Я купила бомжу пирожок на вокзале — а через неделю он сидел у моей двери в свитере моего сына

— Эй, ты куда? Стоять!
Продавщица в закусочной подняла голос так, будто у неё не витрина с пирожками, а граница на замке.
Мужик у двери дёрнулся, будто его окликнули по имени. Низко втянул голову в плечи, ладони спрятал в рукава куртки — тонкой, явно не по сезону.
— Я… я только чай… и булочку… — выдохнул он, не поднимая глаз. — Деньги есть… немного…
— Да какие у тебя деньги, Сань? — фыркнула продавщица. — Ты мне прошлую «немного» до сих пор не донёс. И людей пугаешь. Вот сейчас зайдёт нормальный пассажир — и развернётся.
Я бы, наверное, прошла мимо. Честно. Потому что когда у тебя внутри пусто, ты стараешься не цепляться за чужое. Так проще: не слушать, не смотреть, не думать.
Но в тот момент он поднял глаза — на секунду. И в этих глазах было не «дай». Не наглость. Даже не жалость к себе. Там была какая-то усталая покорность, как у ребёнка, которого заранее отчитали за то, что он вообще пришёл.
И я услышала свой голос — странный, чужой, будто не мой:
— Ларис, да дай ты ему. Он же просит по-человечески. Пирожок пусть возьмёт.
Продавщица повернула ко мне лицо, и на нём было всё сразу: и раздражение, и привычка к таким «пожалейкам», и скрытая усталость.
— Зинаида Ивановна, вы опять… — начала она.
— Опять, — коротко сказала я. — Запиши на меня. Если не донесёт — я и донесу.
Мужик у двери судорожно закивал. Потом полез в карман, высыпал на ладонь мелочь — грязную, тёплую. Пересчитывал так старательно, будто сдавал экзамен.
Не хватало совсем чуть-чуть.
Лариса вздохнула, сунула ему пирожок:
— Ладно. В следующий раз без цирка. И стой у двери, понял? Чтобы людей не пугать своим видом.
Он взял пирожок осторожно, двумя пальцами, как что-то хрупкое. И тут я вдруг сама не поняла, зачем, протянула ему второй — тот, который купила себе.
— Держи. Горячий ещё.
Он будто не поверил.
— Спасибо… — прошептал он. — Спасибо вам… Я… я верну.
— Не надо мне ничего возвращать, — сказала я. — Ешь.
Он поклонился. Не театрально — по-настоящему. И вышел, пятясь, как будто боялся повернуться спиной: вдруг передумают.
Я осталась у стойки, и Лариса швырнула мне стакан чая.
— Вам бы кота завести, Зинаида Ивановна. Тот хоть мурчит в ответ, — буркнула она. — А этот… Санька он. Прилип к автостанции. С весны тут. То дворнику помогает, то просто сидит. Не буянит, да. Но толку…
Я взяла чай и кивнула, будто слушала её про погоду. А сама смотрела в окно на серый вокзальный двор, на скамейки, на людей с сумками. И почему-то думала не про этого Саню.
Я думала про Костю.
Про то, что в нашей квартире до сих пор стоит его кружка — не потому что «память», а потому что у меня рука не поднимается убрать её в шкаф.
Про то, что я до сих пор ловлю себя на мысли: «Надо Косте позвонить». И тут же вспоминаю — звонить некому.
Полгода прошло. Полгода — вроде бы не вечность. Но время умеет делать гадкое: снаружи ты уже «ничего», а внутри всё так же режет, как в первый день.
Я вышла из закусочной и пошла домой. Жила я в первом доме от автостанции — панельная пятиэтажка, двор-колодец, детская площадка, лавочки у подъездов. У меня под окном стояла моя лавочка — не потому что «моя», конечно. Просто там всегда сидела я.
Раньше. Когда Костя был жив.... читать полностью