Истории о животных🐾

«Покаяние перед нашими меньшими братьями» Муму... Эта маленькая собачка с незавидной судьбой давно стала в России культовым персонажем. Памятник Муму, расположенный во дворе Дома-музея Ивана Тургенева на Остоженке был открыт 10 ноября 2018 года (автор памятника: скульптор Сергей Казанцев), его открытие приурочили к двухсотлетней годовщине со дня рождения писателя.

Подкидыш в корзине... — Найда, ты чего там рычишь? Кого учуяла? Варвара вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Майское утро только занималось. Над рекой Кедровкой стлался туман, в ельнике перекликались дрозды. Пахло талой землёй и смолой. Найда стояла у ступенек и смотрела вниз. Рыжая лайка с белыми «очками» вокруг глаз и закрученным в бублик хвостом. Шерсть на загривке поднялась. Но рычала она негромко, неуверенно. Больше удивлённо, чем сердито. На нижней ступеньке крыльца стояла корзина. Старая, плетёная, из ивовых прутьев. Сверху была накрыта клетчатой фланелевой рубахой. Корзина шевелилась. Варвара осторожно спустилась. Присела на корточки. Отогнула край рубахи. Из корзины на неё смотрел волчонок. Маленький, недели три от роду. Серый, пушистый, с короткой тупой мордочкой и круглыми ушами. Глаза мутно-голубые, как у всех щенков. Он дрожал и пищал тонко, жалобно, тыкался носом в рубаху. Искал мать. — Батюшки, — прошептала Варвара. — Это ж кто тебя сюда… Она огляделась. Вокруг заимки стояла тайга. До ближайшего жилья, до посёлка Ключи, было двадцать километров. Дорога одна, через брод и старую гарь. Кто мог принести сюда волчонка? И зачем? На мокрой земле у крыльца отпечатались следы. Сапоги, большие, мужские. Следы уходили к реке. Волчонок пискнул громче. Найда подошла, обнюхала корзину. Шерсть на её загривке понемногу улеглась. --- Найде было шесть лет. Неделю назад она ощенилась в сарае. Принесла троих, но выжили двое. Рыжие, толстые, как колобки. Варвара назвала их Пышкой и Бубликом. Молока у Найды было много. Хватило бы и на пятерых. Варвара стояла в сарае с корзиной в руках и не решалась. — Найдушка, — сказала она. — Тут вот какое дело. Сирота у нас. Волчонок. Возьмёшь его? Найда лежала на соломе со своими щенками. Подняла голову. Посмотрела на хозяйку, на корзину. Варвара достала волчонка. Положила на солому, в шаге от Найды. Отступила. Волчонок пополз. Неуклюже, загребая лапками, тыкаясь носом в солому. Он чуял молоко. Чуял тепло. Дополз до Найдиного живота и затих, попискивая. Найда долго смотрела на него. Потом наклонила голову. Обнюхала. Ещё раз. Волчонок пах лесом, сыростью и чужим зверем. А потом лайка его лизнула. От носа до хвоста, широким тёплым языком. Перевернула лапой на спину. Вылизала живот. И подгребла к себе, к остальным щенкам. Волчонок нашёл сосок и зачмокал. Жадно, торопливо, захлёбываясь. Пышка и Бублик посопели и подвинулись. Варвара опустилась на чурбак у двери сарая. И заплакала. Сама не зная, отчего. — Ну вот, — сказала она, утирая глаза. — Вот и ладно. Будешь у нас Серым. Вечером она связалась по рации с бабкой Агафьей. Агафья жила на соседней заимке, в восьми километрах вверх по реке. Восемьдесят лет, а в посёлок перебираться не хотела. Других соседей у Варвары не было. — Бабушка Агафья, у меня новость. Мне волчонка подбросили. — Чего? — затрещала рация. — Кого подбросили? — Волчонка. Маленького. В корзине на крыльце оставили. Я его Найде подложила, она кормит. Рация долго молчала. Потом Агафья засмеялась, дребезжащим старческим смехом. — Ну, Варюша, ну чудеса. И кто ж это такой добрый? — Не знаю. Следы мужские, к реке ушли. — Мужские, — повторила Агафья, и в голосе её прозвучало что-то хитрое. — Ну-ну. Ты, Варюша, рубаху-то, в которой он был, погляди хорошенько. Мужики, они ведь без умысла ничего не делают. — Какую рубаху? — не поняла Варвара. — Откуда вы знаете, что там рубаха? Но Агафья уже отключилась. Рубаху из корзины Варвара хотела выстирать и пустить на тряпки. Встряхнула её у колодца, развернула. И застыла. Рубаха была старая, застиранная, в синюю и зелёную клетку. Локти протёрты, на одном аккуратная заплатка. А на воротнике, с изнанки, вышивка. Мелкие красные буковки, крестиком. «И. В.». Игнат Ветлугин. Она сама вышивала эти буквы. Пятнадцать лет назад. Сидела у окна вот в этой самой избе, а Игнат смеялся над ней: — Варька, да кто ж её у меня украдёт? Медведь, что ли? — А ну как перепутаешь с чьей, — отвечала она. — На зимовье у мужиков все рубахи одинаковые. — С твоими руками не перепутаю, — сказал тогда Игнат и поцеловал её в макушку. Варвара стояла у колодца, держала рубаху и не могла дышать. Десять лет она не видела мужа. Десять лет с того дня, как он ушёл с заимки с рюкзаком за плечами и хлопнул калиткой. Они поругались тогда. Из-за ерунды, из-за какого-то слова. Оба вспыльчивые, оба гордые. Он ушёл в посёлок. Она осталась. Ждала, что вернётся. Он ждал, что она позовёт. Никто не позвал. Никто не вернулся. Говорили, он живёт в Ключах, в старом доме на краю посёлка. Охотится, сдаёт пушнину. Один. Больше не женился. И вот теперь эта рубаха. И волчонок. Вечером она снова вызвала Агафью. — Бабушка, это Игнатова рубаха. С моими буквами на вороте. — Ну вот, — удовлетворённо сказала Агафья. — Я ж говорила. — Зачем он так? Десять лет ни слуху ни духу, а тут волчонка подкинул. Насмехается, что ли? — Глупая ты, Варюша, — вздохнула старуха. — Насмехаться так не ходят. Двадцать вёрст ночью по распутице, через брод. Это не насмешка. Это мужик дорогу к тебе ищет, да не знает, как постучать. Варвара долго молчала, сжимая в руке тангенту рации. — А если и так, — сказала она наконец. — Пусть сам и приходит. Я звать не стану. — Ох, гордячка, — проворчала Агафья. — Два сапога пара. В июне Варвара поехала в посёлок за мукой и солью. Запрягла в телегу старую кобылу Зорьку. Найду с щенками оставила дома. Серый к тому времени уже бегал по двору, путаясь в собственных лапах. Ходил за Найдой хвостом. Спал с Пышкой и Бубликом в одной куче. В Ключах она подъехала к сельпо. Привязала Зорьку. Повернулась к крыльцу. На крыльце стоял Игнат. Постаревший. Поседевший. В бороде седины больше, чем черноты. Но всё такой же широкий в плечах, с тяжёлыми крестьянскими руками. Он держал в руках мешок с сахаром. Увидел её и остановился. Они смотрели друг на друга. Долго. Мимо проходили люди, оглядывались. — Здравствуй, Варя, — сказал Игнат. — Здравствуй, — ответила она. Помолчали. — Как ты? — спросил Игнат. — Живу. А ты? — И я живу. — Он переступил с ноги на ногу. — Найда как? Не болеет? — Не болеет. Щенков принесла. — Слыхал, — кивнул Игнат. — Похудел ты, — сказала Варвара, сама не зная зачем. — Ешь хоть по-людски? — Ем, — буркнул он. — Когда не забываю. — Твоя рубаха? — спросила Варвара. Игнат отвёл глаза. — Моя. — Зачем? Он поставил мешок на перила. Потёр затылок. — Волчицу браконьеры у Чёрного ключа стрельнули, — сказал он глухо. — Логово я нашёл через два дня. Пятеро там было. Четверо уже… не дожили. А этот один пищал ещё. Я его в рубаху завернул, за пазуху сунул. Думал, куда его? Домой не возьмёшь, у меня ни собаки, ни молока. Убить рука не поднялась. А в посёлке говорили, что у тебя Найда ощенилась. — И ты принёс его ко мне. — Принёс. — Ночью. Тайком. Как вор. Игнат поднял на неё глаза. Серые, усталые, виноватые. — А как иначе, Варя? Постучать? Ты б меня на порог не пустила. Варвара хотела ответить. Хотела сказать много чего. Про десять лет. Про то, как она ждала. Как прислушивалась к каждому шороху на дороге. Как вскакивала ночами, когда лаяла Найда, думая: он. Но слова застряли в горле. — Он живой, — сказала она наконец. — Найда его выкормила. Серым назвали. Лицо Игната дрогнуло. — Знал я, — сказал он глухо, хрипло. — Знал, что ты не выбросишь. Ты никого не выбрасываешь, Варя. Даже меня не выбросила. Это я сам ушёл. Он поднял мешок, кивнул ей и пошёл прочь по улице. Не оглядываясь. Варвара стояла у телеги. Зорька фыркала и косилась на неё лиловым глазом. Лето пролетело быстро. Щенков Найды Варвара раздала в посёлок, хорошим людям, охотникам. А Серого оставила. Да и не отдал бы его никто. Кому нужен волк? Серый рос не по дням, а по часам. К августу он уже догнал Найду ростом. К сентябрю перерос её. Длинноногий, поджарый, с широкой грудью и узкой мордой. Шерсть стала густой, серой, с тёмным чепраком на спине. Глаза из голубых сделались жёлтыми. Но вёл он себя как собака. Лаять не умел, зато подвывал, когда Найда лаяла. Встречал Варвару у калитки, виляя хвостом. Таскал ей палки. Ложился на спину, подставляя брюхо, чтобы почесали. А Найду он считал матерью. Это видно было сразу. Он ходил за ней по пятам. Спал, прижавшись к её боку. Учился у неё всему. Как мышковать в траве. Как гонять белку по стволу. Как обходить стороной ежа. — Ты погляди на него, Найдушка, — смеялась Варвара, глядя, как Серый пытается залаять и выдаёт что-то среднее между тявканьем и воем. — Совсем собакой стал. Волчонок, а собакой. Найда смотрела на приёмыша с материнской гордостью. И облизывала его в макушку, когда тот подходил. Но Варвара видела и другое. Как Серый по ночам выходит за ограду и подолгу стоит у кромки леса. Как поднимает уши, ловя далёкие звуки. Как втягивает носом ветер, пахнущий тайгой. Лес звал его. Найда спасла того волка три года назад. Был март. Река Кедровка ещё стояла подо льдом, но лёд уже потемнел, набух, стал ноздреватым. Варвара шла по берегу за хворостом. Найда бежала впереди. На середине реки Варвара увидела волка. Молодого, поджарого, с белым пятном на груди. Пятно было похоже на звёздочку. Волк шёл по льду наискосок, от одного берега к другому. И тут под ним треснуло. Лёд проломился. Волк ухнул в чёрную воду. Вынырнул, заскрёб когтями по кромке. Лёд обламывался под его лапами. Течение тянуло под ледяной панцирь. Варвара ахнула. А Найда сорвалась с места. — Найда, стой! — закричала Варвара. — Назад! Лайка не послушалась. Она бежала по льду, распластавшись, широко расставив лапы. Добежала до полыньи. Легла на живот. Вытянула шею. И вцепилась волку в загривок зубами. Волк рванулся. Найда упёрлась лапами в лёд и тянула. Пятилась, скользила, снова упиралась. Варвара видела, как вздулись мышцы на её спине. Волк выбрался на кромку передними лапами. Потом задними. Выполз на лёд. Отряхнулся, обдав Найду брызгами. Посмотрел на неё долго. Жёлтыми, удивлёнными глазами. И ушёл. Не убежал, а ушёл. Неторопливо, оглядываясь, к дальнему берегу. В тайгу. Найда вернулась к хозяйке мокрая, виноватая, с поджатым хвостом. Ждала, что будут ругать. А Варвара опустилась на колени в снег и обняла её. — Дурёха ты, — шептала она. — Дурёха моя смелая. А если б сама провалилась? Найда лизала ей лицо и виляла хвостом. Того волка с белой звёздочкой на груди Варвара больше не видела. Думала, что ушёл в дальнюю тайгу. Или погиб. Волки-одиночки долго не живут. Она не знала тогда, что он стал вожаком. Стая пришла в конце октября. Первый снег уже лёг на сопки. Ночи стали длинными, морозными. Над Кедровкой по утрам висел пар. Варвара проснулась среди ночи от воя. Выли совсем рядом, за рекой. Пять или шесть голосов. Низкие, протяжные, переплетённые в одну песню. Вой катился над тайгой, отражался от сопок, звенел в замёрзших стёклах. Найда заметалась у двери, залаяла. А Серый… Серый сидел посреди двора. Морда задрана к небу. Уши торчком. Всё тело его дрожало, натянутое как струна. И он завыл в ответ. Варвара вышла на крыльцо в накинутом тулупе. Она никогда не слышала, как воет Серый. По-настоящему, по-волчьи. Вой был ещё неумелым, срывающимся. Но это был голос дикого зверя. Голос тайги. За рекой замолчали. Потом ответили. Серый поднялся. Посмотрел на Варвару. На Найду, которая стояла рядом с хозяйкой и жалобно скулила. И пошёл к калитке. — Серый, — позвала Варвара. — Серенький, ты куда? Волк остановился у калитки. Оглянулся. Долго смотрел на неё и на Найду. Потом перемахнул через ограду и растворился в темноте. Найда рванулась следом. Варвара едва успела ухватить её за ошейник. — Нет, Найдушка, нет. Пусть идёт. Ему к своим надо. Найда выла до рассвета. А Варвара сидела рядом с ней на крыльце, обняв её за шею. И плакала. Серого не было три дня. На четвёртое утро Варвара вышла к колодцу и увидела его у калитки. Он лежал на снегу, свернувшись клубком. Худой, грязный, с разорванным ухом. На боку запеклась кровь. — Серенький! — ахнула Варвара. Волк поднял голову. Посмотрел на неё виновато, как побитая собака. И слабо вильнул хвостом. Найда вылетела из сарая и бросилась к нему. Облизывала его морду, рану на боку, разорванное ухо. Повизгивала, скулила, тыкалась носом. Серый лежал и терпел. А потом уткнулся мордой ей в шею и затих. Варвара промыла его рану, смазала дёгтем. Рана была неглубокая, от зубов. Покусали его. — Не приняли, — догадалась она. — Не приняли тебя твои, да? Серый смотрел на неё жёлтыми глазами. В них стояла такая тоска, что у Варвары защемило сердце. Она знала, почему. Волки чуют всё. Серый пах людьми. Пах избой, дымом, хлебом. Пах собакой. Для стаи он был чужим. Не волком, а непонятно кем. Приблудой. Таких в стаю не берут. — Ничего, — сказала Варвара, гладя его по голове. — Ничего, родной. Ты наш. Ты дома. Через два дня на берегу Кедровки показалась лодка. Варвара узнала её издалека. Старая, просмолённая, с заплатой на борту. Игнатова. Он причалил, вылез на берег. Вытащил из лодки мешок муки. Поставил у калитки. — Это зачем? — спросила Варвара с крыльца. — Зима скоро, — ответил Игнат, не глядя на неё. — Дорогу заметёт, до посёлка не доберёшься. А у тебя теперь едоков прибавилось. Он увидел Серого. Волк лежал у крыльца, зализывая бок. Поднял голову, посмотрел на чужого. — Вырос-то как, — сказал Игнат, и лицо его смягчилось. — Ты погляди. Настоящий волчина. А что с ним? — Стая пришла. Он к ним ушёл, а они его не приняли. Покусали и прогнали. — Не приняли, — Игнат кивнул, будто и не удивился. — Так и бывает. Он для них чужой. Человеком пахнет. Собакой. Ему теперь ни туда, ни сюда. — Нет, — твёрдо сказала Варвара. — Ему сюда. Он дома. Игнат поднял на неё глаза. Долго смотрел. — Ну, раз дома, значит, дома, — сказал он. — Ты береги его, Варя. И себя береги. Он развернулся и пошёл к лодке. Варвара хотела окликнуть его. Позвать в избу, напоить чаем. Слово уже было на губах. Но гордость оказалась сильнее. Лодка отчалила. Варвара стояла у калитки, пока она не скрылась за поворотом реки. А на следующий день она увидела, что было дальше. Стая пришла к опушке на рассвете. Варвара увидела их из окна. Шесть волков стояли на краю леса за рекой. Серые тени на белом снегу. Серый вскочил с крыльца. Шерсть на нём встала дыбом. Он оскалился, зарычал. Найда встала рядом с ним, плечом к плечу. От стаи отделился один волк. Крупный, широкогрудый, с проседью на морде. Он перешёл реку по льду. Неторопливо, уверенно, как хозяин. Остановился на берегу, в двадцати шагах от изгороди. На груди у него белело пятно. Похожее на звёздочку. Варвара охнула и прижала ладонь к губам. — Найда, — прошептала она. — Найдушка, это ж он. Тот самый. Из полыньи. Вожак смотрел на заимку. На Серого. На Найду. И Найда пошла к нему. Варвара не успела её удержать. Лайка вышла за калитку и пошла к реке. Неторопливо, спокойно, без страха. Серый двинулся было следом, но Найда обернулась и коротко рыкнула на него. Он остался. Найда подошла к вожаку. Остановилась в двух шагах. Варвара стояла у калитки ни жива ни мертва. Вожак мог убить её одним движением. Волки ненавидят собак. Все это знают. Вожак вытянул шею. Понюхал Найду. Долго, внимательно. Будто вспоминал что-то. А потом его хвост качнулся. Один раз. Едва заметно. Найда легла на снег перед ним. Вожак постоял над ней. Наклонил голову и коснулся носом её макушки. Потом поднял глаза. Посмотрел на Серого у калитки. На Варвару. И ушёл. Перешёл реку, вернулся к своей стае. Волки постояли ещё немного у опушки. И скрылись в тайге. С тех пор стая больше не трогала Серого. Иногда он уходил к реке и подолгу сидел на берегу, слушая, как поют волки за сопками. Но в стаю не просился. А они не звали. Только вожак с белой звёздочкой иногда появлялся на опушке. Стоял, смотрел на заимку. И уходил. — Помнит, — говорила Варвара Найде. — Помнит, кто его из воды вытащил. Ты ему жизнь спасла, а он теперь твоего сына стережёт. В декабре у соседки, бабки Агафьи, разболелось сердце. Варвара навещала старуху раз в неделю, ходила к ней на лыжах вверх по Кедровке. Приносила хлеб, молоко, лекарства. В тот день Агафья связалась с ней по рации. Голос был слабым, прерывистым. — Варюша, худо мне. Таблетки кончились. Сердечные. — Сейчас приду, бабушка. Через два часа буду. Варвара встала на лыжи. Найду и Серого заперла в избе. Путь был неблизкий, да и мороз крепкий. Нечего собакам лапы морозить. К Агафье она добралась к полудню. Дала таблетки, напоила чаем, растопила печь. Посидела с ней, пока той не полегчало. — Ты иди, Варюша, — сказала Агафья, глянув в окно. — Иди, пока светло. Небо-то какое. Мести будет. Варвара вышла в три часа дня. Небо над сопками потемнело, набухло свинцом. Ветер усилился. А через час началась метель. Метель налетела стеной. Снег повалил так густо, что Варвара не видела кончиков своих лыж. Ветер бил в лицо, сбивал с ног. Лыжню замело в считанные минуты. Вокруг была только белая круговерть. Ни деревьев, ни реки, ни неба. Варвара шла наугад. Держалась, как ей казалось, вдоль берега. Но берег пропал. Под лыжами то проваливалось, то поднималось. Она скатилась в какой-то овраг. Упала. Поднялась. Пошла снова. Через час она поняла, что заблудилась. Через два часа, когда стемнело, она упала снова. И не смогла встать. Нога подвернулась, лыжа хрустнула. Острая боль прострелила лодыжку. Варвара отползла под большую ель. Под лапами было меньше снега. Привалилась спиной к стволу. Попыталась отдышаться. — Ничего, — шептала она себе. — Ничего. Переждать надо. Метель утихнет. Но метель не утихала. А холод забирался под тулуп, под платок, в рукавицы. Варвара закрыла глаза. И увидела Игната. Молодого, весёлого, с чёрной бородой. Он стоял у этой самой ели и смеялся. «Варька, — говорил он, — с твоими руками не перепутаю». — Игнат, — прошептала она в метель. — Игнатушка. Прости меня, дуру гордую. Игнат узнал о беде в шесть вечера. Бабка Агафья вызвала по рации посёлок. Кричала в трубку, плакала. Варвара ушла от неё в три часа. На свою заимку не пришла. Рация на заимке молчит. В Ключах подняли охотников. Но в такую метель никто идти не решался. Ни снегоход не пройдёт, ни человек. Утром, сказали, как утихнет. — Мужики, да вы что? — Игнат стоял посреди конторы, сжимая шапку в кулаке. — До утра она замёрзнет! — Игнат, не дури, — председатель развёл руками. — Ты погляди в окно. Ни зги не видать. Сам сгинешь, и её не найдёшь. — А если б твоя жена там была? Ты бы ждал? Председатель отвёл глаза. — Она тебе не жена уже, — буркнул кто-то из угла. — Десять лет как. Игнат обернулся. Посмотрел так, что говоривший осёкся. — Жена, — сказал Игнат глухо. — Мне она жена. Хоть десять лет, хоть сто. Кто со мной? Никто не ответил. Только старый Лукьян покачал головой и протянул ему свой фонарь. — Держи. Батареи свежие. И рацию возьми. С Богом, Игнат. Игнат не стал ждать утра. Он завёл свой старый «Буран» и рванул по таёжной дороге. Ехал вслепую, по памяти, по каждому повороту, который знал двадцать лет. Застрял у брода. Бросил снегоход. Встал на лыжи. И пошёл дальше пешком. К заимке он добрался к девяти вечера. Изба стояла тёмная, холодная. Из-за двери доносился лай и вой. Игнат выбил щеколду плечом. Из избы вылетели Найда и Серый. Найда кинулась к нему, узнала, завизжала. Серый остановился в двух шагах. Шерсть дыбом, губа приподнята. Он не знал этого человека. А потом принюхался. И опустил шерсть. — Узнал, — понял Игнат. — Узнал рубаху. Мой запах помнишь, да, малой? Я ж тебя за пазухой нёс. Он присел перед ними на корточки. — Найда. Серый. Хозяйка ваша в беде. Варя. Ищите её. Ищите, родные. Ищите Варю. Найда сорвалась с места первой. Серый за ней. Игнат побежал следом, проваливаясь в снег. Они нашли её через два часа. Под старой елью в распадке, в трёх километрах от заимки. Варвару замело снегом по плечи. Она сидела, привалившись к стволу, и не двигалась. Найда подбежала первой. Залаяла, принялась вылизывать ей лицо. Серый лёг рядом, прижался к ней всем телом. Горячий, лохматый. Игнат упал на колени рядом. — Варя! Варенька! Ты слышишь меня? Варвара открыла глаза. Посмотрела на него. Долго, будто не узнавая. — Игнат? — прошептала она. — Ты? — Я, Варя. Я. Живая, слава Богу. Живая. — Ты пришёл, — сказала она. И улыбнулась. Губы у неё были синими от холода. — Пришёл всё-таки. — Пришёл, — Игнат стянул с себя пуховик, закутал её. — Нога что? — Подвернула. Идти не могу. — Значит, понесу. Он поднял её на руки. Встал. Огляделся. И понял, что не знает, куда идти. Метель бушевала с новой силой. Вокруг была белая мгла. Свои следы замело. Ни звёзд, ни луны, ни ориентиров. Игнат стоял посреди тайги с Варварой на руках и не мог сделать ни шагу. — Куда, Игнатушка? — спросила Варвара. — Не знаю, Варя, — честно ответил он. — Не вижу ничего. Найда залаяла. Коротко, требовательно. Игнат посмотрел на неё. Лайка стояла в нескольких шагах и смотрела на него. Рядом с ней стоял Серый. Он поднял морду, понюхал ветер. И пошёл. Не к заимке. Куда-то в сторону, вверх по распадку. Найда побежала за ним. Остановилась. Оглянулась на Игната. Залаяла снова. — Иди за ними, — прошептала Варвара. — Иди. Они знают. Игнат пошёл. Серый вёл их сквозь метель уверенно, будто видел дорогу. Шёл впереди, серой тенью мелькая в белой мгле. Останавливался, ждал, пока люди догонят. Найда бежала рядом с Игнатом, касаясь боком его ноги. Не давала отстать. Игнат шёл, спотыкаясь, падая на колени, поднимаясь снова. Варвара была тяжёлой. Руки немели. Ноги не слушались. Но он шёл. — Брось меня, Игнат, — прошептала она ему в плечо. — Брось. Сам дойдёшь, людей приведёшь. — Не брошу. — Замёрзнешь ведь. — Один раз я тебя уже бросил, — ответил он сквозь стиснутые зубы. — Десять лет назад. Хватит. Больше не брошу. Хоть ты меня гони. Варвара уткнулась лицом ему в шею и больше ничего не говорила. Только держалась за него обеими руками, крепко, как утопающий держится за бревно. Через полчаса из метели выступила тёмная стена. Бревенчатая, низкая, с заснеженной крышей. Зимовье. Игнат остановился. Не поверил своим глазам. Он знал это зимовье. Знал каждое бревно в нём. Он сам его рубил. Тридцать лет назад. Молодым парнем, перед свадьбой. Здесь они с Варварой провели свою первую зиму. Здесь она сидела у печки и вышивала буквы на его рубахе. — Варя, — сказал он хрипло. — Варя, глянь. Узнаёшь? Варвара подняла голову. Посмотрела. И заплакала. В зимовье было всё как тридцать лет назад. Нары, стол, железная печка. На полке старый котелок и банка соли. В углу, под потолком, сухие дрова. Охотники всегда оставляют дрова для тех, кто придёт после. Игнат уложил Варвару на нары. Затопил печь. Через полчаса в зимовье стало тепло. Огонь гудел в трубе. Снег за окном бился в стекло, но здесь, внутри, его уже не было слышно. Найда и Серый лежали у печки. Найда вылизывала приёмышу морду. Серый жмурился и вздыхал. Игнат перевязал Варваре ногу полосками от своей рубахи. Вскипятил в котелке снег. Заварил чай из брусничного листа, который нашёл на полке. Они сидели у печки. Пили чай из одной кружки. Молчали. — Помнишь, — сказала Варвара, оглядывая стены, — как ты меня сюда первый раз привёз? Сразу после свадьбы? — Помню, — улыбнулся Игнат. — Ты увидела, какое тут всё убогое, и чуть не расплакалась. — Не чуть, а расплакалась. А ты мне сказал: «Не реви, Варька. Через год у нас изба будет лучше всех в округе». И правда, через год заимку поставил. — Полтора года, — поправил Игнат. — Год не уложился. — А помнишь, как мы тут всю зиму вдвоём просидели? Ты на промысел уходил, а я тебя ждала. Печку топила, щи варила. И каждый вечер выглядывала в окошко. Не идёт ли. — Помню, — сказал Игнат глухо. — Я тогда с дальнего путика бегом бежал. Знал, что ждёшь. Они помолчали. Огонь потрескивал в печи. — Как они нас сюда вывели? — сказала наконец Варвара. — Серый ведь здесь никогда не бывал. — Бывал, — ответил Игнат. — Тут волчья тропа рядом проходит. Я её ещё в молодости заметил. Стая здесь каждую зиму ходит. Серый, видать, с ними был, когда они его гоняли. Запомнил. — Или вожак его привёл когда-то. С белой звёздочкой. Игнат посмотрел на неё вопросительно. И Варвара рассказала. Про полынью. Про Найду. Про вожака на берегу. Игнат долго молчал. — Выходит, всё по кругу, — сказал он. — Найда волка спасла. Волк её приёмыша не тронул. Приёмыш нас сюда вывел. А я приёмыша этого тебе принёс. Всё по кругу, Варя. — По кругу, — согласилась она. Ночь тянулась долго. Печь потрескивала. За стеной выла метель. Найда и Серый уснули у огня, прижавшись друг к другу. — Игнат, — позвала Варвара. — М? — Почему ты тогда ушёл? Он долго не отвечал. Ворошил угли в печи. Потом заговорил, не глядя на неё. — Ты тогда сказала, что я тебе жизнь сломал. Помнишь? Что ты могла в город уехать, учиться. А осталась со мной, в тайге. И что детей у нас нет, и не будет уже. И всё из-за меня. — Я со зла сказала, — прошептала Варвара. — Я не думала так. — А я подумал. Подумал, что и правда. Что я тебе жизнь сломал. И что без меня тебе лучше будет. Уехала бы, замуж вышла за кого путного. Детей бы родила. — Он помолчал. — Я ушёл, чтоб ты свободной была. Варвара закрыла лицо руками. — Дурак ты, Игнат, — сказала она сквозь слёзы. — Ох, какой же ты дурак. Мне никакой другой не нужен был. Никогда. Я десять лет тебя ждала. Каждую ночь, как Найда залает, вскакивала. Думала, ты. А ты не шёл. — Я ждал, что позовёшь. — А я ждала, что придёшь. Гордые мы с тобой, Игнатушка. Оба гордые. Вот и прождали десять лет. Игнат повернулся к ней. Глаза у него блестели в свете огня. — Я ведь волчонка не зря тебе принёс, — признался он. — Мог в посёлок отдать. Мог в заповедник отвезти. А принёс тебе. Думал, будет у тебя кто-то живой рядом. Чтоб не одна. А ещё думал… — он запнулся. — Думал, может, узнаешь рубаху. Может, вспомнишь. Варвара засмеялась. Негромко, сквозь слёзы. — Узнала. Сразу узнала. Буквы-то я сама вышивала. Она протянула руку. Игнат взял её в свои ладони. Старые, мозолистые, тёплые. — Ты прости меня, Игнат, за те слова, — сказала Варвара. — Про детей. Не ты виноват был. Никто не виноват. Так уж Бог рассудил. — Рассудил, — эхом отозвался Игнат и посмотрел на спящих у печки Найду и Серого. — А потом, видишь, всё-таки дал. Вон, сына нам какого прислал. Серого. Варвара засмеялась сквозь слёзы. — Сына. Волка. — А что? — Игнат пожал плечами. — Вырастили, выкормили. Сегодня он нас обоих из метели вывел. Какой ещё сын лучше сделает? Варвара ничего не ответила. Только сжала его руку крепче. — Варя, — сказал он. — Пустишь меня домой? Варвара долго смотрела на него. Потом кивнула. — Пущу, — сказала она. — Только крышу сначала почини. Течёт третий год. Игнат засмеялся. Громко, впервые за много лет. Найда проснулась, подняла голову. Посмотрела на них. И снова уснула, положив морду на спину Серому. Утром метель утихла. Тайга стояла белая, безмолвная, сверкающая. Солнце поднималось над сопками, и снег искрился так, что больно было смотреть. Игнат сделал из еловых жердей волокуши. Уложил на них Варвару, укутал в свой пуховик. И потащил к заимке. Найда бежала впереди. Серый шёл рядом. На полпути их встретили охотники из посёлка на снегоходах. Удивлялись, качали головами. Как это Игнат в такую метель нашёл её? Как вывел? — Не я вывел, — отвечал Игнат. — Они вывели. Волк да собака. — Волк? — переспросил старый охотник Лукьян, сдвинув шапку на затылок. — Это тот, что ли, Варвары приёмыш? — Он самый. — Да ну, Игнат. Брось. Волк человека выводить не станет. — А этот вывел, — упрямо сказал Игнат. — Не веришь, спроси у Вари. — Вывел, Лукьян, — подтвердила Варвара с волокуш. — Сквозь метель вывел. Прямиком к старому зимовью. Лукьян почесал бороду, поглядел на Серого. Волк стоял рядом с Найдой и смотрел на снегоходы настороженно, прижав уши. — Чудеса, — пробормотал охотник. — Ну, чудеса. Расскажу в посёлке, так ведь не поверят. А на краю распадка, у старой лиственницы, стоял волк. Крупный, седомордый, с белой звёздочкой на груди. Он смотрел, как люди уходят по снежной целине. Как рядом с ними бегут рыжая лайка и молодой серый волк. Серый остановился. Обернулся. Посмотрел на вожака. Вожак поднял морду и коротко завыл. Серый ответил. А потом побежал догонять своих. Весной Игнат починил крышу на заимке. Перебрал сарай, поставил новую изгородь. Подлатал старую телегу. Варвара хромала ещё до мая, но к лету нога зажила. Серый так и остался с ними. Уходил иногда в тайгу на день-другой. Возвращался. Ложился у крыльца рядом с Найдой. Встречал Игната у калитки, виляя хвостом. В июне на заимку приплыла бабка Агафья. Её привёз на лодке внук из посёлка. Она поднялась на крыльцо, опираясь на палку, и оглядела двор. Новую изгородь. Починенную крышу. Игната, коловшего дрова у сарая. — Ну что, Варюша, — сказала Агафья, хитро прищурившись. — Разглядела рубаху-то? — Разглядела, бабушка, — засмеялась Варвара. — Так это вы ему про Найдиных щенков рассказали? — А кто ж ещё, — довольно кивнула старуха. — Сидел он у меня по весне, чай пил. Про волчонка рассказывал, про логово. Не знал, куда девать. А я ему и говорю: неси к Варваре. У неё Найда ощенилась. Да рубаху свою не забудь, говорю. Пусть вспомнит. Варвара всплеснула руками. — Ах вы, сводница старая! — Старая, — согласилась Агафья. — А дело своё знаю. Десять лет на вас, дураков, глядела. Надоело. Игнат у сарая опустил колун и засмеялся. А по вечерам, когда над Кедровкой садилось солнце, они сидели на крыльце вчетвером. Игнат с Варварой на ступеньках. Найда у их ног. Серый чуть поодаль, на траве. Из-за сопок доносился волчий вой. Серый поднимал голову и слушал. Но не уходил. — Не тянет его к своим больше? — спросила однажды Варвара. — Тянет, — ответил Игнат. — Только свои у него теперь здесь. Он выбрал. Он обнял жену за плечи. Варвара положила голову ему на плечо. Как тридцать лет назад, в зимовье, у печки. Найда вздохнула и закрыла глаза. Серый подполз ближе и лёг рядом с ней, прижавшись боком. Над тайгой зажигались звёзды. Верите ли вы, что звери помнят добро?

СЕРДЦЕ В КОРОБКЕ Милка была мелкая. Что ростом, что весом, что хвостом своим тощим, на шнурок похожим, который трусливо прятала между дрожащих, ходуном отплясывающих лап. Про таких так и говорят – до старости щенком будет, если раньше не пришибет кто случайно... На остроносой мордочке ее, как спелые черешни на веточке, смешно пучились два глаза. Стрелочки-ушки торчком уходили в небо, но при сильном ветре уныло опадали. Переламывались у основания и оборачивались вокруг головы, как лопасти дедушкиной шапки-ушанки, что на антресолях давно пылится за ненадобностью. И тогда Милка становилась похожа на маленького танкиста, сверлящего цель глазами-черешнями, но так и не решающегося сделать выстрел... Характер у Милки был под стать. Больше половины веса трусость занимала, а в остальных частях фонтаном бил чисто детский энтузиазм, заставляющий дрожащее тельце волчком крутиться на одном месте, оглашая окрестности задорным, похожим на велосипедный звонок, лаем. Одним словом, не собака – собачонка, зверушка карманная для души. И хозяйка ее, одинокая тетя Даша, в зверушке этой своей и вправду души не чаяла. Ухаживала, обихаживала, заботилась так, как об ином человеке родня не позаботится. И обожания от мелкой своей Милки получала в ответ сторицей. К женщине своей собачонка бежала отовсюду. А частенько еще и гостинцы несла. Тетя Даша только посмеивалась одобрительно, да очередную принесенную Милкой в пасти шишку, или бутон цветка в карман куртки прятала. И по ходящей ходуном от собственной гордости коричневой спинке собачонку ладонью гладила, и соседке по площадке, с которой, считай, почти сорок лет рядом прожили, показывала, мол, вот – сегодняшние гостинцы: — Смотри, Марьяна, чего егоза моя нашла! Марьяна, только морщилась привычно: — Опять мусора разного принесла, а ты и радуешься. Куда тебе шишка эта? А бутон? Собака грязь в дом таскает, а ты и рада… — Эх, Марьяна, черствая ты душа, — привычно вздыхала и прятала Милкины подарки в ладонях Дарья Сергеевна, чтоб потом, дома бережно переложить в большую картонную, полную вот таких вот шишек и бутонов коробку. — Вот вроде взрослая женщина, детей вырастила, а сердце… Пшик – сердце-то! Нет сердца у тебя! И больше не обращая внимания на мечущую в спину молнии соседку, вместе с задорно виляющей хвостом Милкой скрывалась за дверью своей квартиры... А потом, через несколько дней, когда Милка приносила в пасти очередные гостинцы, вновь весело стучалась в дверь напротив. И как бы не кривилась при виде протянутых на ладони щепок, листиков и цветков выглядывающая из квартиры на соседский стук Марьяна, но дверь открывать все равно продолжала. И перепалки эти словесные с соседкой, давно ставшей доброй подругой, тоже с удовольствием вела. А потом вдруг не стало их – перепалок этих. И Дарьи Сергеевны тоже не стало. Врач скорой помощи, которого Марьяна Григорьевна из квартиры Дарьиной выходящего за руку поймала, только и смог, что устало отвести глаза... И коробка с Милкиными подарками на мусорку перекочевала. И сама Милка, дрожащая, словно осенний лист, во дворе под лавочкой третью неделю жила. И Марьяна бы забрала ее, конечно. Вот только шишки да щепки эти… И скулеж жалобный… Да и животных она никогда, право слово, не любила. И грязи дома вот совсем не хочется. Да и лето, в конце концов, на улице! Не пропадет Милка. Соседи, вон, через одного лотки с объедками таскают, скоро вырастет из пластиковых баночек под лавочкой целая гора. А рядом еще одна – куда только дворник смотрит? И цветы засохшие, и шишки, и веточки самые разные – куча мала. — Целая мусорная сокровищница! — ворчала Марьяна Григорьевна, идя в подъезд мимо Милки, сверлящей ее глазами-черешнями из-под лавочки. — Натаскала-то, натаскала-то! Некому носить, а ты все носишь! Вот ведь неугомонная твоя душа! Женщина так и вошла в подъезд, на чем свет стоит на Милку ругаясь, а пройдя вперед пару метров, с перепугу сначала чуть не закричала, а приглядевшись – озадаченно замерла. Откуда прямо у ступенек первого этажа взялась серая скомканная тряпка и копошащиеся на ней, сперва принятые за крыс, котята, Марьяне было невдомек. Но копившиеся внутри обида на так рано ушедшую Дарью и раздражение на мелкую собачонку, даже после смерти хозяйки не перестающую таскать отовсюду свои нелепые дары, вдруг взяло верх над разумом. И, совершенно не отдавая отчета своим действиям, а может быть, где-то в глубине души, наоборот, с кристальной четкостью понимая, что она не права, Марьяна Григорьевна торопливо сгребла перекрывшее ей проход тряпье, завернув в него тихо пискнувших котят, и быстрым шагом, не смотря по сторонам, отнесла получившийся комок за угол дома – к мусорным бакам. После чего, все так же не оглядываясь, вновь быстро скрылась в подъезде, чувствуя, как где-то за грудиной на мгновение сжалась в тугой комок прозванная покойной Дарьей «черствой» собственная душа... А спустя три часа, нарезая ровными кусками купленный в магазине хлеб, бросила взгляд в окно и неверяще замерла. Собственноручно отнесенная на помойку тряпица пятном грязного снега лежала под стоящей у подъезда деревянной лавкой. На ней темными кляксами копошились два давешних котенка, а третий… Третьего, едва переставляя тощие дрожащие лапы, волокла со стороны мусорки Милка. Останавливалась, трясла ушами, жалобно поджимая волочащуюся сзади нитку собственного хвоста, но кошачий загривок из крошечной своей пасти упрямо не отпускала. Мелкая, трусливая. Бездомная. Но детенышей чужих в беде не бросившая… А она? Марьяна? Неужели права была Дарья, совсем она душой очерствела? Неужели и правда один пшик в груди вместо сердца? Ведь она человек! А ведет себя как… Сравнить себя с собакой язык так и не повернулся. А вот большая плетеная корзина со стоящего в прихожей шкафа в руки прыгнула сама… ***** — Вот, полюбуйся! — протянула смотревшей на нее с надгробья миловидной женщине раскрытую ладонь Марьяна. — Эх, да что я тебе рассказываю! — досадливо смахнула она с ладони шишку, похожую на растопырившего во все стороны колючки ежа, — Носит и носит, неугомонная! Устала уже повторять, что от шишек этих и цветов засохших грязь одна! Марьяна закончила полоть пестривший яркими цветами земляной холмик и, со стоном разогнувшись, потянула спину. Крутившаяся рядом Милка звонко гавкнула и, неуверенно качнув туда-сюда хвостом, вопросительно замерла. Заглянув в доверчиво блестящие на острой мордочке собачьи глаза, Марьяна выругалась и, быстро нагнувшись, подняла с земли оброненный дар, почему-то воровато оглядываясь на улыбающуюся с памятника женщину, быстро засунула подарок в карман кофты. Вздохнула: — Не хватает нам тебя, Даш. Бросила нас, ушла... А мы, — Марьяна снова нагнулась, чтоб легонько потрепать по коричневой спинке жмущуюся к ногам Милку, — кота вот завели. Милка притащила, добрая душа. Она так-то трех принесла, двоих я вот по соседям пристроила. А одного, маленького самого, не поверишь, себе взяла. Он, правда, растет, как на дрожжах, и Милку сам теперь за шкирку таскать может… Но зато теперь нас снова трое, да. И ты за Милку-то не волнуйся, ладно? Видишь - при мне она… Женщина подхватила собачонку на руки и, последний раз взглянув на блестящий, умытый памятник, вдруг сама от себя не ожидая сказала: — Слышь, Даш, а сердце-то у меня есть! АВТОР Ольга Суслина

Мне 38. Я взрослый мужик, который платит ипотеку и не плачет в кино. Но вчера я понял, что живу в токсичных отношениях. С котом. Он не работает, не готовит, только смотрит на меня с этим лицом (на фото) и молча требует лосося. Вчера я пришёл домой на 10 минут позже — он устроил мне бойкот и спал на моей подушке. Я извинялся. Стоя на коленях. Девушки, скажите честно: если бы ваш мужчина вёл себя как мой кот, вы бы его терпели? Я вот терплю. Потому что люблю. И потому что он знает, где лежит мой паспорт. Автор: Роман Селиверстов.

— Васька! Паразит ты, леший! Ну-ка быстро иди сюда!!! Баба Нюра привычно сметала с пола разбитую чашку и продолжала ругать Ваську, заранее зная, что тот до завтрашнего утра на глаза ей не появится. Раньше, когда Василий был ещё молодой и глупый, он прибегал на бабкины крики. Но, получив пару раз тряпкой и веником по заду, стал умнее. И теперь по интонации и мощности децибел безошибочно определял степень опасности. Когда можно появиться вечером, а когда и через два–три дня. В этот раз в погоне за мышью он случайно смахнул со стола забытую чашку. В прошлый – рассыпал пакет с крупой, а до этого было ещё много мелких недоразумений. И всё из-за вредных мышей. Но баба Нюра почему то продолжала ругать Ваську, хотя, по большому счету, он тут был ни при чём. Он просто делал свою работу и исправно отчитывался, принося бабке на подушку задушенных мышей, кротов и крыс. Утром, проснувшись и увидев очередной «отчёт», баба Нюра мелко перекрестилась и завела старую песню: — Васька! Паразит! Зачем ты мне это опять в кровать тащишь? Выгоню, чёрт, леший! А увидев разбитую чашку, завелась пуще прежнего. Но, справедливости ради, надо сказать, что на людях хозяйка своего кота нахваливала. Мол, и мышелов отменный, и чистюля, и ласковый. Василий старался не подвести и охранял небольшой бабкин урожай со всем усердием. А иначе мыши в подполе подчистую уничтожили бы всю картошку и морковь. Да и крупой бы не побрезговали. А разбитую посуду и другие неурядицы Василий философски списывал на сопутствующие неизбежные потери. В этот вечер баба Нюра налила в блюдечко молока и долго звала кота, но он куда-то запропастился и категорически отказывался появляться: — Кис-кис-кис, Вася, паразит. Куда пропал? Молоко скиснет. Ну, и чёрт с тобой... Бабка решила нажарить себе на ужин картошки. Открыла крышку погреба, и кряхтя, стала спускаться вниз по ступенькам. Согнувшись в три погибели и подслеповато щурясь, она добралась до отсека с картошкой. Когда глаза привыкли к полутьме, баба Нюра увидела Ваську. Он судорожно дышал. Правая передняя лапа распухла, став в два раза толще левой. А рядом на картофельных клубнях лежала здоровенная мёртвая гадюка. «Господи! — охнула баба Нюра, живо представив себе, как ей в руку впиваются ядовитые клыки. Уже только от этого сразу подскочило давление и сердце стало биться с перебоями. — Васенька, спаситель ты мой. Ты что же, помирать вздумал? Я сейчас, сейчас. Потерпи. Ах ты, паразит, вот же угораздило. Как же я без тебя?». Подхватив кота, баба Нюра выбралась из погреба, схватила сумку с кошельком и прямо в тапках побежала к соседу. — Пашка! Пашка! Выручай! Срочно отвези меня в райцентр. — Что случилось, баб Нюр? Чё за спешка, на ночь глядя? — В ветеринарку мне надо. Ваську гадюка кусила. Отвези, Христом богом молю. Я с тобой потом рассчитаюсь и за бензин, и за беспокойство. — Ща, баб Нюр. Жене скажу и едем. Возле ветеринарной клиники баба Нюра выбралась из машины. Поминутно охая и причитая, достала кота, который, тяжело дыша, висел как тряпочка и шустро засеменила в приёмную. — Доченька, – обратилась она к дежурной. – Помоги, пожалуйста. Спасите Васеньку, а то у меня кроме него и нет никого. Беглого взгляда на несчастного кота было достаточно, чтобы сразу поставить диагноз. — Змея? Когда был укус? — Сегодня. А точно не скажу. Я его в погребе нашла и сразу к вам. — Срочно под капельницу. Ваську унесли. Примерно через двадцать минут врач вернулась в приёмный покой и обратилась к бабе Нюре: — Давайте оформим документы. Вы, значит, хозяйка? Как Вас зовут? — Анна Сергеевна. Смирнова. — Так, как зовут кота? Сколько ему лет? — Вася, шесть ему, вроде. Вы уж спасите его, пожалуйста. С Васей я и поговорю, и кино посмотрю, и зимой с ним теплее. Опять же, где я ещё такого мышелова найду? Вот и от змеи меня спас. Баба Нюра расплакалась. — Успокойтесь. Мы сделаем всё, от нас зависящее. Вам придётся оставить его у нас в стационаре на ночь. Завтра приезжайте, будет понятно: что и как. — Доча, скажи, а дорого это? — Не переживайте. Заплатите только за лекарства. Я уверена, всё будет хорошо. Кот у Вас — богатырь! Выкарабкается. — А Вас-то как величать? — Вера Анатольевна. — Дай Вам Бог здоровья, Верочка. В машине баба Нюра спросила у Паши: — Паш, ты меня завтра с утра сможешь сюда довести? — Баб Нюр, я завтра на работу в семь выезжаю... — Вот и я с тобой. — Дак больничка-то с девяти. — Ничего, я подожду. — Ну хорошо. Завтра подъеду. На следующий день Вера Анатольевна, идя на работу, увидела на лавочке возле клиники вчерашнюю клиентку. Старенькая бабушка с надеждой поднялась ей навстречу: — Как там мой паразит? — Сейчас посмотрим. Спустя полчаса баба Нюра, прижимая к груди кота, шла к автобусной остановке, гладила по голове Ваську и приговаривала: — Вот, Вася, Верочка сказала, что через три дня будешь как новенький. Я тебе сметаны куплю. Да не магазинной, а домашней, и колбасы. Заслужил. Ты только живи подольше, паразит ты этакий! Алексей Байков

Миска стояла с утра, как и была: горка рыбных кусочков в желе, рядом блюдце с водой, и всё нетронутое. По краю миски ползала вялая ноябрьская муха, сонная, зимняя, и та, видно, не нашла для себя ничего интересного. Кот лежал за печкой. Торчал только хвост, серый, толстый, с чёрным колечком на конце. За сутки хвост не шевельнулся ни разу. – Кузьма, – позвала Нина. – Кузя. Ну хоть водички. Никакой реакции. Она опустилась на пол у печки, прямо на холодные доски, и вдруг сообразила, что сама со вчерашнего дня толком не ела. Пять дней назад она ещё думала, что кот в нагрузку – это шутка. Дом с котом Деревня Заовражье стояла на краю света, да ещё и боком. До райцентра восемнадцать вёрст, из них одиннадцать по дороге, которую весной звали рекой, а осенью кашей. Автобус ходил по вторникам и пятницам, если шофёр Витёк не уходил в штопор. Магазин открывался, когда продавщица Зоя выспится, а закрывался, когда ей надоест. Нина Сергеевна приехала сюда в последних числах октября, на грузовой «Газели», с двумя чемоданами и семнадцатью коробками. Двадцать семь лет она проходила проводницей: Москва – Адлер, Москва – Анапа, под самый конец Москва – Новороссийск. Колёса, перроны, чужие люди в тапочках, кипяток в титане, бельё мешками. К пятидесяти трём годам ноги у неё стали как две сваи, а спина выгнулась подковой. Врач в поликлинике сказал прямо: – Или вы бросаете вагон, или вагон бросит вас. На кладбище. Она бросила. Квартиру в Подольске продала. Муж ушёл двадцать лет назад, налегке, прихватив любимый чайник и, как выяснилось позже, соседку со второго этажа. Дочь Лена жила в Новосибирске и звонила по воскресеньям. Разговор выходил короткий, как стоянка на полустанке: – Мам, ты как? – Нормально. – Ну и хорошо. Давай, у меня тут дела. Дом нашла по объявлению. «Продаётся дом в д. Заовражье, печь, баня, колодец, огород пятнадцать соток. Срочно». Срочно оказалось потому, что хозяин умер. Звали его Игнатий Петрович Корнеев. Продавал дом племянник Игорь, в кожаной куртке и городских ботинках, в которых по деревенской грязи ходить всё равно что по льду на каблуках. Глаза у него были, как у торговца с привокзального рынка: быстрые и чуть влажные. – Дом крепкий, – тараторил он, водя её по комнатам. – Печь в двенадцатом году перекладывали, не дымит. Крыша стоит. Колодец. Всё есть. И вот ещё… – он замялся. – Кот. – Какой кот? – Дядькин. Я его в город не повезу, у жены аллергия. Вы возьмите, а? Как приложение к дому. Кот в нагрузку. Он засмеялся, но один, и смех вышел сухой, как треск ветки. Нина вышла на крыльцо. На нижней ступеньке сидел кот. Огромный, дымчатый, с круглой башкой, как у боксёра. Хвост он уложил вокруг лап аккуратно, как шарф. Смотрел не на неё, а на дверь у неё за спиной, и глаза у него были жёлтые и очень серьёзные. – Как зовут? – Кузьма. Дядька его Кузьмой Игнатьичем величал, – Игорь пожал плечами. – Чудак был. Кота по имени-отчеству звал. Из-за забора высунулась голова в тёмном платке, маленькая, как у птицы, с глазами-бусинами. – Бери кота, милая, не прогадаешь, – сказала голова. – Он у меня на крыльце десять ден просидел, всё на эту дверь глядел. Совсем отощал. – А вы кто? – Александра Прохоровна, соседка. Баба Шура можно. А ты, значит, новая хозяйка? – Выходит, так. – Ну и слава богу, – сказала баба Шура и пропала за забором. Нина постояла, поглядела на кота. Кот поглядел на неё. И что-то было в этом взгляде такое, что она вдруг спросила вслух: – Ты чего, ждёшь кого? Кот не ответил. Но ухо дёрнулось. – Беру, – сказала Нина Игорю. – Только скидку на кота сделай. Игорь скидку не сделал. Первый день Дома пахло чужой жизнью. Печной золой, сухой полынью, махорочной горечью и ещё чем-то тёплым и кисловатым, как дух старой шубы. Из мебели остались стол с клеёнкой в синий горошек, три табурета, железная кровать с шишечками и буфет с резными дверцами, у которого одна ножка стояла на сложенной вчетверо газете. Нина прошлась по комнатам, потрогала печь, похлопала ладонью по стене, как хлопают лошадь по крупу. Дом отозвался глухо и добродушно. – Ничего, – сказала она вслух. – Ужиться можно. Коробки грузчики сгрузили на кухне. Она свалила их на стол одну на другую, потому что больше было некуда: на полу сыро, на кровати постель. Семнадцать коробок, и в каждой её прежняя жизнь, замотанная скотчем. Кот вошёл следом. Тихо, без звука, как заходит человек, которого не звали, но и не гнали. Прошёл на кухню, сел у стола и уставился на гору коробок. Потом перевёл взгляд на табурет слева, с вязаной подушечкой в клеточку, продавленной посередине. Потом на Нину. Она вскрыла пакетик корма, купленный в райцентре на всякий случай, вывалила в миску. – Кушай, Кузя. Давай. Кот понюхал, чихнул и ушёл за печку. Ушёл степенно, как человек, которого оскорбили в лучших чувствах. – Не хочешь, как хочешь, – сказала Нина. – Гордый. Сама она поужинала быстро: сварила макарон, вскрыла банку тушёнки. Ела у окна, поставив тарелку на подоконник, глядя в темноту, где одиноко мигала лампочка у соседнего дома. Так она ела всю жизнь. В вагоне присесть было некогда: то чай разнести, то билеты, то пьяного унять, то на перегоне титан проверить. Ела в служебном купе, между мешком с бельём и ящиком с углём, из кастрюльки, с вилкой в кулаке, как с ножом. Четыре минуты на всё. Привычка вросла в неё, как сучок в бревно. Она вдруг почувствовала на себе взгляд. Из-за печки смотрели два жёлтых глаза. Смотрели долго и неодобрительно. – Чего? – спросила Нина. – Я тоже устала. Кот прикрыл глаза. К полуночи она легла на железную кровать, укрылась пуховым одеялом и долго слушала, как дом обживается: вздыхают половицы, остывает печь, где-то в стене шуршит мышь. А ещё слушала, как по дому ходит кот. Тихо, мягко, от кухни к сеням и обратно. Туда и обратно. Будто что-то искал и не находил. Утром миска стояла полная. – Переживает, – решила Нина. – Ничего. Пройдёт. Второй день Баба Шура пришла в десять, как на смотрины. Принесла в литровой банке молоко, ещё тёплое, с пенкой, и узелок, завязанный в чистую тряпицу. – Козье, – сказала она, ставя банку на подоконник. – Маруськино. Налей коту, ему козье любо. – Не пьёт он ничего, Александра Прохоровна. Со вчерашнего. – Как не пьёт? – баба Шура даже присела. – Это что ж за такое? Они стали на колени у печки, как перед иконой. Кот лежал на боку, отвернувшись к стене. Баба Шура подвинула к нему блюдце с молоком. Кот поглядел на молоко, потом на неё, с тоскливой вежливостью, и закрыл глаза. – Вот напасть, – баба Шура поднялась, держась за поясницу. – У меня на крыльце он, как лошадь, ел. Всё подчистую. И корочку, и косточку, и рыбью голову. Худой был, как швабра, а ел. Что ни выставлю, к ночи пусто. – Так он у вас жил? – Не жил. На крыльце сидел. В дом-то я его звала, а он не шёл. Повернётся и опять на ступеньку, мордой к этому дому. Десять дней сидел. А как ты приехала, так сразу в дом. Я думала, обрадуется. А он, поди ж ты. Нина хотела спросить, что это значит, но баба Шура уже махнула рукой: – Тоскует по хозяину. Они, милая, знаешь какие? Души человечьей нет, а привязанность та же. Игнатьич его выкормил, он за Игнатьичем и пойдёт. – Это как «пойдёт»? – Помрёт, – сказала баба Шура просто, без злобы, как говорят о дожде. – Бывает. У Кирилловых собака на могиле лежала и лежала. Не ела, не пила. Через неделю нашли. У Нины внутри прошёл холодный сквозняк. – Что же делать? – А ничего. Ждать. Или Лукича зови, ветеринара. Он коров лечит, но и кошек не гнушается. Послезавтра как раз в наших краях будет, к Зорькиному телёнку. Ушла. Оставила банку молока и узелок. В узелке лежали пять отварных картошек, ещё горячих, и банка грибов. – Тебе! – крикнула она от калитки. – А то одни кости. Не по-людски. Нина съела картошку у окна. Стоя. К вечеру кот выбрался из-за печки. В кухню вошёл медленно, лапы переставлял осторожно, как по льду. Сел посреди пола, как раз напротив стола, и уставился на табурет с подушечкой. Просидел так долго. Нина мыла кастрюлю и поглядывала на него через плечо. Потом он встал, вздохнул, как старик, и пошёл обратно. – Ну не ешь, – сказала она ему в спину, – а я хоть чаю попью. Павел Лукич Лукич приехал на красной «Ниве», облепленной грязью до самых окон. Вылез большой, краснорукий, в телогрейке и резиновых сапогах, пахнущий карболкой, табаком и тёплым коровьим духом. Лицо у него было широкое, как лопата, брови седые, лохматые, а глаза маленькие и добрые. Такие глаза бывают у людей, которые всю жизнь лечат тех, кто не умеет пожаловаться. – Ну, показывай, хозяйка, где болящий. Кота он вытащил из-за печки одной рукой, как достают буханку из духовки. Тот не сопротивлялся. Лукич уложил его на кухонный стол, сдвинув коробки, заглянул в глаза, оттянул губу, пощупал пузо, поставил градусник, который достал из нагрудного кармана вместе с кисетом. – Нормальный кот, – сказал он наконец. – Зубы целые, глаза чистые, температура тридцать восемь и шесть, как положено. Пузо мягкое. Здоров, как бык. – А чего ж не ест? – А вот это вопрос. – Лукич вытер руки о телогрейку. – Сколько уже? – Третий день. – Терпимо пока. А до пятого дотягивать нельзя. У кошек, Нина Сергеевна, свой порядок. Собака неделю поголодает, и ничего. А кошка нет. У неё печень на голодухе перестраивается, жир по ней идёт, как по свече. Дойдёт до пяти дней, глаза пожелтеют, а там уже поздно. – Значит, он… – Значит, надо кормить. Хоть силком. – Лукич достал из кармана обычный шприц без иглы. – Держи. Берёшь детское пюре, мясное, разводишь тёплой водой, чтоб жиденько. По два кубика в щёку, вот сюда, за клык. Не в горло, чтоб не захлебнулся. Каждые два часа. А не возьмёт, звони мне, отвезу в район, в клинику. Пусть капельницу ставят. Только не тяни. – Это он от горя? Лукич посмотрел на неё из-под бровей долгим взглядом. – Я Игнатьича знал сорок лет. Когда его Дарья померла, он года три ходил неживой. А потом принёс котёнка в сахарном мешке, на трассе подобрал. И пошло: старик с котом, кот со стариком. Горюет ли он? Может, и горюет. Они, коты, народ тонкий. Только чем ты ему поможешь горем? Ничем. Он взял с подоконника банку, понюхал молоко, одобрительно хмыкнул, поставил обратно. Уже в дверях обернулся. – И вот ещё что, хозяйка. Чего-то он хочет. Это я тебе как коровий доктор говорю: когда скотина не ест, она не просто не ест, она чего-то требует. Ты приглядись. – К чему? – Откуда ж мне знать. К нему и приглядись. «Нива» чихнула и пошла по раскисшей дороге, оставляя две глубокие чёрные колеи. Нина пошла в магазин. Зоя за прилавком, толстая, румяная, с серьгами в виде подков, встретила её так, будто ждала целый день. – Это ты кота-то выхаживаешь? Вся деревня знает. Тебе чего? Пюре? Вон, на нижней полке, «Тёма», с индейкой. Шесть банок возьми, не пожалеешь. Игнатьич, покойник, тоже сюда за мелочью ходил, всё про кота рассказывал. Кузьма у него и сыр ел, и колбасу, всё, что под руку попало. Ему, видишь, ужин нужен был, как человеку. – Ужин? – Ну, обед, ужин. – Зоя махнула рукой. – Ты шесть банок берёшь или как? Нина взяла шесть. Фраза про ужин пролетела мимо, как воробей мимо уха. Ночью Первое кормление она запомнила до конца жизни. Она развела пюре, набрала в шприц, посадила кота к себе на колени, прижала левой рукой, а правой, как показывал Лукич, подвела шприц к уголку пасти. Кот вывернулся, как мокрая рыба. Когти прошли по предплечью три красные борозды. Он зашипел так, как шипят паровозы на запасных путях. – Кузя! Миленький! Ну надо же! Она держала. Он вырывался. На третьей попытке кусочек пюре всё-таки оказался у него во рту, и он, ошалело мотнув головой, проглотил. Потом посмотрел на неё. В этом взгляде не было злости. Было что-то хуже: обида, как у ребёнка, которого обманули. – Прости, – шепнула Нина. – Прости, родной. Я не со зла. Так повторилось ещё пять раз. К вечеру руки у неё были исполосованы, а кот лежал за печкой, дыша часто и тихо. Лукич был прав: что-то он съел. Но это было не то, не его, не по доброй воле. И Нина это чувствовала. Села на кухне, налила кипятку, заварила чай в стакане с подстаканником. Подстаканник был железнодорожный, с гербом и надписью, она унесла его из вагона в последний рейс. Всё остальное оставила, а его утащила. Одиннадцатый час. В деревне в эту пору собаки уже ложатся, а люди давно спят. Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как в стакане оседает сахар. Она размешала его ложечкой и, как делала с детства, как делала мать, постучала три раза по краю стакана, сбрасывая последнюю каплю. Тук. Тук. Тук. За печкой кто-то шевельнулся. Нина замерла. Из-за угла показалась серая голова. Кузьма вышел в кухонный проём, остановился, поднял на неё глаза. Уши у него стояли торчком, даже рваное. Он смотрел не на неё, а на ложечку в её руке. – Кузя? Он сделал шаг. Два. Потом, будто опомнившись, повернул голову и посмотрел на табурет. Постоял. Посмотрел на стол, заваленный коробками. Опять на ложечку. И пошёл обратно. Медленно, с опущенной головой. Что рассказала баба Шура В воскресенье с утра пал первый снег. Лёг на огороды, на крыши, на спины заборов, и деревня сразу стала чистая, как выстиранная скатерть. Нина вышла на крыльцо с кружкой и увидела, что баба Шура уже сидит на своей лавочке, в тулупе, и поглядывает через забор. – Иди сюда, Нина! Чего торчишь? Нина перелезла через калитку, села рядом. Лавка была ледяная, но баба Шура сунула ей половик. – Не ест? – Не ест. Я его из шприца кормлю, он дерётся. Руки вон до крови. – Понятно. Он и Игнатьича не слушал. Упрямый. Два сапога пара. Спицы у бабы Шуры мелькали, как зубья у молотилки, хотя глядела она не на них, а куда-то в белое поле. – Ты не думай, Нинка, что я тебя тогда пугала. Я про Кирилловых от дури ляпнула. Я, как старая стала, всё про смерть думаю, а про жизнь забываю. Про Игнатьича-то слыхала? – Что умер. – Умер, – согласилась баба Шура. – Да не по-людски. Не в больнице, не в постели. Упал у себя на кухне, ночью, в сентябре. Сердце. А я у него три дня не была: Маруська мастит схватила, не до соседей. На четвёртый пошла за солью. Стучу, не открывает. Заглянула в окошко. Спицы остановились. – Лежит на полу. Рука к столу вытянута. А на груди у него сидит Кузьма. Сидит, как сфинкс на картинке, и на меня в окно смотрит. Три дня, значит, просидел. Мы с Лукичом дверь высадили, а он даже не дёрнулся. Игоря вызвали, тело увезли, а кот остался на полу, на том месте, где лежал. Я его на руки, он меня когтями до локтя. Она закатала рукав. На сухой старушечьей руке белели три полоски. – Три дня он не ел и не пил. А потом сам пришёл ко мне на крыльцо. Сел и сидит. Я ему корочку вынесла. Он съел. И так каждый день. Ест, а сам на дом смотрит. Ждал, когда дверь откроется. – Вы же говорили, он тоскует. – Так и говорю. – Но он же ел, – Нина сама удивилась, как это прозвучало. – У вас на крыльце ел. После всего. Баба Шура моргнула. – Ел, – протянула она медленно. – Ел, ей-богу. Всё подчистую. – А ко мне пришёл и перестал. – Ну… новое место. Хозяйка чужая. – Может быть, – сказала Нина. Мысль вертелась где-то с краю, как рыба у самой лески. Стоило потянуть, и она уходила в глубину. – Он с ним разговаривал, Игнатьич-то, – вдруг сказала баба Шура. – Я мимо иду, слышу, бубнит. Думала, радио. А это он коту. «Ты, Кузьма Игнатьич, слушай, чего мне Зоя наплела». Или: «Видал, как Петровна корову вела?» Всегда по имени-отчеству. Как с равным. Смешной был старик. Жили они, как два пенсионера в одной квартире. Я иной раз думала, кто кого воспитывает. Она вздохнула и опять застучала спицами. – Ты с ним поговори, с Кузькой. Может, отпустит. – О чём говорить? Я с животными не умею. – А ты про себя. Всё равно про что. Дома Нина присела на корточки перед печкой. Кот лежал, равнодушный, как камень. – Кузя, – начала она. – Вот я… И замолчала. Ничего не шло. Говорить в пустоту оказалось так стыдно, будто её застали за чем-то неприличным. – Ладно, – сказала она. – Потом. Звонок Вечером позвонила Лена. Как всегда в воскресенье. – Мам, привет. Ты как? – Нормально. – А голос какой-то. Заболела? – Кот не ест. – Какой кот? Пришлось рассказывать про кота, про Игоря, про Лукича, про шприц. Лена слушала, не перебивала. Потом сказала: – Ну ты даёшь. Я думала, ты от людей в деревню уехала, а ты себе кота с депрессией завела. – Он в нагрузку достался. – Мам, ты бы сама поела хоть. Ты вообще ешь? – Что ты начинаешь? – Я не начинаю, – сказала Лена, и голос у неё вдруг стал другой, тонкий. – Мам, я тут недавно считала. Мы с тобой за всю жизнь сколько раз вместе обедали? За одним столом, сидя, чтобы ты тоже ела, а не бегала. Я посчитала. Раз шесть. Может, семь. Один раз на моём выпускном. Один раз, когда папа ушёл. Остальное время ты меня кормила, а сама стояла рядом. С ложкой в руке или с чайником. Я в детстве думала, что взрослые всегда едят стоя. Что это такое взрослое: не садиться. Садиться только детям можно. Нина держала трубку, и ей было трудно дышать. – Мне работать надо было. Тебя кормить. – Знаю. Я не в упрёк. Просто… – Лена шмыгнула носом. – Мам, я вчера поймала себя. Мишка сидит, кашу ест, а я у плиты стою, за раковину держусь. И ем свой бутерброд. Он на меня смотрит, а я думаю: «Господи, это ж моё. Это от тебя». Четыре года ему, а я его уже научила, что мама не садится. – Прости, – сказала Нина. Сама не знала, за что. – Не надо. Ты ешь, ладно? Сиди и ешь. Спокойно. Я серьёзно. Положила трубку. Нина сидела, слушала короткие гудки, пока они не затихли сами. Потом посмотрела на стол, заваленный коробками. Подумала: «Завтра разберу». Подумала: «Некогда сейчас, кота кормить надо». Шприц лежал рядом. Банка «Тёмы» с индейкой. Кот, как и прежде, лежал за печкой. Пятый день В понедельник утром Нина проснулась от холода. Печь прогорела за ночь, а она не затопила: ночь просидела на кухне. Кот не встал. Не повернул головы, когда она подошла. Нос у него был сухой, горячий, шерсть потеряла блеск. Она взяла его на руки и вдруг ужаснулась, какой он стал лёгкий. Два дня назад вес в нём был, как у куска хорошей говядины. Сейчас он лежал в руках, как пустая шкура. Шприц он принял. Совсем без сопротивления, и от этого было хуже, чем от когтей. Она позвонила Лукичу. – Не берёт? – Берёт, но… Павел Лукич, он слабый совсем. – Понял. Завтра в семь утра заеду. Сегодня не могу, у меня Зорькин телёнок, там дело плохо. Ты его кутай тёплым и каждые два часа корми. – Завтра будет поздно? В трубке посопели. – Не знаю, Нина Сергеевна. Не знаю. Держись. День прошёл как в тумане. Нина топила печь, носила воду, грела молоко и опять пыталась его уговорить. Она сидела на полу у печки, гладила серую жёсткую шерсть, и всё твердила, как заклинание: – Ты только живи. Я тебя не обижу. Я не знаю, чего ты хочешь, но ты скажи, я сделаю. Кот лежал. Один раз открыл глаза и посмотрел на неё долго, внимательно, как смотрят на человека, который не понимает самых простых вещей. К шести вечера стемнело. Она включила лампочку над столом. Лампочка была голая, жёлтая, и свет от неё ложился на коробки неуютно, как на склад. Нина встала у плиты, поставила чайник и принялась резать хлеб. Резала стоя, на ходу, по привычке. Ходики на стене показывали без десяти семь. И тут она услышала шорох. Кот выбрался из-за печки. Медленно, цепляясь когтями за доски, подтягивая задние лапы, как раненый. Дошёл до порога кухни. Сел. Весь он дрожал, как лист на ветру. Сел напротив стола, ровно напротив табурета с вязаной подушечкой, и замер. Смотрел то на табурет, то на неё. Нина стояла с ножом в руке. Она вдруг поняла, что видела это уже. Не вчера и не позавчера. Каждый вечер. Первый вечер, второй, третий, четвёртый. Каждый вечер в одно и то же время, не раньше и не позже, он выползал из-за печки, садился здесь и смотрел на этот табурет. На табурет. Не на дверь, куда мог войти хозяин. Не в окно, откуда его ждали. На табурет. А она в это время стояла у плиты. В голове у неё щёлкнуло. Как стрелка на железнодорожной развилке. Как будто рельсы, по которым она ездила всю жизнь, вдруг встали на другой путь. – Господи, – сказала Нина вслух. – Да что ж я… Ты же не по нему тоскуешь. Кот смотрел на неё. – Ты ужин ждёшь. Он, конечно, не ответил. Но чуть наклонил голову, как человек, который услышал наконец долгожданное, и от усталости не может даже обрадоваться. – Он же с тобой ужинал, – прошептала Нина. – Каждый вечер. Садился, ставил тебе блюдце, табурет двигал. Говорил с тобой, чай пил. А ты сидел рядом, и вы вдвоём ели. А я пришла, живая, а ем, как на вокзале. У окна. Стоя. И миску тебе в углу, на полу, как собаке на цепи. Нож выпал у неё из рук, звякнул о пол. Нина прислонилась к плите и заплакала. Не по-бабьи, с причитаниями, а тихо, без голоса, как плачут люди, которых никогда не учили этого делать. – Дура, – шептала она. – Старая дура. Пять дней. Пять дней он мне говорит, а я не слышу. Потом вытерла лицо рукавом и взялась за коробки. Ужин Семнадцать коробок. Она таскала их по одной, с хрустом в пояснице, и сваливала в комнате на кровать, на пол, на подоконник. Руки дрожали, мимо проходили слёзы, она ругалась на себя вполголоса, но не останавливалась. Через пятнадцать минут стол стоял пустой, голый, с выцветшей клеёнкой, на которой остался круглый след от чьего-то давнего чайника. Она вымыла клеёнку. Вытерла насухо. Достала из буфета две тарелки: одну глубокую, свою, другую поменьше, с голубой каёмочкой, ту, что стояла на самой нижней полке. Блюдце с такой же каёмкой лежало рядом. Нина пригляделась. Эмаль на блюдце была стёрта, как стирается у посуды, из которой едят каждый день много лет. Достала картошку, сваренную с утра, разогрела, положила в свою тарелку с маслом. В блюдце выложила рыбные кусочки из миски, мелко, ложкой. Налила чай в подстаканник, вставила ложечку. Подвинула табурет вплотную к столу, поправила подушечку. Подушечка была тёплая, будто на ней кто-то сидел. Села. Села на единственный стул, оставшийся от прежней жизни, и впервые за двадцать семь лет положила руки на стол и ничего не делала. Было пять минут восьмого. Кот сидел на пороге и смотрел. Он не двигался. Нина откашлялась. Голос у неё был хриплый, чужой. – Кузьма Игнатьич, – сказала она. – К столу. Тишина. Потом кот встал. Покачнулся, чуть не упал. Подошёл к табурету, остановился, поднял голову. До подушки было сантиметров тридцать, и для него в этот вечер это была вершина Эльбруса. Он собрался, дрогнул задом, и не смог. Нина подхватила его двумя руками. Он был лёгкий, как пух. Посадила на подушечку, придвинула табурет ближе. Кот выпрямился, как положено, мордой над самой столешницей, и застыл. Смотрел на блюдце. Потом на неё. – Ну, – сказала Нина. – Приятного аппетита. Она взяла вилку. Положила в рот кусок картошки. Потом ещё один. Жевала медленно, нарочно, чтобы он видел. Кот наклонил голову. Нюхнул. Лизнул. Взял один кусочек. Потом второй. Ел сначала осторожно, потом всё быстрее, как человек, который долго шёл по пустыне и увидел воду. Миска звенела под его языком. Блюдце опустело в минуту. Нина положила ещё. Он съел и это. Она сама не заметила, как у неё закапали слёзы, прямо в картошку. Ела и плакала, и картошка была солёная, но вкусная, потому что, оказывается, картошка имеет вкус, если её не глотать, как лекарство. – Ешь, ешь, – бормотала она. – Ты ешь, дорогой. Ты только ешь. Говорить сначала было трудно. Потом легче. – Знаешь, Кузя, а я двадцать семь лет стоя ела. Представляешь? Двадцать семь лет. В вагоне у нас стола не было, только полка и титан. Я ставила кастрюльку на мешок с бельём, ела и смотрела, как мимо проносятся леса. Про дочь свою думала, как она там одна в Подольске. А потом дочь выросла, и я не заметила. И муж ушёл, а я не заметила. Мне казалось, что время вот-вот остановится, и я сяду. А оно не остановилось. Кот поднял голову от блюдца. Посмотрел на неё жёлтыми глазами. – Что? – спросила Нина. – Ты тоже думаешь, что я дура? Он не ответил, конечно же. Просто он слушал. Так слушают, когда человек ещё не договорил. – А Лена звонила. Говорит: «Сядь и поешь». А я думаю: что ж я за мать такая, что ребёнок тридцати лет мне про такое говорит? Я ж не со зла. Мне работать надо было. Я хотела, чтоб у неё всё было. Чтоб сапоги, чтоб институт. А что на стуле рядом не посидела, так я думала: потом. Потом, когда время будет. Она замолчала. Положила вилку. – А потом не бывает, Кузьма Игнатьич. Потом – это такая станция, которой нет на карте. Кот доел последний кусочек, вылизал блюдце так, что оно заблестело, потом долго и обстоятельно умылся, по всей морде, за ушами, как умываются коты, у которых всё в жизни стало на место. Потом свернулся на подушечке, прикрыл глаза, и из его груди пошёл тихий ровный звук, похожий на работу старого мотора. Мурлыкал. Нина сидела и слушала. Чай в стакане давно остыл. Она допила его холодным и не заметила. За окном, на улице, мелькнул свет фонарика. Баба Шура шла из сарая с ведром, и свет из кухонного окна упал на неё. Она остановилась. Постояла, вглядываясь. Потом тихо перекрестилась и побрела дальше. Утром она скажет Зое, что видела, как новая хозяйка сидела за столом с котом и разговаривала с ним, как с человеком. А Зоя, по привычке, всё преувеличит. Зима Утром в семь часов Лукич приехал на красной «Ниве» и вошёл в дом, не снимая сапог. Нина сидела на кухне с чаем. На табурете у стола, с подушкой под боком, развалился дымчатый кот и умывался. Лукич посмотрел на кота. Посмотрел на Нину. Посмотрел на стол, где стояли две тарелки. – Ну, – сказал он. – Что-то приглядела? – Приглядела. – Что? Нина подумала. – Он, Павел Лукич, не еду просил. Он ужин просил. Лукич постоял молча. Потом хмыкнул, снял шапку и аккуратно положил на лавку. – Вон оно что, – сказал он негромко. – А я старый дурак. Игнатьич-то, помню, всегда на людях говорил: «Кузьма без меня не ест». Я думал, шутит. – Не шутил. – Не шутил, – согласился Лукич. Помолчал и добавил: – Ты чаем-то угостишь? Она налила ему в большую кружку, поставила хлеб с маслом, и он сидел за столом, огромный, громоздкий, с красными руками на клеёнке, и пил медленно, с удовольствием, а кот на табурете косился на него одним глазом. Зима пришла в Заовражье основательно, по-хозяйски. Намела сугробы по самые окна, забила дороги так, что автобус, и без того ходивший два раза в неделю, перестал ходить вообще. Река встала. Над трубами по утрам поднимались прямые, как столбы, белые дымы. А в доме Игнатия Петровича Корнеева каждый вечер, ровно без пяти семь, на кухне зажигали лампочку. Стол теперь стоял чистый. На нём лежала новая клеёнка, не в горошек, а в красную клетку, купленная у Зои. Нина готовила не спеша: варила щи, жарила картошку с луком, один раз даже затеяла пельмени, и тесто у неё получилось такое, что баба Шура, пришедшая попробовать, похвалила и тут же заявила, что в начинку надо больше лука. Перед ужином Нина накрывала на двоих. Свою тарелку и блюдце с голубой каёмочкой. Подвигала табурет. Наливала чай в подстаканник. Кот выходил откуда бы ни был: из сеней, с печки, из бани, куда бегал за мышами. Выходил, как и положено, без суеты, и взбирался на подушку. Потом начинал есть. Ели они одинаково медленно. Нина разговаривала. Рассказывала про деревню, про Лукича, про Зою, у которой серьги опять новые, про бабу Шуру и её козу Маруську, у которой, по слухам, роман с чужим козлом. Кот слушал. Иногда зевал. Иногда в особо интересных местах переставал жевать и смотрел на неё очень внимательно. Баба Шура приходила иногда. Приносила молоко. Садилась на третий табурет, который теперь тоже стоял у стола, и они ужинали втроём. Баба Шура вспоминала Игнатьича. Нина слушала. Кот, по такому случаю, получал от неё добавку и принимал её как должное. – Хороший у тебя дом, Нинка, – говорила баба Шура, прихлёбывая чай. – Живой. – Я стараюсь. – А то. Дом, он как человек. Если по нему не ходят, не едят, не ругаются, засыхает. А если сидят за столом, оживает. В декабре Нина вскопала под окном грядку, на которой никогда ничего не росло, и задумалась, что посадит весной. Вечерами ходила по дому, трогала стены, и стены отвечали ей глухим, добрым звуком. Лена звонила в воскресенье, как всегда. – Мам, ты как? – Нормально, дочка. Сейчас поужинаю. – Сидя? – Сидя, – сказала Нина. – С котом. В трубке молчали. Потом Лена тихо рассмеялась, и смех у неё был такой, какого Нина давно не слышала. – Мам, мы с Мишкой приедем на Новый год. Он про кота спрашивает. Я ему рассказала. – Приезжайте. Тут места хватит. – Я не про места. Я просто… хочу посидеть с тобой за столом. Хоть раз по-настоящему. Нина отвернулась к окну, чтоб никто не видел её лица, хотя никого рядом не было, кроме кота. – Приезжайте, – повторила она. – Я пельменей налеплю. Тридцатого декабря, ближе к вечеру, у калитки остановилась машина из района, дребезжащая и белая от снега. Из неё вышла женщина в длинном пуховике, с чемоданом, и мальчик лет четырёх в шапке с помпоном. Нина стояла на крыльце. Сердце у неё билось так, что она боялась, как бы оно не выпрыгнуло. Женщина поставила чемодан, подняла голову. Лицо у неё было Нинино, чуть тоньше, чуть моложе, с теми же упрямыми скулами. – Мам, – сказала Лена. Поднялась на крыльцо и просто обняла мать, крепко, уткнувшись носом в плечо. Мальчик в помпоне, никем не замеченный, пробрался под руками, вошёл в дом и закричал оттуда: – Мам! Здесь кошка! Огромная! – Это не кошка, – сказала Нина, вытирая глаза. – Это Кузьма Игнатьич. С ним надо на «вы». Ужинали в тот вечер вчетвером. Нина поставила на стол большую кастрюлю со щами, нарезала хлеб, достала ту самую, с голубой каёмкой, тарелку и блюдце. Мишка сидел на третьем табурете, болтая ногами. Лена на четвёртом, который Нина днём вытащила из сеней. Баба Шура не пришла, потому что сочла, что в такой вечер надо оставить их одних. – А кот почему на табуретке? – спросил Мишка. – Он с нами ужинает. Так заведено, – объяснила Нина. Кузьма Игнатьич, который уже сидел на подушечке с видом человека, давно ждавшего этого момента, величаво кивнул и опустил морду к блюдцу. Мишка засмеялся так звонко, что дрогнули стёкла. Лена смотрела на мать, и у неё в глазах стояли слёзы, но она улыбалась. За окном шёл снег. В Заовражье, на краю света, в доме, который стоял боком, горел в окнах жёлтый огонёк, и по нему можно было сразу понять: здесь ужинают. __ Ирина Чижова

Лена стояла на остановке и громко про себя орала Марсельезу. Нет, она не сошла с ума. Просто слева от Лены, в коробке под лавкой остановки кто-то истошно мяукал. Кто-то мяукал, а Лена себе поклялась, что больше никакой кошки у неё не будет. Как сказал один сильно понимающий "светский лев" по ТВ: "Кошки, они мужиков отпугивают и делают женщину банальной. Что может быть банальнее, чем одинокая женщина с кошкой? А мужчины банальности не любят, мужчины любят тайны и неожиданности. Заводите кого угодно, но не кошку. Заведите питона, например или паука. С такой женщиной хочется общаться. Хочется подойти и спросить: "А что ваш питон ест?" или "А где ваш паук спит?". А про кошку, что спрашивать если и так всё ясно". Не то чтобы Лена сильно "льву светскому" поверила, Лена вообще без доверия относилась к мужчинам в розовых брюках, но всё же. Лене было тридцать семь и последний её роман закончился больше года назад. А полгода назад тяжело умирала старая кошка Мурка. Умирала, забрав с собой все Ленины силы и введя Лену в состояние долгов, потому что ветеринария нынче была дорогой. Вот Лена и орала внутри себя Марсельезу уже третий раз подряд, в надежде что кто-то там в коробке перестанет орать и куда-нибудь исчезнет сам по себе. Марсельеза надоела, а кто-то всё орал и орал. Лена вздохнула и скрючившись заглянула в коробку. Кошка. Опять кошка. Маленькая и не очень симпатичная. Да что там несимпатичная, страшная кошка, которую с Леной роднил ржавый цвет шерсти. Есть такой рыжий оттенок, что у Лен всяких, что у кошек дворовых, который не про солнышко и даже не про "рыжий конопатый убил бабушку лопатой", а который про ржавую трубу. Отвратительный надо сказать оттенок. Невнятный и не яркий, сантехнический какой то оттенок - ржавчина и всё. Ржавая кошка посмотрела на Ржавую Лену и сказала: "мяу". "Твою же мать" - сказала Лена и поняла, что двум ржавым уже никуда не деться друг от друга. Лена взяла коробку и со вздохами пошла через сквер, туда где располагалась ветеринарная клиника. Лена шла и думала о том, что с такой ржавой кошкой её шансы на устройство личной жизни равны нулю, а судя по виду кошки, плакала не только личная жизнь, но и плакал аванс, только сегодня полученный на работе. Лена открыла двери ветклиники и над дверью звякнул колокольчик. В коробке мяукнула ржавая кошка. В ветклинике было тихо. Впрочем это и не удивительно. На улице слякоть, моросит дождь. В такую погоду если и ехать к Айболитам, то только по очень неотложному поводу. А если и ехать по неотложному поводу, то уж в какую-нибудь навороченную клинику, а не в маленький ветеринарный кабинет в спальном районе. "Здравствуйте, есть кто-нибудь живой! У меня тут ржавая кошка в коробке орёт" - неожиданно громко проорала Лена и замолчала увидев врача. Врач был прекрасный. Вот именно такой, каким Лена и представляла в детстве принца. Правда старше принца лет на двадцать, ниже ростом как минимум на ладонь и толще килограммов на пятнадцать, но это всё ерунда. Врач стоял и смотрел на Лену. "Добрый день. Давайте сюда вашу кошку" - сказал врач и покраснел. "Нате. Она пока не моя кошка" - сказала Лена и вытряхнула ржавую несуразность врачу на стол, подумав, что если бы вместо кошки она нашла питона, это могло бы стать началом красивого романа. Но банальная ржавая Лена нашла банальную ржавую кошку, поэтому о романе и речи не было. Врач тем временем осматривал кошку и не поднимал на Лену глаз. "Ну, вот опять! Те же грабли. Красивая пациентка с волосами цвета осенних листьев, хотя и кошка если её отмыть тоже будет осеннего шикарного колора. Те же грабли. Нет, нет и ещё раз нет. Я больше на этот развод не поведусь. Я вообще только год как развёлся с такой же рыжей сукой. Рыжая женщина с рыжей кошкой. Проходили мы это уже. Все рыжие бабы, особенно этого роскошного оттенка осенних листьев, они все стервы. А рыжие бабы у которых рыжие кошки и подавно. Даже смотреть на этих рыжих не буду" - бубнил про себя врач, осматривая рыжую кошку. А маленькая промокшая ржавая кошка смотрела на них двоих, чесала лапой невидимое крыло и думала: "господи, ну почему люди такие глупые. Не то что кошки. Ну же, вот тебе женщина цвета осенних листьев, всё как ты просил. Милая, ласковая, одинокая, не стерва. А вот тебе принц, хоть и немного потасканный. Не пьёт, любит оперу и рыжих баб. Что вам надо-то ещё. Целуйтесь уже и живите счастливо. Аллилуйя! Аллилуйя! Всё горло себе сорвала пока до этой дурочки дооралась, а теперь этот кобенится. И как так жить? Как работать в этом веке, где просто стрелой пуляться уже не получается. То провода там, то небоскрёбы всякие. Кем только не прикинешься! Давайте уже быстрее". "Мама! А как вы с папой познакомились" - спросила маленькая рыжая девочка. "Да я принесла ему кошку лечить, так и познакомились. Всё как-то само произошло" - сказала рыжая женщина. "Нашу кошку?" - спросила девочка и погладила сидящую на коленях кошку с шерстью цвета осенних листьев. Женщина кивнула. Рыжая кошка на коленях девочки взмахнула невидимыми крыльями и усмехнулась: "Конечно само! Полгода подготовки божественной операции, куча состыковок ожидаемых случайностей, еле выбила правильный колор шерсти, а у этих всё спонтанно и случайно. Люди - ну, что с них взять..." __ Ксения Полежаева

Отец ушел из семьи к другой женщине, когда Машеньке было четыре года. Ушел сразу после Нового года, на пороге сказал дочери «прости» и закрыл за собой входную дверь. Мама восприняла этот факт совершенно спокойно, даже как необходимую закономерность. В ее семье ни у одной женщины не было долговечных союзов. Но через пару недель она ночью выпила весь димедрол с анальгином, что были в доме, и тихо уснула навсегда. Утром Маша долго и громко будила маму. Потом кое-как позавтракала тем, что нашла в холодильнике и снова вернулась, будить маму. Устав, уснула, прижавшись к ней. Январский день проходит очень быстро, уже начинало смеркаться, когда девочка открыла глаза. Она проснулась от холода, натянула сильнее на себя одеяло и плотнее прижалась к телу матери, но от этого ей стало еще холоднее. Вот тогда Машенька и поняла, что это от матери идет такой глубокий и невыносимый холод. Раскаленные слезы обожгли лицо девочки. В прихожей открылась входная дверь. Маша вихрем кинулась туда, это пришла Галя, мамина младшая сестра. - Манечка, ты дома. А мама, где? Звоню ей целый день, почему она трубку не берет? Я же волнуюсь! Маша схватила тетю за подол шубы, резко потянула за собой. Она смотрела на Галю большими заплаканными глазами, тыкала указательным пальцем в сторону спальни, что-то неистово кричала. Но звуков не было: широко открывался рот, жутко кривилось лицо, потоком текли слезы и сопли, но звуков не было. Родить ребенка Галина так и не смогла, поэтому муж ушел от нее, прожив вместе пять лет. Свою племянницу она любила искренне и преданно, можно сказать, что была ей второй мамой. Естественно, когда случилась трагедия, Галя оформила все опекунские документы и Машенька осталась с ней. Она окружила девочку безраздельным вниманием, но никакое лечение и реабилитация в течение трех лет, так и не вернули племяннице голос. Этой зимой морозы пришли на Крещение, со снегом, с настоящим, скрипучим снегом. Машенька с подружками целый день катались на санках в парке Шевченко, слепили целую снеговиковую семью, валялись в сугробах и делали «ангелов». - Все, пора домой. На тебе вся одежда уже колом стоит от снега, а перчатки в льдинки превратились. Поехали. Еще в «Обжорку» за молоком и макаронами заедем, - засобиралась Галина. Люди входили и выходили, двери открывались и закрывались, а рыжий кот спокойно сидел с правого бока от входа в магазин. Сидел с умным видом, прикрыв глаза, типа ему ничего не надо, он тут просто воздухом дышит, только передними лапами перебирал от холода. Машенька подошла к нему вплотную и присела на корточки. Показала Гале, чтобы она шла сама в магазин. - Ладо, я быстренько все куплю, а ты отсюда ни шагу! Девочка медленно погладила кота, тот привстал, выгнул спину от удовольствия и замурчал. Маша обхватила рыжего за шею и прижала его голову к своей щеке. И вдруг горячие слезы потекли по щекам, а кот стал их слизывать, чихал и слизывал. - Фу, ты, что такое делаешь. Он же уличный, грязный. Галя схватила Машу за руку и потащила к машине. Девочка упиралась и пыталась вырваться, но Галина силой запихнула ее на заднее сидение и села за руль. Кот тоже подошел к машине, он смотрел на Машу и мяукал. - Так нельзя, он уже мой, а я его бросаю, - шептала Машенька, размазывая слезы по стеклу. - Это ты говоришь? Повтори, повтори еще раз, - срывающимся голосом просила Галя. - Мы не можем его бросить. Он умрет без меня! – закричала племянница прямо ей в лицо. Женщина выскочила из машины, схватила кота в охапку и села к Машеньке на заднее сидение. Рыжий от страха впился когтями в ее шубу. Увидев девочку, перескочил к ней на колени, лег и замер. - Хочешь этого кота, пожалуйста. Так бы сразу и сказала, я бы давно его тебе нашла, - счастливо улыбалась Галина. Автор: Екатерина Яковлева

Дом дедушки и бабушки Макса находился на краю деревни. Сразу за домом была протоптана узенькая тропинка через глубокий овраг к реке. Макс с удовольствием проводил лето в деревне. С местными ребятишками он бегал на рыбалку, помогал пасти коров. Вечерами они жгли костер и пекли картошку в золе. Вкуснятина. Целыми днями мальчишки носились по деревне. Единственное место, куда не разрешал им шастать дед — это овраг. — Дедушка, там так здорово играть в войнушку или в черепашек ниндзя, — канючил внук. — Как ты не поймешь, — раздражался дед. — Там всё заросло бурьяном и кустарником. Видишь, в середине камыши. Это значит — вода рядом. Покалечиться можно. Но если у мальчишек в голове засел план, разве запретами можно его поломать? Утром ватага сорванцов, вооружившись палками, с диким улюлюканьем ринулась в овраг. Их вопли разносились по всей округе. «А ну, хулиганье, — рассердился дед. — Все живо сюда». Мальчишки понуро подошли к нему. «Я взял бинокль и что-то вам покажу, — продолжил дед, — Вон смотрите, там, в камышах, — он раздвинул ветки кустарника, — живут цапли. Видите, справа трава густая, скорей всего, это гнездо. Мальчишки по очереди в бинокль рассматривали птиц. — Ничего себе, — восхищались они. — Если гоготать будете, — предупредил дедушка, — они от вашего шума могут покинуть гнездо, и птенцы погибнут. И еще я вам покажу. На другой стороне оврага, там, где густой бурелом, живет камышовая кошка. Ребята опять прилипли к биноклю. — Дедушка, мы ее не видим, — не поверил внук. — Конечно, не видите. Она спряталась. Ваш шум напугал ее. Я думаю, у нее котята. Она сидит тихо, их охраняет, — ответил дед. — Овраг — это целый мир. Много там живности живет. У вас места много для игр, а у них овраг один. Получается, вы к ним в дом без спроса нагрянули и мешаете им жить. Мальчишки присмирели. Вечером Макс подошел к деду. — А эту кошку увидеть можно? — Если встанешь утром на рассвете, я тебе ее покажу, — пообещал дед. Только на третье утро Макс смог разглядеть это грациозное создание. Кошка на несколько мгновений вышла из камышей, потянулась. Несколько секунд дала полюбоваться собой и в стремительном прыжке исчезла в зарослях сухой травы. Она была прекрасна. *** Ночью Макс проснулся от удушливого дыма. Он выглянул в окно. — Дедушка, бабушка, там овраг горит. Как раз в том месте, где камышовая кошка живет. — Вот беда, — всполошилась бабушка. — Вызывайте пожарных. Подымайте людей. — Пока приедут, надо шланги достать, — предложил дед. — Хоть как-то не дать огню к домам подобраться. И лопаты не забудьте. Народ поднялся быстро. До приезда пожарных, выкопали полосы и топорами убирали сушняк. К утру пожар был потушен. — Деда, деда, — не унимался внук. — Как там кошка? Пойдем посмотрим. — Дома сиди, — буркнул дедушка. — Я сам схожу. Опасно там. Пока отсутствовал дед, Макс не находил себе места. Не выдержав ожидания, ринулся к оврагу. Дедушка шел ему навстречу и нёс на руках большую кошку. Ее морда свешивалась с рук и монотонно болталась в такт шагов. В сумке на плече кто-то яростно пищал. — Дедушка, она жива? — Жива, только обгорела немного. Беги за ветеринаром и быстро. Скажи ему: ожог и отравление угарным газом. Без сознания она. — А пищит кто? — Четыре котенка выжили. Они в воде сидели. Только шерстку подпалили немного. А пятого она до воды не донесла. Его я похоронил. Она его своим телом закрыла. До последнего пыталась спасти. Вот ведь животина. Мать! — с уважением произнес старик. *** Кошка выздоравливала долго. Когда пришла в себя, забилась в угол и шипела на людей. Лечить ее было очень трудно. Она царапалась и пыталась укусить доктора. Котята находились при ней. В первые дни они прятались за спину матери и с любопытством разглядывали людей. К миске подходили, только когда никого не было рядом. Через неделю немного пообвыкли. Однажды самый шустрый котенок, осмелев, вышел из сарая. Еще через недели две этот котенок забежал в дом. Вскарабкался к Максу в кровать и уснул рядом. «Я его назову Сенькой, — засмеялся Макс. — Он уже почти ручной. Разрешает гладить себя». Как-то утром, Макс забежал в сарай покормить питомцев. Кошка с котятами исчезли. Мальчик очень расстроился. Он ходил по тропинке, звал котят и кошку. Оставлял возле оврага еду. Никто не отзывался. «Не переживай, — успокаивал его дед. — Это дикая кошка и котята такие же дикие. Им в овраге лучше. Это их дом. Раз смогла уйти и увести с собой детей, значит, ей уже лучше. С ними все хорошо будет». Макс кивал головой и вздыхал. Через два дня Макс проснулся от громкого мурлыканья. Он открыл глаза. На кровати лежал Сенька и хитро поглядывал на мальчика. Макс осторожно взял котенка на руки и выглянул в окно. На заборе сидела камышовая кошка. Она внимательно посмотрела на мальчика, пронзительно мяукнула и скрылась в овраге. Котенок остался. «Гляди ж ты, — покачал головой дедушка. — Котенка привела нам. Решила, что ему лучше у нас будет. Вот животина, а такая умная». Больше кошку и оставшихся котят никто не видел. Возможно, они так и живут в своем овраге. Сенька вырос огромным и красивым котом. Только часто убегал в овраг и долго там пропадал. Но всегда возвращался домой. А в деревне начали рождаться крупные серые котята с хитрыми мордочками. Автор: Лидия Малкова