Поляк и московит. Кто больше выпьет
Что греха таить, любим мы выпить, и сейчас и в далёкие времена. Даже приводим в качестве оправдания слова князя Владимира: «Руси веселье питье, не можемъ безъ того быти». Иностранцы, побывавшие в России в XVI-XVII веках, достаточно красочно описывают наш порок. Англичанин Джильс Флетчер пишет: «Напиваться допьяна каждый день в неделю у них дело весьма обыкновенное»
Немец Адам Олеарий добавляет ряд подробностей: «Порок пьянство распространен в Русском народе одинаково во всех состояниях, между духовными и светскими, высшими и низшими сословиями, между мужчинами и женщинами, старыми и малыми, до такой степени, что если видишь по улицам там и сям пьяных, валяющихся в грязи, то не обращаешь на них и внимания, как на явление самое обычное».
Но! Но что интересно. Наши «заклятые друзья» по XVI-XVII векам поляки пишут совсем иное. Самуил Маскевич в своем « Дневнике» отмечает: «Москвитяне соблюдают великую трезвость, которой требуют строго и от вельмож и от народа».
Маскевичу вторит и Михалон Литвин: «Так как москвитяне воздерживаются от пьянства, то города их изобилуют прилежными в разных родах мастерами».
Матвей Меховский, автор «Трактата о двух Сарматиях» пишет: «У них нет вина и растительного масла. Во избежание пьянства, государь запрещает под страхом лишения жизни держать в домах мед или другие опьяняющие напитки, кроме двух-трех раз в году с разрешения государя». Меховский делает интересное дополнение, поясняя, почему московиты любят крепкие напитки: «Так, из овса они делают жгучую жидкость или спирт и пьют, чтобы спастись от озноба и холода: иначе от холода они замерзли бы».
Кажется очень странным, почему наши «заклятые друзья», в отличие от немцев и англичан, не пишут о повальном пьянстве московитов. Ответ дает Самюэль Коллинз, врач Алексея Михайловича: «Ибо Поляки пьют более Русских, а пьяные весьма беспокойны — тотчас поссорятся, передерутся и у редкого из них нет нескольких ран, полученных в пьяном буйстве».
О «пьяном буйстве» поляков рассказывает и Маскевич: «Случилось, что солдат, из роты Масховского, Блинский, стоя на карауле у одних ворот, выстрелил несколько раз пьяный в образ Пресвятой Богородицы, написанный в сих воротах на стене». Похмелье было жестким: «Ему отрубили обе руки; а самого сожгли на костре пред воротами».
Как пили поляки, рассказал француз Гийом де Боплан: «Чтобы увенчать дело, все пьют с таким ycepдиeм и столь много, что никто не остается свободным от действия вина, под конец все пьяны: и господа, и слуги, и музыканты, за исключением только тех, которые обязаны беречь серебряную посуду; эти последние напиваются настолько, что могут по возможности следить за тем, чтобы никто не вышел из дома, пока не собрано серебро теми, кто для этого поставлен. Однако, и эти официанты, не будучи воздержанными более других, часто бывают мало способны к выполнению своей обязанности, что бывает причиной, что в большинстве случаев после пира пропадает несколько серебряных вещей».
Так что, скорее всего соревнование по «зеленому змию» выиграли поляки. Но мы не в обиде.
М. Фомичев.
В истории Москвы есть удивительный персонаж, чьё имя прогремело на весь город в самый трагичный момент. Во время осады столицы ханом Тохтамышем в 1382 году обычный горожанин совершил то, что едва не изменило ход боя. Этим героем оказался москвич по имени Адам, чья профессия была связана с сукном. Тот самый «суконник» мог быть как богатым купцом, так и простым ремесленником, выделывающим ткани.
Но прославился Адам не торговлей, а меткой стрельбой из арбалета. Стоя у Фроловских ворот (ныне Спасская башня), он приметил среди штурмующих знатного татарского вельможу. Адам натянул самострел и пустил стрелу, которая пронзила сердце вражеского военачальника. Этот выстрел оказался роковым и мгновенным — знатный военачальник пал замертво прямо на глазах у своих.
Погибший был настолько важной фигурой, что его смерть стала настоящим горем для всего ордынского войска. По преданию, даже сам хан Тохтамыш сильно тужил о случившемся. Для осаждающих это стало шоком, едва не подорвавшим их боевой дух в решающий момент. Интересно, что в одном летописце XVII века его специализация «суконник» конкретизируется: «Некто купец Москвитин имянем Адам».
Ленин. Моментальная фотография
В первый и, вероятно, последний раз за всю мою жизнь я пошел к человеку с единственной целью - поглядеть на него: до этого я всегда в интересных знакомствах и встречах полагался на милость случая.
Дело, которое у меня было к самодержцу всероссийскому, не стоило ломаного гроша. Я тогда затеивал народную газету - не только беспартийную, но даже такую, в которой не было бы и намека на политику, внутреннюю и внешнюю. Горький в Петербурге сочувственно отнесся к моей мысли, но заранее предсказал неудачу. Каменев в Москве убеждал меня, для успеха дела, непременно ввести в газету полемику. "Вы можете хоть ругать нас", - сказал он весело. Но я подумал про себя: "Спасибо! Мы знаем, что в один прекрасный день эта непринужденная полемика может окончиться дискуссией на Лубянке, в здании ЧК", - и отказался от любезного совета.
Я и сам переставал верить в успех моего дикого предприятия, но воспользовался им как предлогом.
Свидание состоялось необыкновенно легко. Я позвонил по телефону секретарю Ленина, г-же Фотиевой, прося узнать, когда Владимир Ильич может принять меня. Она справилась и ответила: "Завтра товарищ Ленин будет ждать вас у себя в Кремле к девяти часам утра".
Надо было заручиться удостоверением личности от какой-нибудь организации. Мне его охотно дали в Комиссии по ликвидации армии Южного фронта. (Все это происходило в начале 1919 года.) С ним я и отправился утром в Кремль. За мной, как за лоцманским судном, увязался один молодой московский поэт. Он составил какой-то календарь для красноармейского солдата и в этом изданьице, между прочим, высказал замечательную сентенцию: "Красный воин не должен быть бабой". Жена Ленина, г-жа Крупская, обиделась за женский коллектив и в "Московской правде" отчитала поэта. "У автора старорежимные представления о женщинах. Те женщины, которых выдвинула в первые красные ряды великая русская революция, ничем не уступают ее самым смелым и пламенным борцам-мужчинам". Поэт испугался и шел оправдываться. Для этого он держал под мышкой целую стопку каких-то прежних брошюрок.
В проходе башни Кутафьи мы предъявили наши бумаги солдатскому караулу. Здесь нам сказали, что тов. Ленин живет в комендантском крыле, и указали вход в канцелярию. Оттуда по каменной, грязной, пахнувшей кошками лестнице мы поднялись на третий этаж в приемную - жалкую, пустую, полутемную, с непромытыми окнами, с деревянными скамейками по стенам, с единственным хромым столом в углу. Из большой двери, обитой черной рваной клеенкой, показалась барышня - бледнолицая, с блекло-голубыми глазами, спросила фамилию и скрылась. Надо сказать, нигде нас не обыскивали.
Ждали мы недолго, минуты три. Та же клеенчатая Дверь слегка приоткрылась, и из нее наполовину высунулся рослый серьезный человек в поношенном пиджаке поверх черной косоворотки. Лицо у него было какого-то жесткого, желтого, дубового вида, черные, круглые, упорные глаза без ресниц, маленькие черные усы, холодное, враждебное и лениво-уверенное спокойствие в фигуре и движениях.
Подобного вида внушительных мужчин можно было видеть в качестве ночных швейцаров в самых подозрительных гостиницах на окраинах Киева, Одессы или Варшавы.
Идите, - сказал он и пропустил нас по очереди, оставляя между собой и дверью такую узкую щель, что я поневоле прикоснулся к нему. Мне кажется, будь у меня в эту минуту с собой револьвер, он сам собою, повинуясь магнитной силе этих черных глаз, выскочил бы из кармана.
В эту дверь, налево.
Просторный и такой же мрачный и пустой, как передняя, в темных обоях кабинет. Три черных кожаных кресла и огромный письменный стол, на котором соблюден чрезвычайный порядок. Из-за стола подымается Ленин и делает навстречу несколько шагов. У него странная походка: он так переваливается с боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие, прирожденные всадники. В то же время во всех его движениях есть что-то "облическое", что-то крабье. Но эта наружная неуклюжесть не неприятна: такая же согласованная, ловкая неуклюжесть чувствуется в движениях некоторых зверей, например медведей и слонов. Он маленького роста, широкоплеч и сухощав. На нем скромный темно-синий костюм, очень опрятный, но не щегольской; белый отложной мягкий воротничок, темный, узкий, длинный галстух. И весь он сразу производит впечатление телесной чистоты, свежести и, по-видимому, замечательного равновесия в сне и аппетите.
Он указывает на кресло, просит садиться, спрашивает, в чем дело. Разговор наш очень краток. Я говорю, что мне известно, как ему дорого время, и поэтому не буду утруждать его чтением проспекта будущей газеты; он сам пробежит его на досуге и скажет свое мнение. Но он все-таки наскоро перебрасывает листки рукописи, низко склоняясь к ним головой. Спрашивает - какой я фракции. Никакой, начинаю дело по личному почину.
- Так! - говорит он и отодвигает листки. - Я увижусь с Каменевым и переговорю с ним.
Все это занимает минуты три-четыре. Но тут вступает поэт, который давно уже нетерпеливо двигал ногами под креслом. Я очень доволен тем, что остался в роли наблюдателя, и приглядываюсь, не давая этого чувствовать.
Ни отталкивающего, ни величественного, ни глубокомысленного нет в наружности Ленина. Есть скуластость и разрез глаз вверх, но эти черточки не слишком монгольские; таких лиц очень много среди "русских американцев", расторопных выходцев из Любимовского уезда Ярославской губернии. Купол черепа обширен и высок, но далеко не так преувеличенно, как это выходит в фотографических ракурсах. Впрочем, на фотографиях удаются правдоподобно только английские министры, опереточные дивы и лошади.
Ленин совсем лыс. Но остатки волос на висках, а также борода и усы до сих пор свидетельствуют, что в молодости он был отчаянно, огненно, красно-рыж. Об этом же говорят пурпурные родинки на его щеках, твердых, совсем молодых и таких румяных, как будто бы они только что вымыты холодной водой и крепко-накрепко вытерты. Какое великолепное здоровье!
Разговаривая, он делает близко к лицу короткие, тыкающие жесты. Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражения их мне так и не удалось поймать. Но на глаза его я засмотрелся. Другие такие глаза я увидел лишь один раз, гораздо позднее.
От природы они узки; кроме того, у Ленина есть привычка щуриться, должно быть, вследствие скрываемой близорукости, и это, вместе с быстрыми взглядами исподлобья, придает им выражение минутной раскосости и, пожалуй, хитрости. Но не эта особенность меня поразила в них, а цвет их райков. Подыскивая сравнение к этому густо и ярко-оранжевому цвету, я раньше останавливался на зрелой ягоде шиповника. Но это сравнение не удовлетворяет меня. Лишь прошлым летом в парижском Зоологическом саду, увидев золото-красные глаза обезьяны-лемура, я сказал себе Удовлетворенно: "Вот, наконец-то я нашел цвет ленинских глаз!" Разница оказывалась только в том, что у лемура зрачки большие, беспокойные, а у Ленина они - точно проколы, сделанные тоненькой иголкой, и из них точно выскакивают синие искры.
Голос у него приятный, слишком мужественный для маленького роста и с тем сдержанным запасом силы, который неоценим для трибуны. Реплики в разговоре всегда носят иронический, снисходительный, пренебрежительный оттенок - давняя привычка, приобретенная в бесчисленных словесных битвах. "Все, что ты скажешь, я заранее знаю и легко опровергну, как здание, возведенное из песка ребенком". Но это только манера, за нею полнейшее спокойствие, равнодушие ко всякой личности.
Вот, кажется, и все. Самого главного, конечно, не скажешь; это всегда так же трудно, как описывать словами пейзаж, мелодию, запах. Я боялся, что мой поэт никогда не кончит говорить, и поэтому встал и откланялся. Поэту пришлось последовать моему примеру. Мрачный детина опять выпустил нас в щелочку. Тут я заметил, что у него через весь лоб, вплоть до конца правой скулы, идет косой багровый рубец, отчего нижнее веко правого глаза кажется вывороченным. Я подумал: "Этот по одному знаку может, как волкодав, кинуться человеку на грудь и зубами перегрызть горло".
Ночью, уже в постели, без огня, я опять обратился памятью к Ленину, с необычайной ясностью вызвал его образ и... испугался. Мне показалось, что на мгновение я как будто бы вошел в него, почувствовал себя им.
"В сущности, - подумал я, - этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же - нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И при том - подумайте! - камень, в силу какого-то волшебства - мыслящий!. Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая - уничтожаю.
1921
Александр Куприн (1870 — 1938)
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
НЕ ИЩИТЕ ЗДЕСЬ ТАЙН, ВЫ ИХ НЕ НАЙДЕТЕ!
В группе публикуются научные, научно-популярные и собственные материалы участников о современном состоянии и открытиях в области истории, археологии, исторической лингвистики, палеонтологии и антропологии. Кроме того одна из задач группы - разоблачение лженауки в области истории.
Вниманию комментаторов тем: при изложении своей позиции в комментариях Вы обязаны подтверждать ее ссылками на соответствующие источники или научную литературу. Ссылки на абстрактный "здравый смысл" или "потому, что химию изобрели позже" - не принимаются.
СВОИ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРИСТРАСТИЯ ОСТАВЛЯЙТЕ ЗА ПОРОГОМ ЛЮБЫЕ ПОПЫТКИ ПРОДВИЖЕНИЯ СЮДА ПОЛИТИКИ ПРЕСЕКАЮТСЯ СРАЗУ И НАВСЕГДА!
- Москва
Скрыть информацию
Правая колонка