Ребенок угасал после страшной аварии.

Хирурга нигде не было. Секунды таяли. И тут вперёд шагнул… уборщик со шваброй. «Я смогу». Через мгновение все замерли от того, что было дальше
Ночная мгла накрыла город Лисоврат густой, непроглядной пеленой. Древний, вымощенный булыжником тракт, ведущий к собору Святого Луки, был пустынен. Лишь старый фонарь раскачивался на ветру, отбрасывая пляшущие тени на мокрые стены. В этом районе, где старинные особняки ютились бок о бок с покосившимися лачугами, жизнь замирала с последним ударом колокола. Никто не ожидал, что именно в эту беззвёздную ночь в ворота больницы имени Григория Добросердова постучится судьба с ледяным, беспощадным лицом.
В приёмном покое, пропитанном запахом карболки и воска, дежурила старшая сестра милосердия Маргарита Леонидовна Званцева. Женщина с серебряными нитями в волосах и глазами, видевшими слишком много горя за тридцать лет службы. Она перебирала четки, поглядывая на часы. Её помощница, юная фельдшерица Ксения Ларина, дремала, положив голову на регистрационный журнал. Тишина была обманчивой, как затишье перед бурей. Маргарита Леонидовна чувствовала это, но не могла объяснить. Какая-то глухая тревога сжимала сердце.
Без четверти три дверь не открылась — она рухнула. С грохотом, расколовшим ночную тишину, в холл ввалились двое мужчин. Они не были санитарами. Один, огромный, с лицом, изрезанным шрамами, держал на весу самодельные носилки, сбитые из горбыля. Второй, низкорослый и вертлявый, прижимал к груди промасленный сверток. На носилках лежал мальчик. Ему было не больше двенадцати. Его лицо, перемазанное сажей и глиной, было искажено гримасой недетской муки. Он не стонал. Он молчал, и это было страшнее любого крика.
— Помогите! — голос громилы грохотал под сводами. — Шахта обвалилась! Его придавило!
Маргарита Леонидовна мгновенно преобразилась. Сонливость слетела с неё, как шелуха. Она резко встала, опрокинув стул.
— На каталку! Ксения, буди доктора Мирославского, живо!
Но фельдшерица Ксения застыла, глядя на мальчика расширенными от ужаса глазами. Из-под грязного тряпья, которым был укутан ребенок, на чистый кафельный пол падали тяжелые, темные капли. Маргарита Леонидовна привычным движением откинула ткань и едва не вскрикнула. Левая нога мальчика ниже колена была размозжена в кровавую кашу. Осколки берцовой кости торчали наружу, переплетаясь с ошметками мышц и обрывками штанины. Жгут, наложенный неумелой рукой, был затянут слишком слабо, и кровь продолжала сочиться толчками.
— Мы нашли его в отвале, — затараторил низкорослый. — Породу брали у Старой штольни, а там крепь гнилая… Его Петькой звать. Петр Орлов. Сын машиниста.
— Где врач?! — рявкнула Званцева, чувствуя, как внутри поднимается волна холодного бешенства. Она знала правила. Такого пациента нельзя трогать без хирурга. Но хирурга не было.
В этот момент в коридоре показалась фигура. Это был пожилой мужчина в просторной серой робе кочегара, с лицом, изборожденным морщинами, и тяжелыми, натруженными руками. В одной руке он держал кочергу, в другой — ведро с углем. Его звали Ефим Савельевич Платонов. Он работал в котельной больницы последние несколько лет. Человек-невидимка. Тень, скользящая по подвальным переходам. Никто толком не знал, откуда он взялся и чем живет. Говорили, что он из ссыльных, но дальше пересудов дело не шло.
Ксения, выбегая из кабинета, налетела на него, чуть не опрокинув ведро.
— Доктор Мирославский! — закричала она, пытаясь обогнуть кочегара. — Он уехал полчаса назад! К городничему! У того приступ подагры!
Земля ушла из-под ног Маргариты Леонидовны. Ближайший хирург, живший за три версты в слободе Заречной, был бы здесь не раньше, чем через час. Даже если послать экипаж. Час в такой ситуации — это вечность. Это смерть.
Именно в этот миг Ефим Савельевич поставил ведро на пол и....продолжение...