На курорте «светская львица» потребовала убрать «простолюдинку» из бассейна.

Простолюдинка не ушла
– Уберите её отсюда.
Я даже не сразу поняла, что это обо мне. Лежала на шезлонге у бассейна, читала книжку. Солнце грело плечи. Первый день отпуска.
– Вы слышите? Я говорю – уберите эту женщину. Она мне вид портит.
Я опустила книгу. Передо мной стояла дама в огромных солнечных очках с золотым логотипом. Ярко-красные ногти, длинные, как когти. Парео из какого-то журнала. За ней – молодой администратор Виталий. Бледный.
– Регина Альбертовна, все шезлонги общие, я не могу–
– Можете. Я плачу двадцать пять тысяч за ночь. Двадцать пять. Тысяч. А она?
Виталий посмотрел на меня. Мне стало неловко – не за себя. За него.
Я медсестра. Тридцать лет стажа. Два года как на пенсии по выслуге. Дочь Жанна копила на эту путёвку полгода. Сто двадцать тысяч рублей. Десять дней на побережье. Первый нормальный отпуск за три года.
– Я никуда не пойду, – сказала я.
Спокойно. Не громко. Просто факт.
Регина Альбертовна сняла очки. Глаза у неё были светлые, прозрачные. И злые.
– Ну-ну, – сказала она. – Посмотрим.
И ушла. Парео развевалось, как флаг.
Виталий выдохнул.
– Извините. Она тут третий день. Жена Бурцева. Сеть автомоек.
– Я поняла, – сказала я.
Он ушёл. Я снова открыла книгу. Но строчки расплывались.
Браслет на запястье – тонкий, серебряный, дочкин подарок – чуть съехал. Я его поправила. Жанна надела мне его перед поездом: «Мам, отдыхай. Ты заслужила».
Сто двадцать тысяч. Полгода.
Я никуда не уйду.
На следующее утро я спустилась к бассейну в восемь. Специально пораньше – хотела поплавать в тишине.
Мой шезлонг стоял не там, где вчера. Кто-то перетащил его к забору, за кусты, в тень. Рядом – ни одного лежака. Как в ссылке.
Полотенце моё лежало на нём, аккуратно сложенное. Значит, не перепутали.
Я пошла к стойке. Виталия на смене не было – стояла девушка, Алина.
– Извините, мой шезлонг переставили.
– Да, это по просьбе гостьи из люкса, – Алина не поднимала глаз. – Она попросила обеспечить ей приватную зону.
– Приватную зону – это весь бассейн?
– Мне очень жаль.
Мне тоже было жаль. Но не себя.
Я постояла. Посмотрела на свой шезлонг у забора. Как будто отправили в угол. За что? За купальник не того бренда?
Нет.
Я взяла шезлонг. Сама. Он был тяжёлый, деревянный, килограммов пятнадцать. Тащила его через всю площадку. Ножки скрежетали по плитке. Мужчина в шортах привстал с лежака – хотел помочь. Я покачала головой. Сама.
Двенадцать метров от забора до бассейна. Ладони горели. Но я дотащила.
Поставила на прежнее место. У воды. Рядом с лестницей. Ровно туда, где он стоял вчера.
Вытерла руки о полотенце. Села. Открыла книгу.
Через двадцать минут пришла Регина Альбертовна. В новом купальнике. За ней – муж. Тихий мужчина с усталым лицом. Артур. Я его видела вчера в ресторане – он сидел молча, пока жена рассказывала официанту, как правильно подавать вино.
– Она опять здесь, – сказала Регина мужу.
Артур посмотрел на меня. Пожал плечами.
– Рина, шезлонгов двадцать штук. Садись на любой.
– Я не хочу на любой. Я хочу, чтобы здесь было прилично.
Она сказала это громко. Две женщины на соседних лежаках обернулись. Одна – пожилая, в панамке – сочувственно посмотрела на меня.
Регина подозвала Алину. Та подбежала.
– Переставьте.
– Регина Альбертовна, гостья сама вернула шезлонг. Мы не имеем права.
– Вы имеете право делать то, что я говорю. Или мне позвонить вашему директору? Мы с ним ужинали на прошлой неделе.
Алина замерла. Я видела, как у неё дрожит подбородок. Двадцать лет, может, двадцать один. Первая работа. Сезон.
– Не надо никуда звонить, – сказала я. – И переставлять не надо. Я здесь. И останусь здесь.
Регина повернулась ко мне. Медленно.
– Вы кто вообще?
– Отдыхающая.
– Отдыхающая, – она усмехнулась. – Купальник у вас знаете какого года? Я такие в девяносто восьмом видела.
Да. Купальник был старый. Но чистый. И на мне сидел нормально.
– А на руке что? – она кивнула на браслет. – Серебро?
– Подарок дочери.
– Боже мой. Серебро.
Артур тронул её за локоть.
– Рина, хватит.
Она дёрнула руку.
– Не трогай меня. Ты вообще молчи.
Он замолчал. Привычно. Как человек, который молчит давно.
Я сидела и считала. Второй день. Второй конфликт. За что? За то, что лежу у бассейна. У бассейна, за который заплачено. Сто двадцать тысяч. Дочкины деньги.
Регина ушла на дальний край площадки. Демонстративно. Бросила сумку на шезлонг. Артур сел рядом. Молча.
Женщина в панамке наклонилась ко мне.
– Не обращайте внимания. Она тут всех достала.
Я кивнула. Но внутри было мерзко. Не страшно. Именно мерзко. Как после смены, когда родственники пациента кричат: «Вы обязаны!» А ты двенадцать часов на ногах и обязана только не упасть.
Тридцать лет таких смен. Тридцать лет таких криков.
Я думала – на отдыхе будет иначе.
Третий день. Ресторан. Обед.
Я сидела у окна. Салат, рыба, компот. Всё включено – я выбрала то, что хотела. Спокойно.
Регина вошла в зал. Увидела меня. И – я это видела чётко – изменила маршрут. Шла к дальнему столу, но развернулась. Подошла к соседнему с моим.
За ним сидели две женщины. Подруги, лет пятидесяти. Приехали из Самары – я с ними утром разговаривала.
– Девочки, – Регина села к ним без приглашения. – Вы тоже в стандартных номерах?
– Да, – одна из них улыбнулась. – А что?
– Нет, просто интересно. Тут ведь все категории вместе отдыхают. И люкс, и, – она посмотрела на меня, – и эконом. Вы не находите, что это неправильно?
– В смысле? – вторая перестала жевать.
– Ну вот я плачу двадцать пять тысяч в сутки. За десять дней – двести пятьдесят тысяч. А некоторые – в разы меньше. И мы пользуемся одним бассейном, одним рестораном, одним пляжем. Это справедливо?
Она говорила это для меня. Не для них.
– Вот эта женщина, – Регина кивнула в мою сторону, – второй день занимает лучший шезлонг. Второй день. Я просила администрацию – бесполезно. Потому что «все равны». Все равны! Смешно, правда?
Самарские женщины молчали. Одна опустила глаза в тарелку.
– У неё купальник из прошлого века и серебряный браслет. А она лежит на моём месте. Как вы думаете – это нормально?
Вилка в моей руке звякнула о тарелку. Я не бросала – просто пальцы разжались сами.
Четвёртый раз за три дня. Шезлонг. Перестановка. Купальник. И вот теперь – при людях. При чужих людях.
Я встала. Взяла салфетку. Промокнула губы. Положила салфетку на стол.
– Регина Альбертовна, – сказала я. – Вы правы. Я медсестра на пенсии. Тридцать лет в районной больнице. Зарплата – вы не захотите знать. На этот отпуск дочь копила полгода. Полгода. Она работает бухгалтером и откладывала с каждой зарплаты. Сто двадцать тысяч рублей. Для неё это много.
Регина открыла рот. Я не дала ей вставить.
– Мой купальник – да, старый. Три года. Но он чистый. И я в нём плаваю, а не фотографируюсь. Браслет – серебряный. Дочь подарила на день рождения. Мне он дороже ваших очков.
– Послушайте, – начала Регина.
Я опустила книгу. Посмотрела на неё. На золотой логотип. На когти. На парео, которое явно стоило как полгода моей пенсии.
– Регина Альбертовна, – сказала я. – Давайте договоримся как взрослые люди. Вы не уйдёте. Я не уйду. Администрация будет делать вид, что решает проблему. В итоге все останутся при своих, но испортят друг другу кровь. Вам это надо?
Она опешила. Не привыкла к такому тону.
– Мне надо, чтобы здесь было прилично, – сказала она.
– А мне надо, чтобы меня оставили в покое. Я приехала отдыхать. Сто двадцать тысяч рублей. Дочь копила полгода. Я хочу лежать и читать. Вы хотите лежать и чтобы никто не портил вам вид. Предложение: я лежу и не смотрю на вас, вы лежите и не смотрите на меня. Идёт?
Она помолчала.
– Вы наглая.
– Нет, – сказала я. – Я уставшая. Это разные вещи.
Она развернулась и ушла. Не потому, что согласилась. Просто не нашла, что ответить.
На следующее утро мой шезлонг стоял на том же месте. Никто его не трогал. Виталий встретил меня у входа и шёпотом сказал:
– Я сказал директору, что если он ещё раз прикажет переставлять чужой шезлонг, я напишу заявление. Он испугался.
– Молодец, – сказала я. – Хотите яблоко?
– Хочу.
Я дала ему яблоко. Своё, из номера. Он ушёл. Я легла. Открыла книгу.
В десять пришла Регина. Остановилась. Посмотрела на меня. Села на свой шезлонг — через три места от моего. Достала телефон. Надела наушники.
Тишина. Я читала. Она смотрела в экран. Никто никого не трогал.
Через час я встала, чтобы поплавать. Зашла в воду по пояс. Поплыла брассом. Медленно, как умею.
Когда вышла, на моём шезлонге сидел Артур. Рядом стояла Регина. Оба смотрели на меня.
– Что? – спросила я.
– Вы плаваете, – сказал Артур. Как будто сделал открытие.
– Да. Умею. А что?
– Регина не умеет, – сказал он.
– Артур, заткнись, – сказала Регина.
Я вытерлась полотенцем. Села на шезлонг.
–
Не умеете – научитесь. Вода тёплая. Я могу показать.
– Не надо, – сказала Регина.
– Как хотите.
Я снова открыла книгу. Артур посмотрел на жену. Та отвернулась.
В обед я достала бутерброд. С сыром. Регина смотрела.
– Вы всё время едите у бассейна? – спросила она брезгливо.
– А вы всё время следите за мной? – спросила я. – Мы же договорились не смотреть друг на друга.
Она замолчала. Но смотрела. Я чувствовала взгляд.
На четвёртый день я пришла без книги. Закончилась. Лежала, смотрела в небо.
Регина подошла.
– Что, читать нечего?
– Закончила.
Она помолчала. Потом протянула мне журнал. Глянцевый, тяжёлый.
– Возьмите. Там интересно.
Я взяла. Пролистала. Картинки дорогих сумок, рецепты салатов из авокадо, интервью с женой депутата.
– Спасибо, – сказала я. – Но это не моё.
– А что ваше?
– Детективы. Про убийства.
Она забрала журнал. Ушла. Через час вернулась с бумажной книгой. Потасканной, с загнутыми углами.
– Вот. Читайте. Там убивают всех подряд.
Я посмотрела на обложку. Ага, Агата Кристи. «Убийство в Восточном экспрессе».
– Классика, – сказала я.
– Вы читали?
– Сто раз.
– Тогда не надо.
Она хотела забрать, но я не отдала.
– Сто первый раз тоже интересно. Спасибо.
Она села на свой шезлонг. Я открыла книгу. Тишина. Только страницы шелестели.
Виталий проходил мимо, увидел нас и замер. Потом улыбнулся и пошёл дальше.
На пятый день шёл дождь. Тропический, внезапный. Все побежали с бассейна. Я осталась. Сидела под зонтом. Читала.
Прибежал Виталий.
– Вы чего? Дождь!
– Я в Крыму живу. Там тоже дожди бывают. Не растаю.
Через минуту прибежала Регина. Не под зонт – просто встала под козырьком у стойки. Мокрая, злая.
– Вы издеваетесь? – крикнула она через бассейн. – Почему вы не бежите?
– Потому что мне некуда бежать, – сказала я. – У меня отпуск.
Она посмотрела на меня. Потом села прямо на мокрую плитку. Под козырьком. Сняла очки. Провела рукой по лицу.
– Я тоже хочу, чтобы мне было некуда бежать, – сказала она тихо. – Но у меня бизнес, муж-тряпка, кредиты, персонал, который ворует. И мать умерла, а я не приехала.
Она замолчала. Дождь стихал.
– Идите сюда, – сказала я. – Под зонт. Места много.
Она встала. Подошла. Села на соседний шезлонг. Мокрая, замёрзшая, без макияжа.
– Вы странная, – сказала она.
– Вы тоже, – сказала я. – Но я хотя бы не выгоняю людей из бассейна.
– Я больше не буду, – сказала она.
– Я знаю, – сказала я.
Дождь кончился. Выглянуло солнце. Мы сидели рядом. Две мокрые женщины. Одна – в старом купальнике и серебряном браслете. Вторая – в дорогом, но мокром парео.
Виталий принёс два полотенца. Мы вытерлись.
– Пойдёмте плавать, – сказала Регина.
– Вы же не умеете.
– Научите.
Я встала. Вошла в воду. Она за мной.
– Не отпускайте, – сказала она.
– Не отпущу, – сказала я.
Она училась держаться на воде два часа. Я замёрзла, но не показала. Когда вышли, она сказала:
– Спасибо.
– Не за что, – сказала я. – Медсёстрам спасибо не говорят.
Она кивнула.
В последний день мы обменялись номерами. Я дала ей свой – домашний, городской. Она дала свой – мобильный, с московским кодом.
– Позвоните, если что, – сказала она.
– Если что – позвоню, – сказала я. – Если мне понадобится помыть машину бесплатно.
Она засмеялась. Артур за её спиной показал большой палец.
– До свидания, – сказала Регина.
– До свидания, – сказала я.
Я села в такси. Браслет блестел на солнце. Серебряный. Подарок дочери. В сумке лежала Агата Кристи – «Убийство в Восточном экспрессе». Сто двадцать тысяч рублей. Полгода.
И это был лучший отпуск в моей жизни. Не потому, что он был лёгким. А потому, что я никуда не ушла.