Шутки над новичками не всегда были безобидными, в них соль
и грубоватость — мужской коллектив принимал подобный юмор.
Могли заснувшего на лавке подростка-рассыльного привязать,
а затем закричать над ухом, он вскакивал и валился на пол вместе
с лавкой; могли послать подростка «принести в шапке медного
кружала» и когда он подходил к указанному лицу с просьбой дать
«кружала» и подставлял шапку, тот хватал новичка за волосы
и начинал кружить; или подросток, пока идет наладка, заснет
где-нибудь, а его измажут: «Бывало, какая поломка... пока исправ
ляют, какой-нибудь ленивый паренек ткнется куда и спит. Его
сажей измажут, потом разбудят: «Айда, иди работать, пустили
прокатку». Все на него смотрят, смеются: измазан сажей, значит,
ленивый».
Без особых осложнений протекал процесс вхождения новичка
в рабочий коллектив, пожалуй, в одном только случае, когда сын
становился учеником, подручным, помощником отца, который
выступал в роли наставника. Отец облегчал адаптацию своего
сына в рабочем коллективе. Во всех остальных случаях этот
процесс, очевидно, не был гладким и быстрым.
Производство для едва умеющего читать и писать или совсем
неграмотного подростка было очень сложным, мудреным. Коллек
тив, осуществляя не только производственную, но и воспитатель
ную функции, которые фактически переплетались, прибегал к раз
личным формам воздействия на молодого рабочего, в том числе
и к обычаю шутить над ним, иронизировать в его адрес. Обычай
предоставлял право шутить над новичками всем, без исключения,
рабочим, и некоторые из них, лишенные чувства меры, перегибали
палку и доводили подростков до слез. Иными словами, имело мес
то обычное зубоскальство, которое вряд ли способствовало форми
рованию у новичка положительного эмоционального настроя, рас
положенности к труду, желания скорее освоить профессию и т. п.
Но в целом позитивность обычая не вызывает сомнения. Шутка
учила, шуткой учили. На ту или иную тему достаточно было пошу
тить только один раз. После одного, пусть даже грубоватого,
розыгрыша подросток уже знал, что такое компрессия, или шабер,
или станина, или наждак, побежалый цвет, зубило, вагонная тарел
ка, протирка «на стекло» и т. п. Обычай помогал знакомить мало
грамотного подростка с довольно сложным заводским хозяйством,
через розыгрыш приобретались практические знания, необходимые
для трудовой деятельности. Кроме того, даже грубоватые шутки
учили подростка быть собранным, сообразительным, они вводили
его в нравственную атмосферу рабочего коллектива, который
не терпел инертных, туповатых, ленивых, безынициативных. Розыг
рыши, шутки помогали узнать новичка, но и он через те же шутки
постигал этику отношений мужского коллектива, где своя особая
доверительность, веселый дух товарищества, скрытая или явная
соревновательность и т. п. Поэтому даже родители, особенно отцы,
давали наставления типа «не лови мух», «не раскрывай хлебало»,
когда подростки начинали жаловаться дома на слишком занозис
тых заводских шутников.
В заключение отметим, что шутки над молодыми рабочими
не отличались большим разнообразием. Строились они на логичес-
ком несоответствии слова и дела, оксюмороне и каламбурном
обыгрывании значений однокореиных слов — приведенные выше
примеры представляют все типы шуток и розыгрышей.
§ 2. Обычай публичного осмеяния заводской администрации
как форма социального протеста рабочих
в конце XIX — начале XX века
Формы социального протеста рабочих были самые разные. Одни
из них отвергались социал-демократическими организациями, дру
гие осуществлялись при их непосредственном руководстве, третьи
возникали внезапно, стихийно, были насыщены непредсказуемыми
движениями рабочей массы, но и в этом случае большевики стре
мились придать выступлению рабочих значимую идейно-социаль
ную направленность. К числу таких стихийных форм протеста
относится публичное осмеяние заводской администрации. Это
осмеяние, хотя и принимало в каждом отдельном случае свой коло
рит, в целом имело достаточную структурно-композиционную
устойчивость и выраженную связь с традициями народной смехо-
вой культуры.
Уральские рабочие уже во второй половине XIX века, предъ
являя администрации экономические требования, одновременно
настаивали на удалении некоторых администраторов. Например,
в Представлении главного начальника горных заводов Уральского
хребта министру финансов о волнениях на Катаевских заводах
от 17 июня 1861 года говорится, что углежоги потребовали не толь
ко повышения платы, но и смены приказчиков В. Киселева
и Е. Бисярина. В начале XX века на уральских заводах продол
жали оставаться тяжелыми условия труда, самые низкие в стране
заработки, и, кроме того, рабочие часто оказывались в унизитель
ном положении — заводские администраторы сознательно попира
ли их человеческое достоинство. Об этом рабочие постоянно писали
на страницах подпольных газет и листовок и требовали увольнения
конкретных мастеров, штейгеров, управителей, инженеров и т. п..
Поскольку эти справедливые требования не удовлетворялись, рабо
чие переходили к доступным им действиям.
20 сентября 1905 г. рабочие Мотовилихи выбросили за ворота
завода инженера Сеппайна. По этому случаю была выпущена лис-
товка, в которой говорилось не только о «дерзости и занозистости»
Сеппайна, но и его постоянном стремлении унизить человеческое
достоинство рабочих: «Можно подумать, что высокомерный инжене-
рик задался целью доказать рабочим, что они не люди, а рабочая
скотина. Он, как добрая ищейка, по пятам преследовал рабочих:
даже кружка чая, выпитая рабочим в казенное время, вызывала
бешеную брань и летела через головы рабочих. И вот случилось
то, что должно было случиться: Сеппайна вывели из завода и сде
лали это в самой исключительной форме. Все это произошло сти
хийно». Подробности сообщал своему начальству помощник
пермского уездного исправника: рабочие снарядного цеха «наки
нулись на своего управителя горного инженера Сеппайна, начали
скопом выводить его из цеха; выпроваживая, надели на него лапти
и до вывода за стены завода в лицо бросали грязью...»
В следующей листовке рабочие сообщали всему городу, что
Сеппайна «вывели из завода, так как другого средства избавиться
от него не оставалось», и «точно так же разделались с двумя
мастерами».
В России издавна существовала поговорка «обуть в лапти» или
«переодеть из сапог в лапти», что означало, по Далю,— поставить
еще в худшее положение. В таком значении эта поговорка употреб
лялась на горнозаводском Урале. Так, считая, что рабочие слиш
ком мало работают и много получают, управитель Серебрянского
завода в первый же год своей службы публично заявил, что он
«всех мерзавцев — серебрянских рабочих в лапти обует». Через
некоторое время рабочие, доведенные до отчаяния низкими зара
ботками, «пытались самого управителя «обуть в лапти»: толпа
рабочих около 120 человек «пришла к конторе и потребовала
управителя, который, видимо, догадавшись в чем дело, не вышел,
а послал вместо себя для переговоров подчиненного. Несмотря
на многократные требования, управитель побоялся показаться
рабочим». В этом случае «обуть в лапти» — групповое действие,
наполненное социальным содержанием: через осмеяние рабочие
срамят неугодного им начальника.
Правда, в приведенных примерах с инженером Сеппайном,
двумя безымянными мотовилихинскими мастерами и серебрян-
ским управителем комизм ситуации несколько редуцирован. Но
можно дать более наглядный пример. В 1905 году на одной
из Кизеловских копей горнорабочие «обули в лапти управителя
Шил ков а И. И., надели на него грязную замасленную одежду
и повели в гору», т. е. в шахту. «По дороге в гору на переезде
к нему присоединили его первого помощника расчетчика Камен
ского А. И., который хотел укрыться на сеновале, но был найден...
К этим двум присоединили еще магазинера Старцева А. Н., дали
ему в руки худые ведра и заставили всю тройку петь и плясать под
хохот толпы. Кроме того, Шилкова в горе заставили работать
и пить горную воду, одним словом, показали истинную несносную
жизнь горнорабочего». «В ответ на грубости управляющего
Чермозским заводом Пивинского, рабочие повели его к реке,
заставили напиться холодной воды, искупали в проруби, одели
в грязные дерюги, обули в лапти и водили по заводу». Ясно,
что основная функция этого комического действия — публично
осмеять, осрамить администраторов. Напомним, что, по Далю,
срам — стыд, позор, поруганье, бесчестье.
Но чаще в таких случаях рабочие вывозили администратора
на тачке. В Верхнесинячихинском заводе вывезли техника Родио
нова, точно так же поступили рабочие пермских железнодорожных
мастерских с начальником депо Окончицем в 1905 г., в том же году
в Белорецком заводе были вывезены на тачке несколько инжене
ров и «верховых мастеров», среди которых было трое немцев —
Коль, Бетхер, Бейер. В ноябре 1906 г. «рабочие Сосьвинского
завода вывезли на тачке ненавистного им служащего, после чего
он покинул завод». «Очевидцы рассказывали, как в 1905 г. рабо-
чие усадили на тачку надзирателя Шведова, положили рядом
с ним саженную меру и повезли тачку под свист и хохот рабочих
с территории завода. За тачкой шел рабочий и усердно заметал
след метлой. Это означало, что возврата Шведова на завод больше
не должно быть. Та же участь постигла и других служащих —
Хлебникова и немца Эслингера».
В 1906 году на Каслинском заводе состоялась забастовка, охва
тившая все цехи. Забастовщики требовали повышения расценок,
увеличения отпуска до одного месяца в летнее время и т. п., а так
же немедленного увольнения нескольких ненавистных им надзира
телей и уставщиков. Были вызваны казаки, которые хватали рабо
чих и силой загоняли на территорию завода. Тогда рабочие
«одного надзирателя с оскорбительными насмешками вывели
с завода, другого — посадили силой на тачку и вывезли». В конце
концов они добились удовлетворения ряда выставленных требова
ний, и были уволены надзиратели Могалин, Ахлюстин, уставщик
Питуев.
Рабочий, ощутивший себя личностью, членом коллектива, не мог
выносить не только рукоприкладство, но и обычную грубость.
«Администрация завода, мастера и другие служащие не должны
говорить, обращаясь к рабочим «ты», а говорить «вы» — такие
элементарные нормы культурного общения рабочие должны были
завоевывать в классовой борьбе: это одно из 15 требований собра
ния рабочих Надеждинского завода в мае 1903 года. Причем,
под № 5 рабочие записали: «За грубое обращение с рабочими врач
Токарев должен быть отстранен от должности». Даже от врача
рабочие не хотели переносить грубости. Вообще это редкий слу
чай, чтобы рабочие захолустного поселка потребовали уволить
единственного врача. Начальство в течение месяца не увольняло
Токарева, и тогда на очередном собрании в Народном доме один
рабочий предложил: «Вывезти врача из его дома на тачке на вокзал,
а там он знает куда ехать, не маленький!». Собрание дружно под
держало. Узнав об этом, Токарев на другой же день сам уехал
из Надеждинска. На этом же заводе в 1906 году рабочие снача
ла пригрозили инженеру доменного цеха Кучкину вывезти его
на тачке, а через некоторое время, видя что он относится к рабо-
чим «скверно, побуждаемый стремлением выслужиться перед
начальством», наказали его: собрали всех рабочих доменного цеха
и провели голосование: «Кто за вывоз Кучкина, отходи вправо, кто
против — влево». Большинство оказалось на правой стороне.
Иногда «тачкой» только угрожали, «тачка» была как дамоклов
меч. Один из рабочих Лысьвенского завода вспоминал, как масте
ра лудильного цеха Сиротина предупреждали: «Если грубить
не перестанешь, вывезут на тачке». И при переходе из травильного
цеха в лудильный поставили тачку, вымазанную дегтем, чтобы
она «напоминала» мастеру, как нужно вести себя. В 1906 году
рабочие Нязепетровского завода публично пригрозили механику
«вывезти его на тачке и при всем народе выбросить за заводские
ворота», если он будет продолжать «снижать расценки и оскорби
тельно обращаться с людьми». Через неколько дней механик сам
«убрался с завода».
И через подпольную печать рабочие действовали таким же
образом. В своих письмах в газету «Уфимский рабочий», которая
выходила нелегально в 1906—1907 годах, рабочие писали именно
о «тачке». Митрофанов Α. X., бывший редактор «Уфимского рабо
чего», писал: «Пропечатать кого-либо из администраторов, при
грозить «тачкой» зазнавшемуся мастеру — было обычным содержа
нием анонимных записочек-корреспонденций из заводов и мастер
ских. Состоятельность обвинения предварительно проверялась
в соответствующем районном комитете партии, и напечатанная
в «Уфимском рабочем» корреспонденция производила на виновни
ка такое действие, что действующее лицо или «каялось» в своих
прегрешениях, конечно, в большинстве случаев лицемерно, или
куда-нибудь переводилось во избежание «прогулки» на популярной
тогда «тачке» под рогожным кулем».
Большевики использовали эту форму протеста рабочих на
Ирбитском заводе. Управитель Софонов в течение многих лет
высокомерно и злобно понукал рабочими, в ответ на их справедли
вое требование он мог, например, сказать: «Ваше дело телячье,
поели и в хлев» или «Как хочу, так и ворочу, ваш закон у меня
в кармане». В конце концов он довел рабочих до того, что у них
возникла мысль убить его. Чтобы не допустить этого, большевики
предложили забастовать и началом забастовки было публичное
посрамление управителя. «...B 7 часов утра 12 марта 1907 г. пус
тили тревожный вой гудка. Рабочие начали быстро сходиться в сва
рочный цех, прибежали рабочие второй и третьей смен. Пригнал
и управитель Софонов прямо в толпу рабочих. Делегаты Журав
лев Ф., Казанцев С, Ширкунов Г. заявили о прибавке зарплаты
топочникам паровых котлов. Софонов: «Прибавить не могу, а уба
вить могу». Толпа зашумела, закричала: «На дровни его, за ворота
его, на свалку!». В момент появились дровни с длинной веревкой,
с худой хоравиной (рваный, ржавый лист железа.— В. Б.), насиль
но посадили. В корень впрягся 60-летний седой старик — Панов
Руф Степанович, толпа поймалась за веревку... С криками, с гамом
и уханьем, свистом, с воем пожарного гудка помчали Софонова
за ворота на свалку... Рабочие кричали... «Ура!», подростки били
в печные заслонки».
В Уральском горном управлении вели учет всех выступлений
рабочих против заводской администрации, и особо отмечались
случаи публичного осмеяния и вывоза на тачке мастеров, инжене
ров, начальников цехов на Катав-Ивановском, Мотовилихинском,
Златоустовском, Тирлянском, Аша-Балашовском, Белорецком,
Боткинском и других заводах. Иногда причиной изгнания адми
нистраторов было их неумелое руководство производством, которое
сказывалось на заработке рабочих. Именно за это рабочие вывели
из Верх-Исетского завода начальника мартеновского цеха, вывезли
на тачке механика Балакина и его помощника Лоцманова.
Администрация пыталась выработать тактику борьбы с рабо
чими. Об одной из таких попыток служащих Алапаевского завода
сообщала газета «Уральский край»: «Ввиду участившихся удале-
ний из завода рабочими служащих в заводской конторе недавно
состоялось собрание, на котором обсуждался вопрос относительно
тактики, которой следует придерживаться, чтобы избежать в буду
щем подобных явлений. Один из служащих сделал весьма харак
терное заявление. По его мнению, необходимо водворить в стенах
завода полицейскую «рать», которая бы с успехом могла парали
зовать действия рабочих. Заявление это вызвало возгласы неодоб
рения среди многих и было отвергнуто начальством».
Разумеется, начальство боролось: закрывало цеха, заводы
и требовало, чтобы рабочие извинились перед посрамленным адми
нистратором; увольняло организаторов или даже всех участников
изгнания — и все-таки вплоть до Октябрьской революции эта фор
ма оставалась в арсенале борьбы рабочих. Так, в апреле 1917
года на Верхнетуринском заводе был организован профсоюз,
но управитель Домрачев высокомерно заявил председателю завод
ского комитета профсоюза: «Я не признаю Совет собачьих депута
тов». Тогда председатель собрал митинг и рассказал об оскорби
тельном поведении управителя. Рабочие тотчас же разыскали Дом-
рачева, ...доставили капелевскую вагонетку и мешки из-под гра
фита, ...посадили управителя на мешки, а один надели на голову
и покатили тележку по заводским улицам...». Управителя «под
везли к его квартире, сняли мешок с головы, ...потребовали рубль
на чай за то, что долго катали его по заводским улицам, ...после
этого Домрачев на заводе не появлялся».
Наконец, рабочие могли выгнать мастера за взяточничество.
Так как на уральских заводах существовал избыток рабочей силы,
были введены так называемые «гулевые» дни и недели. На этом
стремились нажиться мастера, начальники цехов, от которых зави
село распределение работы. Можно привести интересный своими
подробностями отрывок из воспоминаний ветерана Нижне-Уфалей-
ского завода А. П. Агапитова: «В листопрокатном цехе работал
начальником Чудинов. Он был взяточник: ему тащили яйца, масло,
везли сено и дрова, ничем не брезговал, ни от чего не отказывался.
В мае 1917 года Чудинов послал несколько человек на гулевую
неделю после полутора отработанных. Эти рабочие вышли из цеха
и возмущенно заговорили, что начальник одним дает работать
четыре недели, а другим только полторы. В это время проходил
мимо литейщик Костя Селиванов и говорит: «Эх, вы, да разве
Царское время теперь, надо выгонять таких начальников». Тут
же побежал в склад, взял мешок из-под сурика и с этим мешком
все пошли в листопрокатный. Нашли Чудинова и надели на него
мешок и вывели из цеха, довели до угла сутуночного цеха и отпус
тили. Чудинов сбросил с себя мешок — как черт весь в сурике!
Без фуражки побежал в квартиру управителя... Листопрокатный,
сутуночный, механический цеха самопроизвольно остановились,
рабочие начали митинговать. От волостного правления бежит
урядник Гижевских с криком: «Что за бунт, немедленно разой
тись!» Костя Селиванов вышел из толпы и говорит: «Никакого
бунта нет, а только вывели из завода ненужных начальников. Раз
старой власти нет, то и ты, урядник, уже не власть» и сорвал
с него шапку. Урядник присел, руками начал махать, хотел что-то
кричать, но вместо этого, вместо слов получилась икотня... А па
другой день стало известно, что управитель, начальник листопро
катки и урядник ночью уехали из Нижнего Уфалея с семьями».
Отм-етим еще, что в дореволюционной уральской литературе также
встречаются подобные характерные эпизоды рабочей жизни. Кроме
упомянутого П. И. Заякина-Уральского, можно назвать еще
повесть «Перед грозой» А. Погорелова, написанную в конце XIX в.
А. Погорелов описывает, как «мастеровые Надеждинской волости
в числе 1215 человек» потребовали удаления управляющего Соне-
гина в течение 24 часов. Его вывезли на железнодорожную стан
цию, и «вывоз» был соответственно организован: подали старую,
грязную «коляску», запрягли «разномастных» лошадей, одна
из которых была хромая; кучер — угольный мастер Панфилов —
был костюмирован контрастно: на голове у пего «изъеденный
молью пуховый цилиндр древнего образца», а на ногах новые
сапоги с резиновыми галошами (один из героев называет его
в таком наряде «вороной в павлиньих перьях» и «чучелом горохо
вым»). За околицей позорную коляску с управляющим встретила
толпа мастеровых: «выстроились, как солдаты, по обе стороны доро
ги— проводы устроили». Эти «проводы» репликами персонажей
характеризуются как «фарс», «комедия», «цирк», «балаган».
* * *
Из приведенных примеров видно, что смех коллектива был
направлен на конкретных лиц, изгнание которых с завода было
актом общественного бесчестия. Посрамлению подвергались
главным образом лица, обладавшие властью на заводе, руководи-
тели производства. Эта форма протеста была действенной:
в подавляющем большинстве случаев рабочие добивались постав
ленной цели, администратор уходил с предприятия, уезжал
из поселка, хотя, конечно, были исключения.
Повод к выступлению рабочих мог быть заурядным, но причина
почти всегда носила социально-политический характер, и социал-
демократы, помогая рабочим осознать свое положение в системе
капиталистического общества, стремились использовать эту форму
протеста и направить его в русло организованной классовой борь
бы. Общественному осмеянию были подвергнуты руководители
производства на Серебрянском, Нейво-Шайтанском, Верхнесинячи-
хинском, Алапаевском, Белорецком, Сысертском, Верхнеуфалей-
ском, Сосьвинском, Миньярском, Каслинском, Надеждинском,
Ирбитском, Верх-Исетском, Верхнетурьинском, Боткинском, Тир-
лянском, Катав-Ивановском, Златоустовском и других заводах,
на Кизеловских шахтах, в Пермских железнодорожных мастер
ских... Список может быть продолжен, но важно подчеркнуть,
что рассматриваемое явление имело широкое распространение
на Урале, причем оно характерно и для крупных заводов типа
Мотовилихинского, и для небольших заводов, таких, как Нижне-
Уфалейский.
«Обувание в лапти» и «вывоз на тачке» — это две разновид
ности одной формы социального протеста, которая имела закреп
ленную линию поведения всех участников, постоянную атрибутику,
определенную цель и направленность. Конкретный материал убеж
дает в том, что это был обычай.
Обычай публичного осмеяния издавна существовал у русских.
Не вдаваясь в историю его бытования, отметим, что он был, напри
мер, в Новгороде в конце XV века, когда шла борьба с еретиками.
Их подвергали телесным наказаниям, ссылали в отдаленные монас
тыри, а также садили «на лошадей лицом к хвосту, в одежде
рукавами назад, в шутовских колпаках из бересты и с надписью
«Се есть сатанинино воинство». Их водили по городу, причем
жителям было велено плевать на них».
Обычай публичного осмеяния заводских администраторов гене
тически связан не только со старинным русским обычаем изгнания
из определенного круга неугодных личностей, но и с народной
комикой, народной смеховой культурой.
Известно, что в любом народном действе, театрализованном
представлении важное значение имеет костюм, ибо он внешне отли
чает отдельного участника от всех других. Поэтому рабочие в пер
вую очередь стремились именно костюмировать изгоняемого. Его
костюм был, разумеется, условный, но имел вполне значимые реа
лии. Поскольку в производственных условиях многое невозможно
использовать, да и не было в этом особой необходимости, в дело
шло то, что находилось под рукой, и костюмировались лишь верх
и низ, голова и ноги.
На управителя завода или мастера надевались лапти — это
была основная обувь подавляющего большинства рабочих ураль
ских заводов, сапоги носили только высококвалифицированные
токари, слесари, доменные мастера. Обуть начальника цеха или
инженера в лапти — значит как бы уравнять их с собой и, кстати
сказать, эта же идея уравнивания лежит в других действиях рабо
чих: начальника заставляют спуститься в шахту, помахать там
каелкой, попить ту же горную воду, которую пьют шахтеры, поесть
из недоброкачественной муки хлеб, который вынуждены есть
рабочие и т. п.
И в то же время лапти на начальстве — знак не столько его
«равенства» с рабочими, сколько превосходства рабочих, ведь
силой надетые лапти делали фигуру начальника комической.
У русских всегда «особенную роль в смеховых переодеваниях
имели рогожа, мочала, солома, береста, лыко. Это были как бы
«ложные материалы» — антиматериалы, излюбленные ряжеными
и скоморохами». Начальник цеха в лаптях — уже ряженый, уже
участник комического действа.
Кроме того, народнопоэтическая традиция предписывает участ
нику представления загримировать или хотя бы закрыть чем-
нибудь лицо, чтобы не быть узнанным и тем самым достичь боль-
шего художественного эффекта. «Стремление актера так одеться
и загримироваться, чтобы не быть узнанным,— в народном театре
явление очень распространенное,— пишет П. Г. Богатырев. — Это
одна из основных функций перевоплощения». У народа суще
ствует ряд способов гримировки, один из них — неестественная
окраска лица, когда оно мажется какой-нибудь краской, сажей
или смачивается водой и обсыпается мукой, другой — прикрытие
лица распущенными волосами, куском ткани. У рабочих тоже
явно стремление «загримировать» начальника. Но если народный
актер где-то «за кулисами» сам обсыпает мокрое лицо мукой или
прикрывает его лукошком, платком и т. п., то здесь как бы паро
дируется настоящий грим: начальника публично обливают водой
и обсыпают мусором, на голову падезают мешок из-под краски,
куль из-под угля или мажут грязью...
В руках рабочих обычные производственно-бытовые предметы
меняли свои функции, становились реквизитом, бутафорией: печная
заслонка превращалась в самодельный барабан, мешок из-под
угля — в шутовской колпак и т. п.
Особую роль играли чуман,
тачка. К тому же ее иногда мазали дегтем, который всегда — знак
публичного позора. Такой «транспорт» обычно использовался для
вывозки отходов, мусора, и тем самым высмеиваемый администра
тор как бы приравнивался к тому же мусору, ему навешивался
ярлык бросовости, ненужности, отторженности от массы заводчан.
Идея отторженности от рабочей массы выражена и в простран
ственной организации этого комического действа: высмеиваемый
выдворялся за четко обозначенную границу — из цеха, из мастер
ских, за ворота завода.
Кроме того, за тачкой иногда шел рабочий с метлой и заметал
следы — так символически закреплялось изгнание администратора,
подчеркивалась окончательность изгнания. Здесь опять-таки
в народном плане переосмыслена символика старых народных пове
рий, в которых фигурировали веник, дорога, заметание следа
Когда «обували в лапти» или «вывозили на тачке», ме»
участниками и зрителями не было строгого разделения, по с
дела, все были участниками, но, разумеется, выделялись «солист
К ним следует отнести, очевидно, наиболее сознательных, наибо,
активных, неформальных лидеров, которые создавали обществ
ное мнение, энергично действовали в решающий момент и дел с
все для превращения администратора в ряженого.
В народных гуляниях, свадьбах, некоторых календарных об
довых праздниках человек в маске, ряженый всегда находи-
в атмосфере словесной и не только словесной фамильярное
Естественно, что и с ряженым администратором следовало со<
ветственно обращаться: дать в руки худые ведра, заставить nj
плясывать, освистать, закричать в лицо, толкнуть, бросить в н<
ком грязи, и по заводской территории вся процессия двигало
под рев пожарного гудка, гиканье, насмешливые восклицат
едкие реплики, злые высказывания. Это была кульминация, и
классовая ненависть массы рабочих находила резкий и да;
грубый эмоциональный выход. «Смех не только признак сил
но сама сила»,— сказал А. В. Луначарский по другому пово;
однако эти слова, как нельзя лучше, подходят к данной ситу а ц*
определяют ее сущность. Рабочие торжествовали победу, пус
временную, но такие победы вселяли уверенность в силу рабоче
братства, в силу рабочего коллектива. Такие победы способен
вали укреплению чувства солидарности рабочих и, следователь*
должно говорить еще и о воспитательной функции этого обыча
Из сказанного ясно, что революционные традиции пролетариа
формировались, опираясь на народно-национальные φοριν
культуры.
Рассмотренный обычай в 20-е годы принял новый вид. «См<
хотя и не сразу, но занял почетное место в советской праздничш
культуре, которая в «политкарнавале» стала применять его к;
универсальное средство воспитания в массах чувства коллекти
ности, уверенности и подъема, привлечения их внимания к актуал
ным моментам строительства и политической борьбы»,— пиш
А. И. Мазаев. Конкретно это выражалось в различных сатир
ческих плакатах, движущихся изоустановках, комических сценках,
разыгрываемых участниками шествий, демонстраций, и в их числе
была «тачка с Пуанкаре, Эбертом и другими, которых грузчик
везет па свалку».
§ 3. Традиции народного озорничества
в стихийном протесте
и революционной работе заводской молодежи
В рабочей среде так же, как ив крестьянской, было распрост
ранено озорство, или озорничество — имеем в виду то, что совре
менные словари толкуют как выходящее из обычных норм пове
дение, шалость, веселые проделки, а В. И. Даль определял как
шаль, дурь, потехи, проказы. Уточняя, скажем, что озорничество
всегда связано с действием, преследующим отместку смехом,
и в рабочей среде носило преимущественно коллективный харак
тер, хотя, конечно, могло проявляться и в действиях отдельного
человека. В уральской рабочей среде было озорничество трех типов.
Во-первых, бытовое озорство в праздники или чаще в будни.
Цель бытового озорства — позабавиться смехом над кем-нибудь
из жителей, поразвлечься, весело провести время, когда скучно
и некуда деть себя. Особенно часто заводские парни озоровали
в пост, когда запрещались любые развлечения, песни, танцы, когда
отцы и деды прятали гармошки сыновей и внуков, чтобы они
не играли ни в доме, ни на улице. «Великий пост — самое глухое
время для молодежи,— вспоминала А. Кореванова.— Молодежь
собиралась кучкой и бесцельно ходила по улице. Тишина. В доме
огней нет, все спят. Скучища. Куда идти, зачем? А просто так,
только бы не сидеть дома. Вдруг из толпы парней кто-то встрепе
нулся: «А пойдем, ребята, ширлябачить! Все равно попу каяться».
Далее А. Кореванова рассказывает о нескольких озорных продел
ках заводских парней в Ревде в конце XIX века: 1. Подходят
к дому «гульной вдовы», окна закрыты, но в щель видно, что
у нее сидит за столом мужчина, перед ним бутылка вина, а у печ
ки на шестке что-то варится; один из парней залез на крышу и кус
ком доски закрыл трубу; все завернули за угол, смотрят, как из
дома выскочила вдова и ее гость — надо лезть на крышу открывать
трубу, ругань, хохот, свист, улюлюканье... . Подошли к избушке
богомольной старухи, видно, как она молится одна перед иконой;
парни встают у всех углов дома и по команде каркают. Старуха
пятится к печке, трясется от страха, быстро крестится... Парни
«натешились и с хохотом ушли». 3. Кто-то из хозяев не загнал
на ночь овец, они лежат на дороге. Парни переносят овец в баню:
завтра утром хозяева собьются с ног, пока найдут своих овец.
4. На середине улицы у богатого мужика стоит сруб, разложен
надвое. Парни перетаскивают сруб на окраину поселка: «работу
проделали немалую, а устали не чувствуют, гогочут, смеются».
Народное озорство в том виде, в каком мы его застаем в конце
XIX — начале XX века, генетически восходит к ритуальному смеху,
в частности, как пишет В. Я. Пропп, «подобные выходки некогда
дозволялись в святки, и парни сводили счеты с тем, кого они недо
любливали, особенно с местными властями из лиц старшего поко
ления. Одна из таких шуток состояла, например, в том, что разво
дили конский навоз в жиже, затем к кому-нибудь из крестьян
стучали в окно или в дверь, а когда хозяин высовывал голову,
другой парень макал в жижу метлу и проезжался ею по лицу
хозяина... Заваливали ворота так, чтобы их нельзя было открыть,
лили воду в печную трубу с крыши или забивали ее сеном и льдом,
так что печь начинала дымить и т. д. Обычай этот имеет большую
древность...»
Но в конце XIX века бытовое озорство в рабочей среде — лишь
один из видов развлечения молодежи, хотя само по себе развле
чение в великий пост являлось в то время, по крайней мере, прояв
лением религиозной индифферентности. Конечно, каждая проделка
оценивалась по-разному. Та же напуганная парнями богомольная
старушка могла вызвать жалость у верующих людей, они могли
осудить парней и квалифицировать их озорство как хулиганство.
А если такую квалификацию давал местный священник, если
он обращался в полицию, то парней ожидало наказание. Так,
в Нижнем Тагиле по требованию священника полиция иногда
направляла богохульствующих озорников в Верхотурский мужской
монастырь по этапу на две недели: «там они с утра должны были
присутствовать на богослужении, а после выполнять хозяйственные
работы: колоть дрова, чистить конюшни, возить навоз
Присоединяйтесь — мы покажем вам много интересного
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Нет комментариев