Истории о животных🐾

Сердце в кармане Она работала врачом -онкологом в детском отделении очень большой, специализированной больницы. Детское отделение считалось самым тяжелым и оттуда постоянно сбегали врачи, мед сёстры и даже уборщицы. Сбегали под любыми предлогами. Никто не мог долго смотреть на то, как угасает надежда в детских глазах. А она как-то задержалась. Нет. Не потому что, она выделялась готовностью страдать. И не потому, что хотела помочь именно детям. А просто потому, что была ординатором. То есть начинающим врачом. Только закончившим университет. И если бы не это, то «только и видели» бы её в этом отделении да. И в другую больницу она устроилась бы. Частную. Там платили намного лучше,. Но, у ординатора очень небольшой выбор, зато очень большой рабочий день. Который запросто может перейти и на второй день. Без перерыва. Так что, иногда в конце 36 часовой смены она не могла выехать на машине с парковки, а так и засыпала за рулём. Проспав часов восемь. Она ехала домой и уже отдыхала там. И всё повторялось. Дело в том, что зав. отделением сказала ей, что- либо она отработает положенный срок и потом с хорошей характеристикой хоть на все четыре стороны. Либо получит волчий билет и устроиться в лучшем случае сможет только на скорую помощь. Поэтому выбора у неё особенно не было А вместо этого были постоянная усталость, бесконечное раздражение и желание не видеть детских глаз. Потому что, по большому счету, помочь могли немногим. Остальным просто временно облегчали состояние. Оттягивали, так сказать, неизбежное. И она научилась через пару лет, отстраняться. Просто выбора другого не было. Либо ты смотришь на все эти страдания со-стороны. И тогда можешь работать и в конечном счете помочь хоть кому-нибудь. Либо начинаешь загоняться, страдать, плакать, вздыхать и охать и тогда. Грош тебе цена, как врачу. Не для самих деток, их родственников и окружающих она демонстрировала сопереживание, сочувствие и даже иногда пускала слезу, но внутри... Старалась оставаться холодной, взвешенной и рассудительной. Если вы не работаете врачом в подобном отделении, то не беритесь судить или осуждать. Иногда она выходила из отделения на улицу, чтобы покурить. Единственная отдушина. Тут на неё и набрела беременная кошка, которая ткнулась ей в ноги и жалобно мяукнула. - Господи,- подняла голову вверх врач. -И за что мне всё это? Чем я так провинилась в прошлой жизни. Потом посмотрела вниз и сказала. -Ну, что поделать? Что ты ждёшь от меня? Оглядевшись по сторонам. Она сняла с себя курточку и наклонившись, подняла кошку, обмотав её своей курткой. Та покорно молчала, понимая, что человек хочет помочь. Закрывшись у себя в кабинете, доктор внимательно осмотрела серую кошечку и выяснила, что роды должны были начаться со дня на день. В общем, она после смены отвезла кошечку домой. Где та благополучно и разрешилась от бремени через несколько дней. Но молока у неё не оказалось. И женщине пришлось возить с собой трёх котят на работу. Где она закрывала их в кабинете. Куда заходила раз в четыре часа, чтобы покормить пушистых малышей. И все стали считать её своей настоящей мамой. Один был особенно слабеньким. И она иногда брала его в карман своей рабочей тоненькой курточки. Пригревшись там, малыш засыпал и тихонько тарахтел. Очень тихо. Совершенно неслышно, но слышала. И это странным образом успокаивало её. Она стала менее раздражительной и более спокойной. И даже зав отделением сделала ей комплимент, что мало понравилось женщине. Не дай Бог, ещё решит оставить в отделении после отработки. Но факт остаётся фактом. Она стала более отзывчивой на детские взгляды, что малыши, лежавшие в отделении, сразу заметили. Они стали улыбаться женщине и разговаривать с ней чаще. Собственно говоря, её интересовало только состояние здоровья малышей на данный момент. Но почему же не пообщаться, если те хотят и сама не против. Карман был достаточно глубокий. И котёнок не мог выбраться. Но через пару недель, сил у него от такого личного внимания явно прибавилось. И однажды... Однажды, вместо того, чтобы спать и ждать своего времени для кормления, малыш, воспользовавшись своими острыми коготками, забрался по внутренней стороне кармана и выставил мордочку, оглядывая своими любопытными глазками всё вокруг. И надо же такое, чтобы именно в эту минуту она осматривала одну девочку. Прогнозы для которой были очень не очень. Честно говоря. Прогнозы были максимум на год. А потом... Врач предпочитала не думать об этом. Она разрешила девочке поиграть с котёнком. Пока она сделает обход. Потом его надо было кормить. Так оно и пошло. Она кормила котят, а потом... Приносила их детям, которые теперь ждали прихода доктора, как Бога. Их глаза стали светиться радостью, надеждой и ожиданием. Уборщицы и мед сёстры старались не замечать происходящего. Во-первых, дети теперь явно лучше себя чувствовали. Во-вторых, они меньше тревожили мед персонал. Что всех устраивали, поэтому.... Поэтому, когда обход делала зав отделением с другими врачами, мед сёстры прятали трёх котят у себя. Чтобы, значит их не нашли. Через несколько месяцев дети ползали с подросшими котятами по полу и явно меньше внимания уделяли своим бедам. А ещё через несколько времени, врач, просматривая результаты анализов той самой девочки с удивлением заметила явное улучшение. Необъяснимое с точки зрения современной медицины. Когда девочку выписывали с явным улучшением, врач завела её родителей в свой кабинет и закрыв двери, всё им рассказала. После чего спросила их. -Вам всё понятно? Родители плакали и обнимали женщину. Они сказали, что им всё понятно. И прямо из больницы поехали с дочкой в приют. Где та и выбрала себе котёнка и щенка. Улучшение наступило ещё у двоих деток. Нет. Далеко не у всех. Но... Но у всех глаза стали светиться. И доктор стала носить в палату своих уже подросших котов. Мед сёстры и уборщицы стояли на шухере. Ну? Что за самодеятельность? Честное слово. Но факт фактом. И вскоре, через год примерно, когда срок работы интерна подходил к концу, зав отделением позвала её в свой кабинет и закрыла его на ключ изнутри. -Ну. Садись. - Сказала она врачу. И достала из сейфа початую бутылку виски и две рюмки. Налив их по полной, она заметила. -Пей. Они выпили, и зав отделением сказала. -Я ведь всё знаю Ты, что? Думаешь от меня можно скрыть что? Такое дело. Смотри. Мне скоро на пенсию. Нужна смена. А никого нет. Никому не могу оставить. Поэтому... Она налила по второй и они махнули, не закусывая куском шоколада. Онкологи вообще, такие. Особенные врачи. -Думай сама. Захочешь, я тебе дам отличную характеристику, а захочешь… И они махнули по третьей. Теперь женщина работает зам зав отделением. И в отделении у них творятся странные вещи. Животные свободно разгуливают и уборщицы даже не ругаются. Артисты всякие приходят и клоуны. А последнее время при отделении организовали небольшой приют для бездомных животных. И все дети там работают по мере сил. Помогает ли это? Не знаю. Но знаю одно точно. Теперь малыши меньше думают о свои несчастьях. И в их глазах появились проблески надежды и счастливые улыбки даже, а родители молятся на новую зам. Они в ней души не чают. И, да. Из этого, странного отделения выписывают маленьких пациентов в два раза чаще, чем из других. Мало? Да. Немного. Но ведь, даже одна спасённая жизнь, уже очень много. И мне почему-то кажется, что эта женщина-врач останется там и будет новой заведующей. Такая вот история. О чём? Не знаю. Может, о жизни. Может, о призвании. А может, о сострадании. А может о том, что не все методы современной медицины так уж безоговорочно хороши. Иногда. __ Олег Бондаренко

Трагикомичная история про черепашонка Федю, который упал с балкона 9-го этажа, но не только выжил (хотя и побился сильно), а еще и обернулся красной девицей. Конечно, рассказ был написан по мотивам реальных событий. Федя – наша черепашка. И все описанное с ним действительно случилось. Но было далеко не так весело. Прошло время и сейчас я уже могу спокойно об этом рассказать. Федю хватились далеко не сразу. Домашние каждый занимались своими делами. А черепашки (у нас их две) и правда часто пропадали под шкафами и батареями, так что пропажу Федину обнаружили лишь поздно вечером, когда уже стемнело. Все как в рассказе, вышли на балкон, увидели отодвинутую гантель и все стало ясно. 9-ый этаж как бы…Ночью в темноте бегали с фонариком от телефона, искали Федю и нашли далеко не сразу. На черной земле, в высокой траве он лежал с безжизненно повисшей почерневшей головой, по нему бегали муравьи, ползала улитка, в трещинах панциря запеклась кровь. Он часов 10 пролежал так. Совсем один. Его сто раз могли утащить кошки, заклевать вороны, порвать собаки. Или еще кто. Он провел под балконом почти целый световой день, умирая в полном одиночестве. Сознавать это было невыносимо. Без слез, конечно, не обошлось. Я завернула Федю в полотенце и понесла домой. Чтобы утром похоронить, как полагается. В моих руках его с разбитым панцирем тельце расползалось в разные стороны. Как кисель. Пришли домой. Я положила сверток с Федей на пол на кухне. Проверила – мертвый черепашонок, безжизненно упавшая шея. В груди больно, невозможно. Думаю, надо отмыть от земли и муравьев, которые не прекращали бегать по его разорванной плоти. Поднесла под струю воды, обмыла. Потом еще взяла святой воды, когда-то принесенной из храма недалеко от дома, на праздник, и окропила его. Взяла новую чистую ткань и довольно туго перевязала. Слезы – ручьем! В голове вопрос: «Как же так получилось?» И отнесли сверток с Федей на тот самый балкон, с которого он свалился. С утра мне надо было ехать в онкодиспансер. Муж подумал, что стоит предать Федю земле, не дожидаясь моего возвращения. Чтобы лишний раз не травмировать. Но выяснилось, что его и закопать-то нечем! Вот буквально нечем. Они с сыном побежали в магазин за лопатой. Купили единственную, какую нашли. Очень дорогую. Сыну было дико тяжело. Натуральный траур. Вообще в доме повсюду разлилась абсолютная, беспросветная тоска, заполнила собой каждый уголок. Вернулись домой с лопатой, и сын сказал, что нет, без мамы хоронить Федю нельзя. Надо ее дождаться. Уговоры не помогли. Ну, окей, дождались. Они уже стояли в прихожей с лопатой, одетые для улицы. А я пошла на балкон за Федей. Думаю, надо проверить еще разок. Легонько стукнула пальцем по панцирю. Боже! Чую – а под пальцами, в тряпке, еле заметное движение. Я не поверила ни глазам, ни пальцам. Подумала это игры разума от горя. Еще раз постучала… Да! Шевелится. Ору в прихожую во весь голос: «ЖИВОО-ОО-О-Й!!!!» А ведь он ночь целую провел на холодном августовском балконе, завернутый в свой белый саван. После этого тоска сменилась суматохой и паникой. Все бегали, дико нервничали и не знали, за что взяться. Выбежали с Федей на улицу, стали истерически названивать в ветеринарные. Во все подряд. Так оказалось, как назло, что черепахами почти никто не занимается. Это особая и очень узкая специализация – герпетолог. Были совершены, не побоюсь этого слова, десятки звонков за полчаса. Хрен! В большинстве клиник говорили: «Черепахами не занимаемся». В считанных герпетологи были, но либо в отпуске, либо сами болели, либо только что уволились. Закон подлости! Мы даже в зоопарк позвонили, но и там не помогли. Отчаявшись, мы с сыном убежали опять домой, пытаться склеивать Федин панцирь кустарно. Перетянули его бинтами. А муж внизу все звонил. Наконец – о, чудо! – нашлась клиника. И когда живой человек на том конце провода стал говорить: «Да, привозите. Да, посмотрим. Да, прямо сейчас…» мы не поверили. Раз 10 переспросили. Ну, окей. Схватили Федю в обувную коробку и повезли. Врач сначала был полон пессимизма, потому что черепаха выглядела ужасно. Но после УЗИ приободрился. Сказал, что вроде кости целы, а панцирь можно металлическими стяжками собрать. А дальше – только надеяться и ждать. Без слез и в клинике не обошлось. Было чувство, что мы все Федю крупно подвели. Но и надежда появилась. Это были невероятные минуты. Страшные и прекрасные. Федю собирали целый день, потом мы его привезли домой, и я выхаживала его целый месяц. Антибиотики колола. И болеутоляющие. Капельницы ставила в паховую область. Федя вообще не шевелился и выглядел, как труп. Но при уколах пытался все же лапку убирать. Он и так был весь поломан, а тут дополнительная пытка… А куда деваться? Лечиться надо, спасаться, Феденька, родной! Потом целый месяц сидел на одном месте, практически не шевелясь. Как памятник. И ничего не ел и не пил. Каждый день клали перед ним свежий листик салата. Но он его не трогал, хотя ему прямо под нос совали. А когда в первый раз отщипнул… примерно через месяц после падения… это был великий праздник для всей семьи. Великий! В общем Федя оклемался. Но одна лапка у него теперь плохо работает и на один глаз окривел. Но, блин, черепашонок пережил падение с 9-го этажа, заражение личинками мух. Его чудом не похоронили. Еще живого. Как Гоголя. Но спасли. Бог спас. Через все эти переживания, боль и чувство вины перед маленьким созданием, которое однажды почти случайно к нам попало, я в те дни рисовала «Ветку на возрождение Феди». Никогда и никому ее не отдам. В ней зашиты все мольбы и надежды на спасение нашего черепашонка. Да, чуть не забыла. Врач и правда нас удивил, когда сказал, что Федя – это девочка. __ Гонзаговна

Настоящая драма на двоих: пока один сурок уже смирился и молча переносит стрижку когтей, второй в ужасе ждёт своей очереди и вздрагивает при каждом щелчке кусачек 😱

- Тамара Николаевна, не смотрите туда. Это просто бродячая кошка. Таких здесь полно. – Да я вижу, Людмила. Вижу. Две женщины в тёплых пальто свернули с тротуара к аптеке, поплотнее запахиваясь от февральского ветра. А Надежда Фёдоровна остановилась посреди тротуара и не двигалась с места. У входа в сквер, прямо на промёрзшей лавочке, лежал кот. Рыжий – или когда-то рыжий, сейчас скорее серый от грязи и холода. Лапы подогнуты, глаза полуприкрыты. Только бок ходил – неровно, с усилием. Жив. Надежда Фёдоровна поправила шарф и пошла дальше. Ну а что она могла сделать? Шестьдесят три года, пенсия, которую не знаешь как растянуть до конца месяца. Квартира на четвёртом этаже без лифта. И одна, совсем одна с тех пор, как год назад дочь переехала в другой город. Но у аптеки она притормозила. Потом остановилась совсем. Потом повернула обратно. – Господи, что я делаю, – пробормотала она себе под нос. Кот не убежал, когда она присела рядом. Даже не повернул голову. Только дёрнул ухом. – Ну и вид у тебя, – тихо сказала Надежда Фёдоровна. – Давно тут лежишь? Она вытащила из сумки сырник, взяла с собой перекусить по дороге, и отломила кусочек. Положила рядом с мордой. Кот скосил глаз. Понюхал. Не ел. Плохой знак. Телефон дочери не отвечал – наверное, на работе. Надежда Фёдоровна постояла ещё немного, глядя на этот серый бочок. Потом сняла свой шерстяной шарфик и осторожно, очень осторожно завернула в него кота. Тот не сопротивлялся. Это было плохо. До ветеринарной клиники двадцать минут пешком. Надежда Фёдоровна шла и разговаривала с котом вполголоса, просто чтобы не молчать, просто чтобы он слышал её голос. – Ничего. Дойдём. Тут недалеко. В клинике молодой врач долго слушал, трогал, смотрел. Надежда Фёдоровна стояла у стены и сжимала в руках шарфик. – Переохлаждение, истощение, – сказал врач. – Плюс ринотрахеит, запущенный. Бактериальная пневмония, судя по всему. – Он помолчал. – Вы его хозяйка? – Теперь, видимо, да. Врач снова помолчал, уже иначе. – Лечить будем? – Будем. – Тогда вот смотрите: курс антибиотиков, капельница, несколько дней в стационаре минимум. Гарантий никаких, честно говоря. Организм ослаблен сильно. Но если переживёт первые три дня – шансы есть. Он назвал сумму. Надежда Фёдоровна почувствовала, как что-то сжалось в груди. Это была почти половина её пенсии. – Хорошо, – сказала она. – Оставляю. Домой возвращалась уже в темноте. В руках шарфик. В кармане почти пустой кошелёк. Дочь перезвонила поздно вечером: – Мам, ты чего звонила? Всё нормально? – Нормально. Я кота подобрала. Пауза. – Какого кота? - Бездомного. Он в клинике сейчас, в стационаре. Снова пауза – длиннее. – Мам. – В голосе дочери было что-то между смехом и растерянностью. – Мам, ну ты даёшь. – Сама знаю. – И что теперь? – Не знаю. Посмотрим, выживет ли. Следующие дни тянулись странно. Надежда Фёдоровна звонила в клинику каждое утро. Приходила через день. Садилась рядом с клеткой-боксом и разговаривала с котом, который сначала не реагировал никак, а потом начал приоткрывать глаза, когда слышал её голос. – Ты главное не сдавайся, – говорила она. – Ты же рыжий. Рыжие живучие. На пятый день кот съел немного паштета с ложки. На восьмой попробовал встать. Соседка по лестничной клетке, Валентина, узнала про кота случайно – увидела, как Надежда Фёдоровна несёт пакет со специальным кормом. – Кому это? – У меня теперь кот. Бездомный был. – И сколько это всё стоит? – Ну... – Надежда Фёдоровна замялась. – Слушай, – сказала Валентина неожиданно. – У меня подруга в клубе любителей кошек состоит. Там люди помогают иногда с лечением. Дать номер? Надежда Фёдоровна не привыкла просить. Всю жизнь справлялась сама. Но тут что-то заставило её сказать: «Дай». Позвонила. Объяснила. Ей ответили: «Мы соберём немного, не всё, но поможем». И правда собрали, переслали на карточку, без всяких лишних слов. Это было странное чувство: что незнакомые люди сделали что-то хорошее просто так. Через две с половиной недели кот приехал домой. Надежда Фёдоровна поставила переноску на пол, открыла дверцу, и он долго не выходил. Сидел и смотрел. Потом медленно вышел, обнюхал угол прихожей, угол кухни, постоял у балконной двери. Вернулся. Лёг у её ног. Его назвали Тихоном – за то, что не шумел. Вообще никогда. Первое время Надежда Фёдоровна поражалась тому, как изменился воздух в квартире. Раньше она возвращалась домой, и тишина встречала её раньше, чем она успевала снять пальто. Теперь у двери ждал кто-то. Не бросался, не орал – просто сидел и смотрел. Как будто говорил: пришла, ну и хорошо. Дочь приехала в апреле – первый раз за полгода. Вошла, увидела Тихона на подоконнике, присела рядом. – Осторожно, он не очень любит незнакомых, – предупредила Надежда Фёдоровна. Но Тихон незнакомых, судя по всему, делил на своих и чужих по каким-то собственным законам. На дочь он смотрел долго, а потом аккуратно ткнулся носом в её ладонь. - Ну надо же, – удивилась дочь. За ужином она спросила: – Мам, ты не хотела бы переехать к нам? Мы с Андреем давно думаем, места хватит. И за Тихоном помогли бы ухаживать. Надежда Фёдоровна поставила чашку. – Ты серьёзно? – Серьёзно. Я просто... раньше не знала, как предложить. Боялась – вдруг откажешься. А теперь у тебя кот. Это же ответственность. А вдруг заболеешь или еще что? Помолчали. – Я подумаю, – сказала Надежда Фёдоровна. Но уже знала – согласится. Тихон тем временем перебрался с подоконника на диван, устроился между ними двумя и начал мыть лапу. С полным, совершенно невозмутимым достоинством. – Ты смотри на него, – засмеялась дочь. – Как дома. – Он дома и есть, – ответила Надежда Фёдоровна. Летом они переехали. Тихон перенёс дорогу стоически – проспал в переноске всё четыре часа. На новом месте освоился за сутки: обошёл каждую комнату, выбрал себе кресло у окна и занял его с видом законного владельца. Андрей, зять, поначалу смотрел на кота с некоторым сомнением. Но уже через неделю сам покупал ему корм и говорил жене: «Слушай, он умный. В самом деле умный». Надежда Фёдоровна не сказала бы, что жизнь стала другой. Она стала полнее. По вечерам она иногда смотрела на Тихона – как он лежит на своём кресле, сытый и спокойный, смотрит в окно на чужой ещё для него двор – и думала: вот странно. Она просто шла в аптеку. И вот. Тихон, почувствовав взгляд, повернул голову. Посмотрел на неё. Медленно моргнул – так, как моргают коты, когда хотят сказать что-то хорошее. Надежда Фёдоровна улыбнулась. – И тебе того же, – сказала она вслух. Зять поднял голову от книги: – Ты что-то сказала? – Нет. Это мы с Тихоном. Андрей лишь головой покачал удивленно. Он не знал еще, что с котами можно разговаривать. __ Ирина Чижова

Знаете, что я тут заметила: чем длиннее у собаки когти, тем меньше она хочет, чтобы их стригли. И не потому что ей их редко стригут, и она отвыкает от процесса. А потому что на длинные когти постоянно приходится повышенное давление, и они постоянно болят. Собаки - пальцеходящие существа, а значит весь вес тела они распределяют на несколько небольших участков лап. Собаки с длинными когтями распределяют вес на ещё более мелкие участки и бóльшую часть своего веса несут именно на когтях. Представьте какое давление когти испытывают каждый день? А при стрижке когтей ножницами, коготь так или иначе испытывает давление. И собаки с короткими когтями в большинстве своём воспринимают это давление спокойно, в то время как собаки с длинными когтями всегда реагируют на это давление очень остро - просто потому что когти болят и даже такое давление причиняет им дискомфорт. В итоге, мы получаем замкнутый круг - собаке с длинными когтями больно ходить, потому что когти длинные, но и стричь их она не даёт, потому что процесс причиняет ей дискомфорт. Решение проблемы? Можно использовать машинку для стачивания когтей. Процесс будет дольше, но большинство собак переносят его значительно легче. Использовать очень острые ножницы для стрижки, чтобы ножницы резали коготь, а не ломали, и давление было минимальным. И, конечно же, не запускать когти собаки, не позволять им отрастить до состояния, когда собака ходит уже не на лапах, а на когтях. __ Антонина Лысикова

Про козла Аркадия. Если Аркадию предложить хлебную корку, он не цапнет её и не помчится прочь, разбрасывая копыта во все стороны, как жена его Василиса. О нет! Сперва он заглянет вам в глаза, убедится, что человек вы приличный и всякой дряни не подсунете. Затем выразит на козлином своём лице "благодарствую, сударь". И лишь когда вы скажете "помилосердствуйте, голубчик, было бы за что", мягко возьмёт корку и деликатно сжует на ваших глазах. Рогов у Аркадия нет. Он комолый. Но когда при мне на козла налетела дерзкая шавка, он с грациозностью Фреда Астера двинул ей копытом в лоб и пошёл дальше, срывая по дороге настурции. Козёл Аркадий элегантен, как рояль. При взгляде на него создаётся впечатление, что по утрам он расчёсывает бородку и сбрызгивает её одеколоном. Ни разу не видела я, чтобы он поднял копыто на жену или детей. Хотя коза Василиса, говоря начистоту, порядочная дура, и характер у неё склочный. В общем, с какой стороны ни посмотри, Аркадий – чуткий, скромный и обходительный человек, хоть и козёл. Ужасно хочется повязать ему шарф. Думаю, если в один прекрасный день он вернётся домой в шарфе и пальто, никто не удивится. Елена Михалкова.

Она появилась у ворот рынка в среду, ещё до открытия. Небольшая пегая дворняга – серая с подпалинами, с черным носом и глазами цвета янтаря. Люди огибали её по широкой дуге. Кто смотрел в телефон, кто вдруг вспоминал что-то важное где-то в другой стороне. – Только не останавливаться, – шептала себе Светлана, перехватив сумки поудобнее. – У тебя съёмное жильё, запрет на животных, старший в школу ходит, младший – в сад. И деньги считаешь до копейки. Но семилетний Алёша уже тормозил, уже тянул её за руку. – Мам, смотри! Она ждёт кого-то, да? Как Хатико в кино, помнишь? Светлана поморщилась. Только Хатико ей сейчас не хватало. После развода прошло меньше года, она всё ещё не привыкла к тому, что надо самой закрывать квитанции, самой водить детей, самой решать – что правильно, а что нет. – Нет, Алёша. Нам нельзя. – Но мам, – в голосе сына зазвенело что-то упрямое и отчаянное одновременно. – Она же одна. И холодно ведь. Светлана невольно взглянула на небо. Ноябрьское, низкое, набрякшее мокрым снегом. Первые хлопья уже кружились над асфальтом. Собака подняла морду навстречу холоду, и снежинка упала прямо ей между глаз – и тут же растаяла, как слезинка. – Давай хотя бы колбасу отдадим? – Алёша уже нырял в авоську. – Стоп! Вы чего это надумали? Голос был громкий и недовольный. К ним спешил охранник рынка – мужчина лет пятидесяти в потёртой куртке с нашивкой «Охрана», раздражённый, как человек, которому приходится делать одно и то же по двадцатому разу. – Не кормите её! Третий день тут сидит, дирекция велела убрать, а она ни в какую. Только накормите – и уже не прогонишь. – А что с ней будет? – тихо спросила Светлана. – Не моя забота, – отрезал охранник. – Позвоним в службу отлова, они разберутся. Тут приличное место, не приют. «Не моя забота». Светлана слышала эту фразу много раз за последний год. Из уст бывшего мужа. Из уст хозяйки квартиры, когда у Алёши была ветрянка и надо было задержать оплату на неделю. Из уст свекрови, которая вдруг перестала замечать внуков. Алёша смотрел на мать – серьёзно, без слёз, но с таким ожиданием, что она поняла: он запомнит этот момент. Запомнит, что она сделала. Эти слова - "Не моя забота". Светлана медленно выдохнула. – Алёш, подержи сумку. Сейчас позвоню тёте Гале. Спрошу, пустит ли нас на недельку пожить – всех, вчетвером. Пока я не найду квартиру, где с собакой можно. Собака словно что-то уловила в воздухе. Подняла голову и посмотрела на них – уже не с вопросом, а чем-то похожим на осторожную надежду. – Как её назовём? – Алёша уже тянул сумку. – Может, Дымка? Дымка тихо вильнула хвостом. Вечером того же дня в двухкомнатной квартире тёти Гали стало тесно и шумно. – Света, ты вообще в своём уме? – тётя всплеснула руками, глядя на мокрую собаку, которая виновато жалась к порогу. – У меня и так Андрей с женой через неделю приезжают, куда я вас тут всех дену? – Галь, временно. На недельку, временно же, – Светлана говорила спокойно, хотя внутри всё дрожало. – Временно! – тётя нервно потёрла ладони. – А кормить её чем? А гулять кто будет? Я в твои сумасшествия вписываться не подряжалась. – Я буду гулять! – вмешался Алёша, уже стащивший куртку. – И кормить! Мне на день рождения деньги давали, я не всё потратил. Тётя Галя уставилась на племянника, потом – на Светлану, потом – на собаку. Дымка в этот момент осторожно, почти неслышно, подошла и положила голову на тётины тапочки. Просто так. Без всякой хитрости. – Вот артистка... – пробормотала тётя, но голос её стал мягче. – Блохи есть небось. – Галь, – Светлана присела рядом, – помнишь, ты мне рассказывала, как в девяносто шестом к тебе мамина сестра приехала с двумя детьми и прожила четыре месяца? Ты не выгнала. – То люди! – но тётя уже тянулась почесать собаку за ухом. – Но собаки – тоже люди, – тихо сказал Алёша. В комнате стало тихо. – Ладно, – сказала тётя Галя. – Спит пусть в прихожей. На старом пледе. И чтоб никакого лая! Гуляешь ты, – это Алёше. – Я её не выгуливаю, у меня колено. А соседку Нину Сергеевну я спрошу, у неё в доме через дорогу флигель сдаётся. Хозяйка – вдова, сама трёх кошек держит. Может, договоримся. Алёша повис на ней. – Тётя Галя! Ты лучшая! – Пусти, задушишь, – проворчала тётя. Флигель нашёлся через десять дней. Маленький, с печным отоплением и скрипучими полами, зато с хозяйкой Зинаидой Фёдоровной, которая при знакомстве сразу спросила не «сколько вас?», а «собака привита?». Дымка прижилась быстро. Оказалась на удивление тихой и деликатной – не трогала обувь, не лаяла в темноте. Каждое утро провожала Алёшу до автобусной остановки, а когда он возвращался – поджидала у калитки. В конце марта, когда снег уже сходил с южной стороны крыши, Светлана выходила с Дымкой за хлебом. Собака, как обычно, шла рядом, без поводка, она никогда не убегала. На углу их догнал окрик: – Жучка! Жучка, девочка! Дымка резко встала. Повернула голову медленно. И замерла. К ним торопилась пожилая женщина, опираясь на палку. Лет семидесяти, в сером пальто. – Жучка, миленька моя, – женщина протянула руку, и голос у неё дрогнул. – Думала, уже не найду тебя... Дымка не бросилась к ней – стояла, напряжённая, оглядываясь на Светлану. Но хвост двигался. – Вы знаете нашу собаку? – Светлана почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. – Нашу? – женщина горько улыбнулась. – Прости меня, я понимаю. Раньше она была Жучкой. Жила у нас с мужем. Виктор Николаевич её ещё щенком принёс, нашёл под гаражами. Выкормил с ложки. Она умолкла, прикрыла рот рукой. – Что случилось? – тихо спросила Светлана. – Муж умер в августе. Я в больнице лежала – давление, несколько недель. Жучку на это время взяла соседка, Клавдия. Обещала присмотреть. А когда я вышла, Клавдия сказала, что собака «убежала». Я не поверила. Пошла искать – а она говорит: «Некогда мне было, я её просто выпустила. Что я, нянька собачья?» Дымка-Жучка тихо заскулила. – Я искала её, – продолжала женщина. – Объявления везде клеила. Дочь смеялась – «мам, ну что ты убиваешься из-за собаки». Но я понимала: это последнее, что от Виктора осталось. Он её так любил. Светлана наклонилась и обняла Дымку. Та лизнула её в щёку и снова посмотрела на старую хозяйку. – Как вас зовут? – спросила Светлана. – Тамара Ивановна. – Тамара Ивановна, я хочу вам кое-что предложить. Мы живём вон там, во флигеле. Приходите к нам. Хоть завтра. Будете гулять с ней сколько хотите. Женщина помолчала. Потом достала платок. – Знаете, я ведь после мужа совсем одна. Дочь в другом городе, звонит раз в неделю. Я и за хлебом-то выхожу только чтобы людей видеть. – Вот и приходите, – просто сказала Светлана. – Алёша обрадуется. Он вам всё про Дымку расскажет. Вернее, про Жучку. Или – пусть будет Дымка-Жучка? Тамара Ивановна засмеялась – неожиданно, как будто сама не ожидала от себя. – Виктор бы одобрил, – сказала она тихо. – Он говорил: собака – это не животное. Это свидетель. Она всё видит и всё помнит. На следующий день Тамара Ивановна пришла в три часа, принесла домашнее печенье. Дымка-Жучка встретила её у калитки – с тем самым хвостом, который умеет говорить без слов. Знаете, что по-настоящему меняет жизнь? Не большие решения. Не переломные моменты. Маленькая остановка. Секунда, когда ты не прошёл мимо. Вот и всё. Этого оказывается достаточно. __ Ирина Чижова

Поисковых собак «ЛизаАлерт» застрелили в Псковской области. Двух бордер-колли Бэсти и Люмен убили во время тренировки в одном из лесов. Ранним утром 8 апреля они отрабатывали поиск тел погибших, как вдруг раздались выстрелы. Их хозяйка и кинолог Юлия Иванова рассказала, что собаки были в ярких сигнальных попонах и с громкими колокольчиками. Поэтому перепутать их с бездомными или не заметить было невозможно. По её словам, бордер-колли тренировались недалеко от нескольких деревень и части. Услышав звуки стрельбы, Юлия стала звать Бэсти и Люмен, но они не возвращались. Тогда она начала искать собак и обнаружила их бездыханные тела. Кто-то специально убил их уверена кинолог Полиция проводит проверку. 🤬 — они спасали жизни, а их жестоко убили...

Это фото сделано в 1927 году. На нём — младенец, которого кормит коза. Сегодня это может показаться странным или даже шокирующим, но тогда речь шла о выживании. До появления искусственных смесей, доступных родильных домов или банков грудного молока многие семьи обходились тем, что имели под рукой. Коровье молоко было слишком тяжёлым для младенцев и плохо усваивалось. Зато козье молоко было легче, ближе по составу к человеческому и часто становилось единственной альтернативой, когда мать не могла кормить грудью. Одна анонимная история очень точно передаёт реалии того времени: «Мою маму выкормила коза. Она родилась в 1942 году, на два месяца раньше срока, в деревне — без больницы и даже без телефона. У соседа была коза, которая давала молоко. Мама всегда говорит, что именно благодаря этому молоку она выросла крепкой… и что вместе с ним унаследовала и характер». На протяжении поколений животные давали людям не только пищу и тепло. Они спасали жизни.

- Ты видела, на чём она сегодня припарковалась? Говорят, дядя на окончание курса подарил. – А часы? Сто пудов стоят как мой годовой абонемент на фитнес! – Да ладно часы. Ты на кольцо её глянь – камень один как моя месячная зарплата! Светлана поморщилась, слушая перешёптывания коллег по курсу. Полина Рощина, единственная племянница известного нефтяника, как обычно, занимала место у окна в самом конце аудитории – рассеянно листала что-то в телефоне в массивном золотистом чехле. Тёмно-каштановые волосы были уложены безупречными волнами, а сдержанный макияж делал её похожей на модель из глянцевого журнала. Дорогой пиджак, лёгкий аромат французских духов – всё говорило о другом мире, чужом и закрытом. «Интересно, о чём думают такие?» – мелькнуло у Светланы, пока она украдкой наблюдала за однокурсницей. За полтора года на курсах повышения квалификации Полина не сказала почти никому и двух слов лишнего. Приезжала на занятия на разных дорогих машинах, без усилий получала зачёты и исчезала раньше, чем все успевали собрать вещи. – Небось только о светских раутах и думает, – фыркнула Наташа, подруга Светланы, заметив её взгляд. – Типичная золотая молодёжь. Вчера слышала, как она с кем-то по телефону болтала: через слово слово – «Дубаи» да «Монако». Светлана кивнула, хотя что-то внутри не давало согласиться с таким простым выводом. Иногда она замечала во взгляде Полины странное выражение, будто та смотрит сквозь всех, думая о чём-то своём, далёком и совсем не блестящем. – А помнишь, как она в прошлом модуле делала доклад по зоопсихологии? – вдруг вспомнила Светлана. – Про стресс у городских животных, лишённых естественной среды. Откуда такая тема у «типичной золотой молодёжи»? – Да ладно тебе, – отмахнулась Наташа. – Небось, дядины помощники подготовили. А она только причёску поправила и зачитала. Но Светлана помнила тот доклад. Помнила, как вдруг изменился голос Полины – стал живым, почти взволнованным, когда она рассказывала про условия содержания подобранных животных. Как пальцы сжались на трибуне, когда она показывала фотографии. В тот момент она казалась совсем другой – настоящей. Но потом снова надела маску отстранённого безразличия. Их случайная встреча случилась в конце октября, когда город уже пропитался запахом первых заморозков. Светлана выскочила из аптеки, застёгивая пуговицы на ходу, и остановилась как вкопанная. У припаркованного у тротуара автомобиля, опустившись на одно колено, Полина Рощина кормила тощую рыжую кошку. Её ухоженные пальцы аккуратно выкладывали кусочки еды из пластикового контейнера прямо на асфальт. Кошка – облезлая, с надорванным ухом и явно хромой передней лапой – жадно ела, не поднимая головы. – Тихо, тихо, никуда не торопись, – голос Полины, обычно ровный и чуть усталый, звучал непривычно мягко. – Давно не ела нормально? Вижу-вижу. Ветер трепал её дорогое пальто, но она, кажется, не замечала ни холода, ни грязи под коленом. Полина, скормив всё до последнего кусочка, вдруг осторожно взяла мордочку кошки в ладони и погладила. Кошка коротко мяукнула. Светлана почувствовала, как что-то сжалось в груди. Она вдруг увидела совсем другую Полину – не образцовую племянницу нефтяного магната, а одинокую молодую женщину, спрятавшую себя настоящую за глянцевым фасадом. – Ну всё, хватит грустить! – Полина решительно поднялась, отряхнув колено. – Поехали. К удивлению Светланы, кошка, прихрамывая, потянулась следом. А Полина, ни секунды не раздумывая, открыла заднюю дверь дорогого, безупречно чистого автомобиля. – Давай, малышка, запрыгивай. Сначала к ветеринару, а потом разберёмся. – Эй, ты что делаешь?! – вырвалось у Светланы. Полина обернулась, и на мгновение их взгляды встретились. В её глазах не было ни смущения, ни вызова только глубокая, спрятанная усталость и спокойная решимость. – То, что нужно, – просто ответила она, помогая кошке забраться на заднее сиденье. С этими словами она уехала, оставив Светлану стоять на тротуаре с открытым ртом. На следующий день Полина не появилась на занятиях. И послезавтра тоже. Светлана несколько раз ловила себя на том, что смотрит на пустое место у окна, и всё крутила в голове один вопрос: куда она увезла ту кошку? Что с ней стало? К середине недели любопытство взяло верх. После занятий Светлана подошла к тем, кто изредка общался с Полиной. – Вы не знаете, куда пропала Рощина? Не видно её уже несколько дней. – Да кто ж её знает, – Дима плечами пожал. – Может, улетела куда-нибудь. Хотя, – он задумался, – в последние дни её машину часто видел у старой котельной на Заводской. Я мимо хожу. Светлана тут же вспомнила разговор, который случайно подслушала в коридоре: «Нет, дядя Лёша, я сейчас не могу. У меня важное дело. Да, важнее презентации в Дубаях». Пазлы начали складываться. Через час Светлана уже ехала на Заводскую улицу. Она и сама не понимала толком – зачем. Прошла уже неделя с той встречи. Но что-то тянуло вперёд. Возле облезлого двухэтажного здания, судя по всему, бывшей котельной, стоял знакомый автомобиль. Светлана осторожно толкнула незапертую дверь и остановилась на пороге. Внутри, в просторном помещении с отремонтированными стенами и чистым полом, жили кошки. Десятки кошек. На стеллажах, в отдельных вольерах, на мягких лежанках – рыжие, серые, чёрные, полосатые. А посреди всего этого кошачьего царства стояла Полина – в простых трикотажных брюках и застиранной толстовке с капюшоном, волосы собраны в небрежный пучок – и раскладывала еду по мискам, что-то тихо говоря себе под нос. – Я почему-то так и знала, что ты найдешь меня, – произнесла она, обернувшись. – Как давно ты это делаешь? – только и смогла выдавить Светлана. – Почти полтора года. – Полина присела, и к ней сразу подбежал пятнистый котёнок. – Сначала просто подкармливала в разных районах. Потом начала возить к ветеринару за своей счёт. А потом поняла, что им нужно место. Постоянное. Дядя выделил деньги на новую шубу – я купила этот бывший склад. Ремонт делала с волонтёрами почти всё лето. – Вот почему ты никогда не ходила с нами гулять после занятий, – догадалась Светлана. Полина повернулась, и Светлана увидела в её глазах то выражение, которое давно замечала, но не понимала. Теперь поняла: это была не пустота и не высокомерие. Это была любовь. К тем, кого бросили, кого не заметили, кто давно перестал ждать. – Та кошка, которую ты видела у аптеки, – улыбнулась Полина, – лапу уже вылечили. Её взяли на прошлой неделе – семья с двумя детьми. Написали, что она сразу пошла к детям. Вот так. Кстати, не хочешь помочь? Рук катастрофически не хватает. И Светлана, глядя на эту совершенно другую, незнакомую, но такую живую Полину, вдруг поняла – хочет. По-настоящему хочет. – С чего начнём? – спросила она, снимая пальто. Время пошло иначе. Светлана теперь почти каждый вечер приезжала на Заводскую. Постепенно узнавала историю каждого жильца, училась понимать, кто готов к общению, а кто ещё боится. И всё лучше узнавала саму Полину. За маской безупречной племянницы нефтяника скрывался удивительный человек. Полина не только содержала приют на свои деньги, но и вела страницу в интернете, где честно рассказывала о каждом животном – без прикрас, без умиления, просто: вот эта кошка любит сидеть на руках, но не любит шум. Вот этот кот боится мужчин, ему нужно терпение. – Люди должны понимать, кого они берут. Тогда не возвращают, – объясняла она. Однажды вечером они сидели вдвоём в маленькой комнате отдыха, которую Полина оборудовала в углу. За окном моросил дождь, в приюте было тихо – все устроились на ночь. – Знаешь, о чём я мечтаю? – произнесла Полина. – Хочу когда-нибудь открыть настоящий центр. С ветеринарным блоком, с зоной реабилитации, с нормальными условиями для социализации. Чтобы принимали и кошек, и собак, и вообще всех, кому некуда идти. – А почему не сейчас? Ресурсы же есть. – Дядя, – Полина грустно усмехнулась. – Он считает это увлечением, которое пройдёт. Говорит, займись делом, иди работать в компанию, займись нефтяными поставками, всё равно в результате туда придёшь. Про этот приют не знает вообще, думает, я трачу деньги на одежду и путешествия. Телефон на столе завибрировал. На экране – «Дядя Лёша». – Да, дядя. Нет, я не могу сейчас приехать. У меня важная встреча. Да, важнее корпоратива. Светлана видела, как напрягаются плечи Полины, как она говорит чуть тише, чем обычно. И вдруг решилась: – Может, пора рассказать ему? – Он не поймёт. – А ты попробуй. Покажи ему это место. Расскажи, что именно здесь тебе хорошо. Ведь ты его племянница – неужели ему безразлично, счастлива ты или нет? Полина долго молчала, глядя на спящего на подоконнике кота. – Знаешь, ты права. Хватит прятаться, – она помолчала ещё немного. – Но у меня к тебе просьба. Ты не могла бы быть здесь, когда я буду с ним разговаривать? В качестве поддержки. – Конечно. Но зачем? – Я боюсь, – призналась Полина почти шёпотом. – Боюсь его разочарования. Боюсь, что он скажет, что я трачу время впустую. Мне будет легче, если рядом будет тот, кто понимает. Светлана посмотрела на неё – на эту девушку, которая не боялась подобрать больную кошку в дождь, но боялась разговора с родным человеком. – Конечно буду. И знаешь что? Твой дядя не может не понять. Потому что то, что ты здесь создала – это тоже дело. Серьёзное. Просто другое. Полина порывисто обняла её: – Спасибо. На следующий день она позвонила дяде и попросила приехать – «есть важный разговор». Светлана приехала раньше и видела, как Полина нервно поправляет толстовку, смотрит на часы, переставляет миски. Когда во двор въехал чёрный внедорожник, Полина выпрямилась и пошла навстречу. Рощин-старший, крепкий мужчина лет пятидесяти с тяжёлым взглядом, остановился в дверях, медленно обводя взглядом помещение. Лицо было непроницаемым. – Значит, вот где ты пропадаешь, – сказал он. – Да, дядя. Это мой приют. Здесь живут кошки, которым больше некуда идти. Мы их лечим, выхаживаем и ищем им дом. – Мы? – Я и волонтёры. Дядя, я знаю, ты считаешь это несерьёзным. Но посмотри. Полина начала рассказывать – про каждого жильца, про систему передержки, про страницу в интернете с историями и фотографиями, про планы на будущий центр. Она говорила спокойно и точно, и Светлана видела, как постепенно меняется лицо Рощина-старшего. А потом произошло то, чего никто не ожидал. К ногам гостя неслышно подошёл старый одноглазый кот, серый, с обкусанным ухом и достоинством в каждом движении, и просто сел рядом. Не прижался, не замяукал. Просто сел, как будто так и надо. – Надо же, – пробормотал Рощин, медленно наклонившись. – Вылитый Серый. Мой кот из детства. – Серый? – Подобрал во втором классе на пустыре. Мать не хотела пускать. А он прожил у нас двенадцать лет. – Рощин аккуратно почесал кота за ухом. – Он меня и в армию провожал. Когда вернулся – уже не застал. Не дождался меня. Но я до сих пор помню. Он выпрямился и внимательно посмотрел на племянницу: – У тебя планы конкретные есть по развитию? – Да. Всё в таблицах. – Покажи. Через восемь месяцев на тихой улице на краю города открылся «Тёплый угол» – центр помощи бездомным кошкам и кошкам из неблагополучных условий. С отдельными блоками для карантина, реабилитации и социализации, с постоянным ветеринаром на полставки и командой волонтёров. На открытии Полина и её дядя стояли рядом у входа, оба в простых тёмных куртках с логотипом центра на груди. Без помпы, без ленточек. Просто открыли двери и запустили первых гостей. – Знаешь, – шепнула Светлана подруге чуть позже, когда суета немного улеглась, – а ведь ты всё-таки стала тем, кем он хотел тебя видеть. – В каком смысле? – Человеком дела. Просто в своём, настоящем деле. Полина улыбнулась, наблюдая, как её дядя, солидный нефтяник, привыкший к переговорам на миллиарды, стоит на корточках и разговаривает с одноглазым серым котом, которого они так и оставили в центре навсегда. – Наверное, – сказала она тихо. – Просто иногда нужно перестать прятаться. И тогда оказывается, что под чужими ожиданиями всё это время жило что-то своё. Настоящее. Надо только набраться смелости и позволить ему выйти. Она наклонилась погладить кота, который, как обычно, оказался рядом. – Правда, Серый? Кот прищурил единственный жёлтый глаз и, не торопясь, потёрся о её руку. __ Ирина Чижова