галь, давай завтра погуляем по городу! Пожалуйста… Та удивилась, но отказывать не стала… …В торговом центре было шумно, играла громкая музыка, под высоким прозрачным куполом еще крутились огромные блестящие шары, гирлянды подмигивали прохожим, елки, выстроившиеся вдоль торговых аллей, словно девчонки в нарядных платьях на красной дорожке подиума, ловили людей за одежду мягкими, игольчатыми веточками, заставляя остановиться и полюбоваться своим отражением в гладкой поверхности качающихся на ветру игрушек. Их век еще не прошел, хотя праздники давно скрылись за занавеской сиюминутных, отчего-то никуда не исчезнувших забот. -Ну, - Галина, подруга Лены, взяла ее под локоть и повела вперед. – как дела? Как родители? Ты, что, не у них каникулы будешь проводить? Вроде говорила, что уезжаешь… Лена тяжело вздохнула. -Нет, я тут буду, в общежитии. Надоело мне с ними, я, как всегда, пустое место, лучше уж тогда одной! Я каждый праздник с ними - как на вулкане. То ли поругаемся, то ли нет... -А как же Дениска? Поди, соскучился по тебе? - Галя свернула в сторону, села на скамеечку и протянула Лене мороженое. Лена буркнула что-то себе под нос. -В каком он сейчас классе? –все приставала Галина. -В одиннадцатом. -Скоро выпускные экзамены, - протянула подруга. – Он уже думал, куда поступать будет? -А что ему думать-то? Мать с отцом уже денежки отложили на учебу, если не поступит на бесплатное… А он, по-моему, не поступит. Представляешь, я у родителей попросила денег на ту шубу, помнишь? Галина кивнула. -Ну, так вот! А они отказали! Они мне вообще не помогают, Галка! -Как не помогают, а общежитие вроде отец тебе помог получить. Там же что-то с комнатами было… Лена не ответила, только пожала плечами и отмахнулась, Девушки поднялись и пошли вдоль витрин. Мимо сновали люди с красивыми пакетами, в каждом коробка, перевязанная лентой, с названиями дорогих фирм и элитных бутиков. -Смотри! Сумка какая… Я бы такую купила! – Галина прилипла лицом к стеклу. – В институт, правда, жалко такую носить… Вот стану богатой, куплю! -Да ну! – Лена пожала плечами, рассматривая Галину мечту. – Неудобная она, лямка короткая, карманов мало, а ты с собой столько всего таскаешь, что и рюкзака не хватит! Вот шубку бы я одобрила… Галина помолчала, раздумывая. -Да, пожалуй, ты права… Ладно, пойдем мармелада, что ли, купим. Ты какой любишь? Подруги зашли в магазинчик, набрали по кульку разноцветного, химически-кислотного угощения и решили подняться на второй этаж. Встав на мостике между двумя галереями, они рассматривали прохожих внизу, следили за огоньками, пробегающими вдоль перил, любовались задорно подмигивающими гномами, стоящими у выхода на улицу. -Отец машину будет продавать, - вдруг сказала Лена. – Тысяч пятьсот выручит. Но этого мало, надо искать еще где-то, чтобы Дениска учиться в нормальный ВУЗ пошел. И усмехнулась, горько, с обидой. -Машину?! Он же на ней таксует. И как тогда? – Галя прищурилась, пытаясь рассмотреть парня, что внизу примеривался к выставленному на красной дорожке, на всеобщее обозрение, красивому, черному автомобилю. -Возьмет в аренду, наверное. Даже проще, гаража не надо, вернул на стоянку, и дело с концом. -Так и хорошо тогда. Ты погоди, может, и купишь себе ты эту шубу. Хотя зачем она тебе? Я помню, щупала ее, она тонкая! -Зачем? А зачем моему братцу зубы выправлять? Зачем ему учиться на платном, пусть идет в слесари или еще куда! Затем, Галя, что я тоже человек, и у меня есть свои желания! Хоть раз могу я воспользоваться своим родством, в конце концов?! Я всегда все себе сама добывала! Еще в школе разносили с подружками рекламу, бросали ее в почтовые ящики, а нам вслед кричали злые соседи, что только мусорим… Но это были мои первые деньги. На них я тогда купила себе косметику, было, чем лицо размалевать на выпускной. -Да ладно тебе, нашла, что вспоминать! Зато ты самостоятельная, а Денис твой мямля! – Галина встрепенулась и потянула подругу вниз, к выходу. - Такая погода сегодня, прямо как из сказки, ты только глянь! Коньки пора вынимать из шкафа! Пора! Есть у тебя? -Нет. Я не катаюсь. -Зря, очень воодушевляет. Надо будет тебе на моих попробовать, а я себе побольше куплю на размер. -Ты что, не надо! Я все себе сама… -Ну, сама, так сама. Галя повертела в руках елочный шарик, красивый, прозрачно-сиреневый, прячущий внутри целую деревеньку с летящими над ней санями, развернула ценник, надула губы и положила игрушку обратно на прилавок рождественского базара. -И куда ж он поступать собрался, Денис твой? -На юридический. -Ох, ты! Куда запрыгнул… -А ты думала… Это не мой педагогический. Хотя, справедливости ради скажем, что я на бюджет поступила, хватило мозгов. Я все-таки молодец! -Да, Ленок, ты молодец! Девушки обнялись и вышли на улицу. Дома, витрины магазинов, стоящие вдалеке машины - все было занавешено снежной, трепещущей на ветру шторой, вокруг палаток на Рождественской ярмарке суетились люди, ели крендели, насыпая на снег крошки, которые потом, прямо на лету, хватали озябшие воробьи, компании молодежи, встав в кружок, пили дымящийся малиновым, облепиховым, лимонным духом чай, смеялись и беззаботно о чем-то говорили. -Поехали ко мне. Родители на дачу укатили, а мы с тобой посидим, погреешься, я суп такой сварила, закачаешься! – Галина потянула подругу за рукав, девушки, осторожно шагая, доковыляли по ледяному насту до метро и нырнули в душный поток таких же праздно гуляющих пассажиров… … Лена зашла в прихожую и остановилась, растирая покрасневшие от холода руки. -Красиво у вас! Сами ремонт делали? -Да ты что! Нанимали, конечно. Вот тапочки, тебе с собачками или тигром? Лена выбрала тигров. Когда суп был уже съеден, и посуда нырнула в бездонное нутро посудомоечной машины, в замке что-то лязгнуло, щелкнуло, входная дверь распахнулась, и в квартиру кто-то вошел. -Кто там? Мам, вы вернулись? – Галя высунулась в коридор, дожевывая конфету. -Нет, сестричка. Это твой блудный брат, Мишенька. Люби и жалуй! Галка взвизгнула и бросилась обнимать Михаила, потом опомнилась. -Мишка, это моя подруга Лена. Ох, Мишка! Как же я соскучилась! Она полезла целовать небритую щетину брата, но тот отстранил сестру и чуть поклонился новой знакомой. -Очень приятно, Елена. Вы прекрасны! – и протянул ей букетик ромашек в серо-коричневой бумаге. Цветки горели белыми лампочками с золотыми точками посередине. -Ты, Галь, извини, я тебе хотел подарить, - шепнул он потом девушке, - но уж так вышло… Галя легонько ткнула брата в спину кулачком, зыркнула на Лену и букет, потом всплеснула руками. -Ребята! У нас же пирожные есть, родители забыли, а мы съедим! Ох, люблю новогодние праздники!... Мишка! Ты бы предупредил, что приедешь! Родители тогда остались бы дома. -И я бы не встретил твою подругу Елену… - печально вздохнул Мишка и подмигнул девчонкам. – Мне на неделю раньше дали отгулять. Так что неси, роднуля, пирожные, ставь чайник и вынимай из шкафа чашку. Хотя… Это кто пил из моей чашки?! – взревел он, ударив кулаком по столу. -Не переигрывай, - Галя плюхнула перед ним тарелку, бряцнула кружкой с красными звездами-снежинками и продолжила. – Гостю место и лучшую посуду. А ты переживешь! Вот пирожные, с кремом, как мы все любим! Лена смутилась, хотела, было, попрощаться и уйти, но Миша как-то так по-простому, по-доброму, как своей «в доску», улыбнулся ей, и она осталась… Галя всегда любила зиму, волшебные, разноцветные, пахнущие елкой и чаем с медом праздники. Миша, как бы ни поворачивалась их с Галкой жизнь, заставлял девчонку верить в чудеса, загадывать желания и верить в сказку. Столько лет прошло, Мишка стал совсем взрослым, Галя тоже, но было между ними что-то, что до сих пор, особенно зимой, заставляло тянуться друг к другу, словно напоминая: «Я все еще есть, я рядом, я помню о тебе!»… …Елка пушистой пирамидой украшала уголок комнаты, закрывая некрасивый подтек на обоях от недавнего потопа, на окнах распластались тонкими уголками вырезанные из бумаги снежинки, а тапочки-тигры переминались, морща усатые носики. Январь никак не хотел отпускать праздничное настроение, все любовался на себя в отражении елочных игрушек, замерших на ветках… Лена, разрумянившаяся, опьяневшая от тепла, сидела на диванчике. Ребята играли в «Монополию». -Ну, Галка, ты опять! – возмущался Михаил. -Да что опять?! Игра такая, я ни при чем. -Нет, это невозможно. Сестра последние портки снимет ради своей выгоды! – он бросил на стол бумажки, встал и отошел к окну. – Коза! – буркнул он через плечо. -Ну, понеслось…А, знаешь, что? – Галя устало складывала игру в коробку. – Ты прав. И пусть ее, эту «Монополию», всегда мы на ней ссоримся. Чем же мне вас еще развлечь? -Да, Галь, я пойду, наверное. Лена медленно встала. У Гали было хорошо, беззаботно, спокойно и просто. Как будто вот это и есть ее, Ленкина, семья, ее брат, сестра… -Оставайся! На диване тебе постелю. Ну, куда ты по ночи поедешь!? -Нет, у меня чемодан у вахтерши остался, я бросила, сразу ушла. Нехорошо. Пойду. Да и вам отдохнуть надо. До свидания. Она уже стояла в прихожей, завязывая на шее пушистый, мягкий шарф. -Ты к метро? Я провожу, - Миша выскочил в коридор. – Заодно в магазин зайду. У этой недотепы, - он кивнул на Галю, - холодильник пустой. Всё, Галка! Закрой за нами, мы поехали. -Миша, мусор захвати! – Галя сунула ему в руки пакет и, подмигнув подруге, захлопнула за ними дверь… …-Лена, - когда молчание слишком затянулось, спросил Михаил, когда они уже сидели в автобусе, глядя на желтые круглые разводы от фонарей на запотевшем стекле. – А почему ты решили стать педагогом? Ну, это же так… ну, так… Он замялся. -Скучно? – подсказала девушка. -Ну, вроде того. Столько разных профессий, с хорошей зарплатой, с командировками… А тут педагогика… Ну, Галя, она-то прирожденный долдон, ей на роду написано учить. А ты? Зачем ты такую профессию выбрала? Красавица, вся такая статная, уверенная в себе… Лена кивала, усмехаясь. Мишу развезло немного, он лепил все искренне, многословно и витиевато, немного пафосно и торжественно. -Денис, мой брат, родился, когда я была в четвертом классе. Тогда на несколько месяцев меня отправили к бабушке, - начала она, наконец. – Это было очень странно – встречать родителей с коляской в парке и здороваться, пока бабушка разглядывала витрину киоска. Странно было рассматривать Дениса в кроватке и не сметь к нему прикоснуться. Мама очень боялась всяких инфекций, а у меня были вечно грязные руки… -Твой брат инвалид? – Миша нарисовал на окне сердце, пронзенное стрелой, потом превратил все это в ушастого енота, а потом и вовсе стер рукавом. – Он родился каким-то слабеньким, может быть? -Нет, вроде. Просто так решили родители, что мне надо пожить отдельно. Ну, так вот. Я жила с бабушкой. Это было даже хорошо, мать, наконец, оставила меня в покое с уроками, а бабушка и так забирала меня всегда из школы и возила на кружки. Идиллия, что и говорить. -А бабушка с чьей стороны? – уточнил Михаил. -Бабушка? Бабушка со стороны отца. -Понятно. Дальше! -Что дальше? -Ну, рассказывай, как бабушка связана с твоей профессией. Только прервемся, нужно пройти в метро. Тебе до какой? Лена назвала станцию. -Отлично! – кивнул Миша. – Это далеко. -Это ужасно далеко, и ничего в этом хорошего нет. -Зато я все успею узнать. Ну, так что бабушка? -Бабушка моя была репетитором. Раньше она работала в школе, потом ушла на пенсию и стала принимать учеников на дому. Это всегда было помпезно. Вечером, ровно в пять, она вставала в прихожей и встречала своих «деточек». Деточки, дылды-одиннадцатиклассники, лебезили перед ней, кивали и смущенно улыбались, рассаживаясь за круглым столом в гостиной. Бабушка преподавала русский язык и литературу. А я, соплюшка с двумя кривыми косичками, сидела в сторонке, и наблюдала. Это было потрясающе! Это был театр одного актера. Каждый день эти лоботрясы готовились к сочинениям, они буквально молились на бабу Сашу, и я замирала и смотрела на бабушку. Вот это был успех! Она была королевой, царицей, она буквально захватывала учеников целиком… Бабушка ж у меня театральное закончила. И каждое занятие было спектаклем. -И почему ты тогда на педагога пошла, а не на актрису? Хотя, конечно, так разумнее. - У меня нет ее таланта. У отца был, но потом он его потерял. Я помню, когда была меленькой, папка передо мной целые сказки разыгрывал, было весело. Потом появился Денис, сказки закончились. -Нет, ну, я не понял, а почему ты с родителями-то не жила? –Миша прижался лицом к окну, пытаясь разглядеть название остановки. – Не проехали мы еще? Лена помотала головой. -У нас двушка, решили, что будет тесно. Мол, мне уроки делать надо, заниматься, а тут мама с малышом. И я ему мешаю, шум от меня. Ну, так мне сказала мама. -Ерунда какая-то! У нас с Галкой тоже примерно такая разница, как у вас с Денисом, но мы жили одно время в однушке. Мы и родители. Это потом уже такую квартиру получили. -Все разные… - протянула Лена и, соскочив с сидения, подошла к дверям. – Наша. В метро ехали молча, поезд медленно, устав от дневной суеты, полз по рельсам, нехотя раскрывал двери, выпуская из своего нутра пассажиров и заглатывая новых. Долго стояли на «Воробьевых горах». Прижавшись к окну, Лена смотрела на замерзшую воду, на тонкие, графитные трещины, тянущиеся вдоль следа от какого-то загулявшего кораблика, что еще надеялся прорваться через зимнюю стужу, на россыпь огоньков, что, пробиваясь сквозь влажный воздух, подмигивали звездам. Длинные перегоны между станциями, мерный стук колес и шум в динамиках вагона клонили в сон. Лена, как ни старалась, в полудреме положила голову на Мишино плечо, потом встрепенулась, но сон опять накрыл ее своими пушистыми покрывалами. -Лен! Лен, просыпайся, наша следующая! – парень растолкал знакомую и потащил ее к дверям… Они вышли на улицу и побрели по тротуару, хрустко давя подошвой снежные катышки. -Так что бабушка? – опять пристал Миша. -А что бабушка… Бабушка была на сцене, пусть не настоящей, но все же. И была счастлива. Я тоже так хочу, хочу, чтобы на меня смотрели и восхищались. На актрису я не тяну, уж больно личиком в папу пошла, вот и решила, что можно, как баба Саша, учителем устроиться. Ветер раскачивал ветки черных, крючковатых деревьев, скрежеща ими о железные крыши. -Кофе будешь? – Миша потянул девушку в кафе. – Зайдем, а то я что-то продрог. Провожай тут вас всех, никакого здоровья не хватит! Ладно, ты какой пьешь – с молоком? Сотовый зазвонил в его кармане как раз, когда сели за столик. -Ну, где ты ходишь? Вроде до общаги на метро близко? Сколько можно тебя ждать? – Галин голос осой звенел в воздухе. -Мы гуляем, отстань! – Миша выключил телефон и обернулся, глядя, как Лена, обхватив руками горячий стакан, кутается в воротник куртки. -А ты где работаешь?- спросила девушка. – Галя как-то никогда и не говорила. Да и вообще не говорила, что у нее есть брат. -Не говорила? Она меня бережет, - улыбнулся Миша. – Боится всё, что я женюсь, уеду от нее. Лена только пожала плечами. Вот ей вообще все равно, что там с Денисом, как он живет, их пути даже не шли параллельно, уж не говоря о том, чтобы слиться в один, семейный тракт. -Я в оркестре играю. В военном. Вот, увольнительную дали, приехал домой. А так, ездим, выступаем, мне нравится. -На чем играешь? -На тромбоне, да это неважно. Вот, понимаешь, я тоже на сцене, но мне вообще все равно, что там происходит в зале, кто сидит. Я, когда играю, весь в своем деле. Ну, с головой прямо. Есть я, ребята вокруг, дирижер наш, Иван Дмитриевич. И все. Остальное не важно. Я просто, Лен, одного понять не могу, ну, внимания тебе хочется, это понятно, но в школе, - он вздохнул, передернув плечами, - в школе-то не театр, там зрители не стояли в очереди за билетами, чтобы на тебя посмотреть, там ты вдалбливаешь в их головы то, что чаще всего не вдалбливается. Это совсем другое, чем ты ждешь… Тут другое надо любить… Твоя бабушка все же умела учить, хотела это делать, видимо, а не просто кривляться перед публикой… Ну, мне так кажется… Галя мне сказала, у тебя дома плохо, что тебе не хватает родителей, их внимания… Извини, если лезу не в свое дело! Но работа семью не заменит, все равно это будет тянуться за тобой, как бы ты ни старалась уверить себя, что все хорошо. Обычно каникулы дома проводят, а ты здесь, в пустом общежитии, так неправильно… Лена сначала слушала его молча, потом вдруг вскочила, бросив пустой стаканчик в мусор, схватила шарф, сумку и, наклонившись над мужчиной, прошептала: -Ну, спасибо, что проводил, спасибо, что раскрыл глаза! Пойду, утоплюсь, раз ничего из меня в этой жизни не выйдет, раз нет у меня нормальной семьи! И профессию я не ту выбрала. Да, я хочу внимания, чтобы меня уважали, чтобы ценили, я хочу учить детей тому, чему меня не учили отец с матерью. Так бывает! Она выбежала из кафе и, поскальзываясь, пошла вперед. -Да стой ты! – Миша выскочил за ней. – Ты чего?! -А ничего. У тебя своя жизнь, а у меня своя. Кто просил тебя тут умничать?! Какая тебе разница, кто я, и что из себя представляю, чем буду заниматься? У тебя-то все хорошо, в детстве тебе в попу дули, а ты улыбался, в глазки тебе заглядывали и леденец пихали. Вы с Галкой как сыр в масле катались, да и сейчас, вон, не бедствуете. Поди, и денежек родители подкидывают! Появившаяся на лице Миши улыбка быстро слетела с губ, оно стало каменным, каждая черточка заострилась, стала резкой, грубой. Все его очарование куда-то улетучилось, а вперед выступило жестокое выражение отчужденности. -Знаете, Лена, я думал, что моя сестра умеет выбирать себе подруг. Но, видимо, ошибся. Ты совершенно не знаешь, о чем говоришь, девочка. Начиная с первого класса и до моих пятнадцати лет, мы с Галкой в интернате жили, хлебнули всего, пока родители решали, кто из них нас больше любит, и как они нас будут делить. А потом у отца шарахнул инсульт, одумались, решили жить, как нормальная семья. А мы-то уже не могли, как нормальная. Мы им не доверяли, обиды были, злость, я так их вовсе ненавидел. Они нас не знали. Все как будто с нуля начинать пришлось. Трудно было, я сбегал несколько раз, но возвращался. Что-то тянуло домой… Лена резко остановилась, Миша налетел на нее, замолчал, потирая ушибленную голову. -Извини! – промямлил он. -Нет, это ты прости, я не хотела. Я… Галя никогда не рассказывала об этом. Интернат… Но она всегда так тепло о матери говорит, об отце. Как так-то? -У всех бывают трудности, Лена, абсолютно у всех! В одной семье то, в другой это. Но кто-то принимает решение уйти, разбить, смять и сжечь то, что не получилось, а другой, если это, конечно, возможно, принимается латать, склеивать, чинить. Получается часто не очень, но вроде жить можно. И я не знаю, как лучше, рубануть с плеча, как говорится, или оставить все, пусть худо-бедно, но пусть теплится жизнь в искалеченном существе твоего мирка. Я принял решение попробовать жить с родителями, мы не близки, но они есть в моей жизни, и мне это нравится. Они изменились, я вырос, Галя тоже. Мама для нее очень важна, учит многому. Я бы этого ей все равно не дал. Есть что-то такое между детьми и родителями, что связывает на всю жизнь, как ни рви ты эту связь. А что касается денег, то тут ты права, бывает, что и помогают. А я не против, за все те годы, что мы без них жили, можно и позволить помочь себе. Извини, может, я зануда, ну, уж, какой есть… Далеко тебе еще? -Нет. Пришли. Вот этот дом. Лена махнула рукой на голубовато-серое, семиэтажное здание. Все окошки спали, где-то, «по старой памяти», не выключили гирлянду, и она бешеным ритмом сияла в темноте двора. В соседнем доме лаяла собака, где-то гудели сирены. Город, чуть приглушив звуки, продолжал перемалывать судьбы своих жильцов… Вот сейчас девушка подойдет к нужной двери, наберет код, и исчезнет за железным занавесом казенной жизни… -Лена! – со скамейки у подъезда вдруг кто-то встал и пошел навстречу молодым людям. – Леночка, я… Девушка остановилась. -Кто это? – Миша сделал шаг вперед. – Ты его знаешь? Елена прищурилась, разглядеть лицо сквозь взвесь снежинок было нелегко, но она узнала эту чуть прихрамывающую походку, это пальто на острых, широких плечах. -Это папа, - тихо ответила Лена. - Что он тут делает? Что-то, наверное, случилось! И она уже бежит к отцу, боясь услышать страшное. -Папа! Все хорошо? С мамой что-то? Говори! Она схватила его за рукав, вцепилась сильно-сильно, как будто хотела вырвать кусок ткани себе на память. -Нет, Леночка, нет, родная. Ну, что ты! Не плачь! Ах, ты!... Вот я недотепа! Мужчина растерянно разводил руками, потом обнял дочь и прижал к себе. -Лен, я извиниться пришел. Поехали домой, а? Мама твой пирог любимый испечет, сядем все вместе, поговорим… Вот, денег тебе на шубу привез я, возьми. Мы тебя ж любим, только думали, что ты хочешь всего добиваться сама, как твоя бабушка, ты всегда с нее пример брала… Вот и не помогали особо… Лена задумчиво нахмурилась, мельком оглянувшись на провожатого. -Ну, дай ты им шанс, что тебе стоит! – казалось, кричали глаза Михаила, что так и держал ее сумку, стоя чуть в стороне. -Ленок, ну, не сердись! Просто Денис такой несамостоятельный, жалко его… Видимо, отец из меня никудышный… Мужчина махнул с досадой рукой. Лене стало его очень жалко… -Брось, папка! Хорошо, ладно, не расстраивайся, я только вещи заберу. Подожди меня здесь, пожалуйста… И не нужна мне эта шуба, пусть ее, пап, ты только не переживай!... …Потом они с отцом молча ехали в электричке. Лена, положив голову на его плечо, спала, а он, испуганный, застыл, не смея пошевелиться. А очень хотелось кашлять, в горле постоянно щекотало, но он не будет, дочка спит… Так было уже когда-то давно, много-много весен назад, когда они с Ленкой ездили на дачу по субботам, помогать бабушке копать грядки. Лена всегда пристраивалась на его плече и сладко спала. И также щекотало в голе от выкуренной недавно сигареты, и хотелось кашлять… Мужчина улыбнулся… …Когда закончились студенческие каникулы, когда новые заботы ворвались в жизнь разгильдяев-студентов, Лена случайно встретила Михаила на улице. -Ну, как дела? - спросил он, улыбаясь. -Спасибо, хорошо. Я рада тебя видеть. Знаешь, - тут она наклонила голову набок, как будто оценивая, поймет он или нет. – Знаешь, у нас получилось. Ну, то, о чем ты говорил… - Вот и хорошо! - Миша улыбнулся. – Столько всего в жизни еще будет, но дом должен быть домом, чтобы было, куда возвращаться. Ты в среду вечером свободна? У меня День Рождения, приглашаю, Галя тогда время тебе скажет! Лена кивнула. Галка потом еще долго дулась на подругу, что та «увела» у нее брата, захватила его и не отпустила уже до конца своих дней, но потом простила, став богаче на целую сестру и ее братца, которого еще воспитывать и воспитывать… Автор: Зюзинские истории. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🎁

Директор ещё не отложила свои бумаги, а взволнованная завуч уже продолжала: – Вы можете какие-нибудь меры к трудовику принять? Можете? Не знаю, рублем его наказать или выговор. Поговорить, может... Мария Семёновна подняла на нее удивлённые глаза. Она хорошо знала своего завуча, была когда-то Ольга ее ученицей. Привыкла к ее деловой холодности, строгой честности, некой педагогической суровости и спокойствию. Ольга носила черные деловые костюмы, не терпела разгильдяйства и пошлости, была моралисткой и, уже можно сказать, старой девой – Ольге шло к сорока, а замуж она так и не вышла. Марье Семеновне все время казалось, что для умиротворённости Ольге все ж не хватает простого бабьего счастья. Сейчас на лице завуча проглядывалось невероятное волнение. Такой ее директор видела только перед областной аттестацией школы. – Меры? За что меры, Ольга Андреевна? – А за то. За то что мать мою унижает, меня, брата моего – офицера, между прочим. – Ах, вот ты о чем... Марья Семёновна вздохнула, медленно сняла очки. Трудовик Андрей Васильевич, которого все в педколлективе уж давно звали Василич, приходился Ольге Андреевне отцом. Марья Семёновна слыхала уж давно, что появилась у него женщина, помимо жены. Весть была, и впрямь, невероятная. Как-то любовницей называть эту женщину было странно. Во-первых, сам Василич ничуть не походил на ловеласа – почти сорок лет прожил с единственной женой, а во-вторых, эта самая "любовница" в том смысле, в каком фибрами понималось это слово, совсем не подходила на эту роль. Работала женщина на почте, ей было под шестьдесят. Тяжёлая в бедрах, высокая, с больными в венах ногами и тихим нравом. Была она не местной, вдовой с выросшими и разъехавшимися детьми, жила в старом доме совсем недалеко от почтамта. И представить себе было трудно, что она сможет увести из крепкой семьи мужика. Да ещё какого – седого пенсионера за шестьдесят, которому уж скорее пора собираться на покой, а не уходить в загулы. – А я думала решили вы всё. По-семейному. Думала, успокоился Василич. – Ага. Как же! Он уходить от матери собрался. Сейчас разговаривали, не слышит он меня..., – Ольга чуть не плакала, – Марь Семёновна, поговорите, а, пожалуйста ... Может Вас хоть послушает, ведь Вы постарше его. Ой, простите... – Да ладно тебе, – махнула рукой директриса, – Только и не знаю... Чего я ему скажу-то? – Ну, скажите, что мать Вам жалко. Убивается... Что стыдно это, в таком-то возрасте. Разве не стыдно? Столько лет прожить и – на тебе! – А мать-то как? Что, правда, убивается? – Ох, – Ольга махнула рукой, – Вы ж ее знаете. Горюет, конечно. Но... Она ж все время сильной была. Вот и сейчас кричит, пугает его да ругается. Грозится дома запереть. – А чем пугает-то? – Чем? Чем она может напугать. Что денег ни копейки ему не отдаст, что голым уйдет, что пенсию его себе оставит. – Так ведь ... Я так понимаю, не испугался он? – Да где там, – Ольга уже утеряла напряжение, привалилась к спинке стула, достала платок, утирала набежавшие слезы, – Я вот всё думаю: разве можно так? Столько лет душа в душу... – Душа в душу говоришь? Ох, Оленька... Когда душа в душу, так не поступают. Ладно, – вздыхала Марь Семёновна, – поговорю я с ним. Чай, уж не первый год вместе работаем. Имею право. *** Три года назад в родной деревне Софьи случился пожар. Посреди деревни пролегал глубокий яр, который просыхал только в самую жару. Это спасло половину улицы. Дом Софьи сгорел. Еле успела она вытащить на своей спине неходячую старуху мать. Парализованная мать выла, лёжа на траве, глядя на горящую ярким факелом хату, искала глазами дочь, а та бросилась выпускать скотину, сгоняла с насестов переполошившихся кур. Когда вернулась к матери, над ней уж склонились соседи, она стонала – видать случился удар. Умерла мать уже в больнице, рядом с дочкой, Софья держала ее за руку. Софья благодарна была своему сыну. Приехал, помог с похоронами, забрал Софью тогда с собой. Но долго Софья в семье сына не прожила. Поняла, что лишняя. Здесь, под Воронежем, в селе Милаево, жила когда-то ее умершая мать. Дом этот остался им с сестрой, а по наследству теперь и Софье. Впрочем, сам дом занимал двоюродный брат с семьёй, а пристройку использовали частично, в том числе и как кладовую. Вот сюда-то и приехала Софья, пошла работать на почту. Знакомых тут у нее не было. Родня ещё дулась, обиженная, что, хоть и законно, но все ж свалилась родственница, как снег на голову. Но вскоре Софья обросла знакомствами – почтальон в селе – фигура значимая. Особенно полюбили ее старушки, за пенсию. А пристройка ее требовала ремонта. Так и появился в ее жизни нанятый работник – Андрей Васильевич. Разве жена его Клавдия могла б выдержать, что сидит с обеда после уроков он дома, бездельничает? Хоть бездельничать Василий не умел никогда. Когда начал работать в школе, зазывал он во двор мальчишек, они что-то мастерили. Клава пилила его за то, что тратит время впустую, отправляла на подработки. И уж много лет, как Василич нанимался на ремонты. Мужик он был рукастый, сноровистый, умел всё. Его знали в селе, "стояла" на Василича очередь. Мог он выложить баньку и поставить забор, оштукатурить квартиру и провести электрику, выкопать яму под уличный туалет и положить современную плитку в квартире. Он обедал после школьных уроков дома и уходил до вечера. И даже в выходные всегда была у него работа. А Клавдия складывала заработанное по кучкам и облегчённо вздыхала: слава Богу, денежка у них теперь есть, не хуже других живут. Сын уж давно живёт своей семьей, переезжает с места на место, потому что военный, а Ольга тут, правда в своей отдельной квартире, которую получила от школы, как сельский учитель. Живи да не горюй! И тут такая напасть! Доложили, что седой уж Василич подживает с почтальоншей соседнего села. И ладно б с молодой, так нет – старше Клавы на год. Сначала Клавдия не поверила, на людях даже посмеялась. А потом сложила сложимое и поняла, что так оно и есть. Мужа своего знала она давно, раскусила. – Ах, скотина ты чертова, кобелина! Чего творишь-то! А о детях подумал, а обо мне? Как мне людям в глаза смотреть? Он сжал ложку в кулак, молчал. А потом вдруг выдал: – Развестись нам надо, Клавдия. – Чего-о? Развести-ись? Сейчас! Разбежалась! Чтоб я своего мужика какой-то шалаве отдала? Кто она такая? Она тебя выхаживала что ли, когда ты с инфарктом лежал, она детей твоих пестовала, она с тобой на Мангышлаке в кибитке жарилась? Ничего ты не получишь, вот, – и она протянула ему крупный кукиш. Ладони у нее всегда были крупные, руки – сильные. Василич грустно посмотрел за окно. Через забрызганное дождём и снегом окно был виден его добротный двор. Все там сделано его руками – стол дубовый, скамейки со спинками, высокий забор поставили совсем недавно. А сидели ли они с Клавдией на этих скамьях. Ну, разве что, когда собирались застолья. А вот так, вдвоем – да никогда. А перед глазами – другой дворик. Огороженный поломанной чугунной решеткой, с зарослями измельчённой мальвы по осени, большой опавшей липой и черной старой скамьей. Двор Софьи. И так хочется туда, в тот двор. Клавдия рассказала беду Ольге, дочери. И та вытаращила глаза. – Что? Это шутка такая, мам? – Да уж какая шутка, если давеча мне Верка Баринова все подробности поведала. Давно уж у них, с полгода. А я, дура, и не догадывалась. Ну, вижу, что он все в Милаево бегает, ну, так ведь, думала, недоделки там. Чё я, слежу что ль за его работою? А он к полюбовнице... Ой, Олюшка! Чего делать-то,– завыла мать. – Я поговорю с ним, мам. Клавдия достала платок, высморкалась, и махнула рукой. – Ай! Толку-то. Я вот что решила. Мужика не отдам. Как мы без его? Это я его таким сделала, что и пенсия, и зарплата, и калым. А значит, никому не отдам. Пошли все лесом. Он у меня в Милаево –больше ни ногой. В Клементьевке – пусть, да тут у нас. А туда больше не поедет. Я теперь следить буду, знать, где нанимается. Деньги у него все заберу, паспорт, одежу похуже дам. Никуда не денется. И вроде улеглось всё, успокоилось. Ольга даже и не говорила с отцом, не совестила. Видела, что изменился он, вроде как будто стыдится ее, глаза отводит. Но он ведь и раньше разговорчивым не был. Казалось, нужна ему тишина, что в тишине хорошо ему. А мать вообще не умела молчать, она постоянно ворчала, осуждала кого-то, выражала недовольства вслух. Он морщил лоб, эти ее ворчания мешали ему просто быть одному, заниматься своими делами. Он уходил в самые дальние углы двора, замыкался, и только там чувствовал себя счастливым. Он постоянно что-то мастерил, глаза его загорались, а на лице блуждала улыбка. – Где отец-то? – Где ему быть? Чай, опять за сараем прячется. Дом, который выстроил и продолжал украшать и ремонтировать отец, принадлежал целиком матери. Там хозяйничала она, вольготно росли дети. И только отцу места не находилось. Потихоньку и все его вещи перекочевали в сарай. Но и там хозяйничала Клавдия, задвигая мужа в угол. В дом он заходил обмыться, поесть и поспать. Рядом с отцом частенько лежал дворовый пёс Венька. Были они неразлучной парой. Но добром ничего не кончилось. По весне выяснилось, что отец из Клементьевки за пять километров ходит пешком к своей почтальонше. Доделает там всё, и идёт к ней. Когда мать спросила – так ли это, честно сказал, что так. – Прости меня, Клавдия. Уходить мне надо. Уж не взыщи. Вот тогда и подключилась Ольга. Решила она начать с любовницы отца. Неужто не понимает, что в семью лезет, гадина? Направилась Ольга в Милаево в рабочее время, надеясь застать и пристыдить бабенку прямо на почтамте. Строгий черный костюм под пальто, сведённые брови. Как отчитывать плохого ученика поехала. Шла весна. Уже пригревало солнце, потаял снег, рыжая от прошлогодней травы земля оживала, готовая встретить зелень. Ольга вышла из автобуса и направилась к почте. – Ой, спасибо тебе, Софьюшка-голубушка. Дай тебе Бог здоровьишка. Чё б я без тебя..., – старушка в пуховом платке не по погоде выходила с почты, благодарила за что-то почтальоншу. – Не хворайте больше, тёть Дусь. А коли чего, прибегу. Не сомневайтесь. Голос мягкий, тихий, податливый. Женщина домашняя: нежные складки на шее, вязаная кофта, черная юбка, полноватая, со старомодной гулькой из косы. В углу небольшого, но уютного почтового зала пожилая женщина перебирала письма. Ольгу как-то сбил внешний умиротворённый вид почтальонши, этот добрый разговор со старушкой, расхотелось скандалить с ходу, да и человек тут присутствовал посторонний. Она начала разглядывать открытки на стенде. Уйдет же посетительница. Но та не спешила. Почтальонша присмотрелась к молодой особе, и вдруг неожиданно спокойно спросила: – Здравствуйте! Вы же Оля, да? – Ольга Андреевна, – натянула маску строгости Ольга, – Нам бы поговорить наедине, – она повела глазами на женщину в углу. – Тёть Мил, – обратилась почтальонша к той, – Побудешь тут, я выйду ненадолго. – Конечно, Сонюшка. Почтальонша спокойно надела на голову шарф, пальто, они вышли через боковой ход, оказались за углом почтового здания. Здесь был тихий закуток. – Скажите, у Вас же есть дети, насколько мне известно, – начала Ольга издалека. – Да, сын и дочка. Есть. – Они знают о Вашей... о том, что Вы рушите чужую семью? – Ольга говорила грудным учительским голосом, от обиды раздувая ноздри. – Об Андрее Васильиче? Да, знают. Дочка волнуется за меня, а сын так вообще ругает. Считает, что предаю память отца. Даже приезд отменил, жаль мне, – как-то совсем просто и откровенно ответила любовница отца. – А Вы считаете, что это не так, да? Не предаете? – Так или нет, Бог рассудит, – она смотрела на Ольгу прямо. – Хорошо. Перед детьми родными не стыдно Вам, значит. А перед матерью моей, передо мной, перед братом моим? Вы не боитесь ничего, да? – Боятся? Да чего уж мне бояться. Я ведь ему говорила, Оленька. Нельзя так. Перетерпим давай, уймется душа. А он свое: "Моя не уймется, да и твоя. Нельзя нам уж друг без друга." – Ой, глупости какие! Всё от женщины зависит, развернули б его, да и делов. А Вы ж сами и привечаете. – А как иначе-то? Не умею я иначе. И рада бы, да уж, видать, не сможем мы. Лучше человека я и не встречала, чем отец Ваш, Оленька. Ольга совсем растеряла прежний строгий настрой от какой-то домашности разговора. – Оставьте его, ведь возраст у вас... А мать дома волком воет, – уже не требовала, а просила Ольга. – Ох, как жаль мне ее. Думала я уж уехать.Только от себя не уедешь, да и отца Вашего убью, если убегу. Нельзя так с людьми поступать. – Не хотите, вот и не уезжаете. Конечно, кто ж такого мужика терять хочет! Думаете, устроились? Ну, нет, мы так это не оставим! – Ольга резко развернулась и пошла прочь. На этом разговор был окончен. Софья смотрела Ольге вслед. Она не винила ее, жалела. Так же, как жалела своих детей и жену Андрея. Изменить бы всё. Так ведь какую боль тогда ему причинит... какую... На следующий день Ольга на большой перемене в пустом кабинете труда начала разговор с отцом. Верней, монолог. Говорила Ольга, стыдила, увещевала, напоминала то о морали советской, то о заповедях, пугала, что вызовет для разборок Николая, брата. Отец молчал, что-то прибирал в кабинете, слушал дочь. И лишь, когда она выдохлась, сказал: – Ты прости меня, Оль. А мать привыкнет. Чего уж... Уходить мне надо. – Пап, ты с ума сошел! Зачем тебе это? Зачем? – прокричала Ольга и направилась в кабинет директора. Надо было что-то делать, принимать меры. Зачем? Да разве Андрей Васильевич мог это объяснить словами? Тем более дочке. Он и себе-то не смог бы объяснить. Просто день за днём, пока Васильич перебирал пол пристройки Софьи, они сближались. Были оба откровенны и моментально почувствовали и поняли друг о друге всё. И молчали они много. И была в этом молчании какая-то общая их тайна. Даже молчание их сближало. И когда присел устало вечером Васильич на скамью, а рядом опустилась Софья, он запустил руку к ней в волосы, поперебирая пальцами, она очень просто положила голову ему на грудь. Сошлись они так, как будто век были вместе. Был он нежен, внимателен и осторожен с ней. Не просто близость это. Не просто. Когда думал о расставании с ней, надламывалось что-то внутри, как будто жизнь кончалась, и сердце переставало биться. За полом начал менять он дверь, ремонтировать подоконники. Софья ворчала, велела отдыхать, но он трудился с таким порывом, как будто хотел оставить ей как можно больше сделанного им, как будто боялся не успеть... – Давай уедем, Сонь. – Семья у тебя, Андрюш. – Да уж нету ее давно, семьи-то. Все сами по себе. А я так вообще один. И Софья понимала, что он не врёт. Так и есть. Одинокий он. *** Разговор Марьи Семёновны с Василичем не сложился. Только она начала, как достал он из кармана свёрнутый листок, разгладил его шершавыми ладонями и протянул ей. – Что это? – спросила Марь Семёновна. – Заявление по собственному. Дату вот ... Как скажете, Марь Семёновна. Коль некем меня сменить, так доработаю до лета. А если есть, так и сейчас бы уж... – Даже так, – задумчиво положила листок на стол Марья Семёновна. Знала она давно Клавдию. Всё думала, что повезло бабе с мужиком, видать, в рубашке родилась. Склочная она, завистливая и жадная, Клавка-то. А вот муж, видать, любит. Как не в рубашке? А теперь... Теперь все встало на свои места. Встретил, значит, Василич ту самую – свою. Но женское чутье нужно было убрать подальше, сейчас она – директор. – Ох, Василич, Василич! Чего наделал-то! Некем мне тебя менять. Работай уж. А о семье подумай ещё. – Спасибо, Марь Семёновна. – Да за что? – За то, что морали не читаете. Какие уж тут морали... И сам всё понимаю. *** Василич начал собирать свой инструмент в сарае, одежду, хоть для работы на первое время. Достал из шкафа старую дорожную сумку. – Куда собрался? Колька же завтра приедет. Испугался, да? Бежишь? – Да чего мне бояться? Пускай едет. Дождусь. Николай уж был науськан сестрой и матерью. Приехал усталый, злой. Отца дома не было, а когда Андрей Васильевич вернулся, зашёл в сарай, следом тут же пришел и Николай. В военной форме, высокий, громкоголосый – в мать. – Здорово, батя! Батя, а ты чему учил меня в детстве? А? Я-то думал, отец – пример мне, молился на вас с матерью, а ты. Седина в бороду... – Здравствуй, Коль. Прости уж. Так вышло. – А ничего ещё и не вышло. Вот что. Никуда ты не уходишь! Я сказал! Нечего на старости лет по бабам прыгать. Маразм это. А с твоей красоткой я сам всё улажу, поговорю. Наставлю на путь истинный, так сказать. Баб много, а жена одна... Стары вы уж менять коней... Внутри у Андрея что-то кольнуло и оборвалось. Сын растворился в черном тумане. *** – Забирать. Рехнутые врачи-то! – Клавдия спускалась с лестницы, грузно переваливаясь, говорила с дочерью, – Ведь правая сторона вообще у него не живая. Как таскать-то его? Ох, Олька, уж лучше б... Честно слово. Тут уж лучше – один конец. Ольга морщилась. Страшно было слышать такие слова об отце. Уже почти месяц, как он тут, в районной больнице. Прооперировали, думали помрёт. Но он выкарабкался. Правая сторона тела у отца парализована, щека опала, говорить он почти не может, даже перевернуться с боку на бок самостоятельно не может. Николай тогда почти сразу уехал, служба. У Ольги – школа, конец учебного года, экзамены, не бросишь. А матери в район каждый день ездить тяжело. Наняли они для ухода санитарку. Та через пару дней и выдала Ольге, себе в ущерб, но чистосердечно, что смысла платить ей у них нет. Ездит каждый день к отцу женщина – Софья, его сестра. Потом уж и сама Ольга увидела ее. Пряталась та от нее на задах больницы. Ольга успокоенно вздохнула. Ей надо было спешить, а Софья рядом – знать, под присмотром отец. Сейчас Ольга и сама уж себя не понимала. Ругала за то, что вызвали они Николая, злилась на мать. А в глазах отца читала боль и вину. Не привык он к такой беспомощности, стыдился ее. И мать она не понимала. Мать открыто говорила о том, что уж лучше б – в один конец, при отце ругалась, жалилась и охала. – Все дурость твоя! Дурость! Набегался налево-то, а теперь кто ходить за тобой должен? Кто? Опять Клава... Видать, кому любо-овь, а кому срам убирать. Вот судьба моя нечеловечья! Мать не знала о том, что Софья тут. Ольга об этом умолчала. Однажды приехала она в стационар неожиданно с утра прямо с районного педсеминара. Внизу ей никто не сказал, что у больного ее отца посетитель. Тихонько зашла она в палату, думала спят – в палате звуков не было. Над постелью отца наклонилась Софья. К своей груди прижала она правое колено отца, молча сгибала и разгибала ему ногу, слегка наваливаясь грудью. Но не это притянуло взгляд Ольги. Она смотрела на отца. Он во все глаза смотрел на Софью, и в глазах его горела жизнь. Нет, не потухший взгляд больного, а жизнь, желание и надежда. Они смотрели друг на друга, и будто без слов говорили. Это было так непривычно и странно. Ольга кашлянула, оба увидели ее. Но Софья смутилась не сильно, аккуратно положила ногу Андрея, накрыла его одеялом. – Здравствуйте, Оля. Простите, мы тут... – Здравствуйте, Софья ... Не знаю Вашего отчества. – Можно просто – Софья, – она взялась за сумку, что-то нужное достала оттуда, поставила на тумбочку, собралась уходить. – Постойте. У Вас так хорошо получалось, а я боюсь. Казалось, рано ему. Хоть врач и велела. Покажете? – Конечно. Хоть я тоже не специалист, но мать у меня долго болела, – Софья поставила сумку, – Давай, Андрюш? – и отец кивнул. Потом они вышли в коридор вместе. – Не уходите, Софья. Я ведь знаю, что Вы тут. Видела, да и доложили. – Я догадалась уж, что знаете. – Скажете, использую я Вас? Да? Когда здоров был, гнала, а теперь... – Да что Вы, Оля. Я ж сама. И стыдно перед Вами, пред матерью Вашей, а уйти не могу. Но здесь я сестрой его назвалась. Не знают ведь здесь... – Ох, а у меня, знаете, конец года учебного. А матери тяжко ездить. А Вы как же? Тоже ведь работа. – А я с почтальоншей из Клементьевки договорилась. Она день – у нас, день – у себя. А за хозяйством родня присмотрит. – Так Вы что, и домой не ездите? – Ольга удивилась. – Нет. Я тут, вон за больницей улица, угол у старушки сняла. Хорошая старушка, помогает, бульоны варит папе Вашему, травки запаривает. И она подробно рассказала, какие травки полезны сейчас ее отцу, и в глазах ее совсем не было той безнадеги, какая жила теперь в глазах матери. – Софья, Вы думаете, отец встанет? – Конечно, встанет, Оля! Конечно. Он сильный. И он идёт на поправку. И была в этих словах такая спокойная уверенность. Ольга и сама вдохновилась этой надеждой, шла по больничной аллее мимо кустов цветущей акации, вдохнула ее аромат и вдруг улыбнулась. Все же есть любовь, есть. И она тоже обязательно встретит ее, нужно только открыть сердце ей навстречу. Вот сейчас она понимала, что готова к этому. Почему-то только сейчас. А дома готовились к выписке. – И куда его, Оль? Куда класть-то будем? – суетилась Клавдия. – Мам, так к телевизору, конечно. Ему ж сейчас посмотреть захочется. Полежи-ка весь день ... – В зал? С ума ты сошла! Чего он тут лежать будет? А если люди зайдут, а тут горшки да лекарства. Нет, не дело это. – Какие люди, мам? Знают же все, что больной человек в доме, погоди уж с гостями-то. А в спальне ему одиноко будет, скучно. – Ничего не скучно. И чего годить? Не встанет уж все равно. Горе мне горе! В спальне пусть. Там не видит никто. – Да положи его уже в сарае! – вспылила Ольга, – У нас же там ему место! От этих причитаний матери становилось Ольге тоскливо. И однажды она не выдержала, призналась. – Мам, а что б ты сказала, если б узнала, что Софья эта заберёт его из больницы себе? – Ой! Ага, заберёт, как же... Жди. Это он с руками да деньгами ей нужен был. Говорят, всю хату ей там переделал. Отчего и хватил кондратий. А то ты не знаешь! Кому нужен инвалид безногий? Никому, кроме жены да детей... – Мам, а она там все время была. – Где? – мать упала на табурет. – Там. Сняла квартиру у больницы и ухаживала за ним. –Так ведь Татьяна, вроде, санитарка ухаживала. – Нет, Татьяна и сказала мне о ней. Сестра, говорит, ходит. Она там сестрой назвалась. Клавдия помолчала, потом хлопнула себя по коленям. – Ах ты, тварюга! На пенсию да инвалидность его нацелилась, значит. Вота ей! – и мать продемонстрировала кукиш. *** Наступил день выписки. Решили, что за отцом поедет Ольга и двоюродный брат Гена. Везли отца на скорой помощи. Мать оставили встречать его дома. Ольга знала, что Софья утром была в больнице, подготовила отца, простилась, а потом уехала уже к себе домой. Санитарка Татьяна поймала ее в коридоре. – Чтой-то сестра-то евонная больно плакала. Как будто прощалась с ним. Уж сестра ль она, а? – Плакала? – Да. И он ... Ох, девка. Не то тут что-то..., – качала головой санитарка. Долго пришлось ждать, пока приготовят документы отца. Гена ждал внизу. Ольга подвинула стул, наклонилась к отцу. – Пап, чего спрошу тебя. Послушай. Чего греха таить, беспомощный ты пока. Уход нужен. Поэтому спрошу, не таясь. А ты подумай. Ты б куда хотел поехать: домой или к Софье? Ольга смотрела на отца. По правовой щеке его поползли слезы. – Пап, пап. Не плачь. Хорошо все будет, чего ты? И домой с радостью, и ...– а у самой уж тоже в груди встал ком, подступили слезы. Она вытянула носом, – Ты не спеши, время подумать есть. С трудом шевеля левой стороной губ, отец прошелестел: – К Софье... Отца загрузили в скорую. – Нам в Милаево, – объявила Ольга водителю. Гена посмотрел на нее с удивлением, отец – с благодарностью. Ольга стукнуть в новую дверь Софьи не успела. С заплаканными, но распахнутыми от счастья глазами, опухшим, но одухотворенным надеждой лицом, дверь открыла хозяйка. Она увидела подъехавшую машину скорой помощи из окна. – Софья... Посчитаете, что сваливаем на Вас инвалида? Но Софья ее уже не слышала, она, озаренная внутренним беспокойством, сразу начала суету. – Поможете, Оль... Зашли в комнату. Софья стягивала с кровати белье, вдвоем они быстро перетащили с кровати на диван в большую комнату матрас, застелили свежим бельем. – Вот, так-то лучше. Хороший матрас. – А вы как же без матраса? Пружины ж там. – А... постелю чего, – Софья махнула рукой, она уже шла к машине скорой. И Ольга наблюдала, как молча понимают друг друга эти двое. Как счастливы оба без слов. Она не стала задерживаться, попрощалась с отцом, обещала приехать завтра, на скорой и уехала. Отец – в надёжных руках. – Мам, прости! – она обняла мать. – Чего ты? Чего? Где он? – Мы отвезли его в Милаево. Так будет всем лучше, мам. Всем. Клавдия была не согласна. Ругала дочь на чем свет стоит, ругала мужа, разлучницу, переживала – что скажут люди, жалела утерянные деньги. Но через несколько дней успокоилась. И теперь уж утверждала, что так ей и надо, этой любовнице. Хотела мужика увести – вот и получай, выноси за ним... А Ольга, чтоб мать не тревожить, конечно, и не докладывыла, что ездит к отцу с Софьей частенько. Не докладывала и о том, что отец сначала сел, а вскоре встал, что лицо его подтянулось и говорит он уже почти нормально. Не говорила, что к концу лета стал гулять он с палкой по двору и мастерить кое-что мелкое руками. И когда в очередной раз за ней увязался дворовый пёс Венька, не погнала его. И Венька остался со старым хозяином, вертелся теперь под ногами отца. А Андрей с Софьей вечерами сидели на старой черной скамье. – Эх, Софьюшка, да разве это скамья! Жаль, так и не успел за лето... Разве смогу я теперь скамью сделать? – Так ведь и следующее лето придет, окрепнешь. Куда нам спешить? А мне с тобой и на такой скамье хорошо. Она опустила ему голову на грудь, а он потихоньку перебирал пальцами ее волосы. Столько дел тут еще. Огороженный поломанной чугунной решеткой двор, с зарослями измельчённой мальвы, большой опавшей липой и черной старой скамьей – теперь их с Софьей дворик. И права Софья – столько времени ещё у них. Так хорошо было им вместе. Автор: Рассеянный хореограф.