ЛУЧ МАЯКА

Иван Сергеевич СОКОЛОВ-МИКИТОВ Рассказы -------------------------------------------- ВОЗВРАЩЕНИЕ Признаков гусиного гнездовья мы не нашли ни на берегах мутного потока, бежавшего из поднимавшегося над нами высокого ледника, ни в двух пресноватых озерках, блестевших в глубине каменистой долины. На обратном пути к оставленной на льду шлюпке нам пришлось преодолевать новые, негаданные трудности. Наши следы, по которым мы надеялись найти кратчайшую дорогу к покинутой шлюпке, расплылись по снегу так, что их почти нельзя было заметить. Много новых трещин, наполненных водой, образовалось в разрушавшемся от солнечных лучей льду. Надо было опять перепрыгивать со льдины на льдину и переходить вброд глубокие лужи, скопившиеся на льду, кристально-прозрачной пресной воды. Пробираясь по льдинам и перепрыгивая через трещины, мы не сразу обратили внимание на ожидавшую нас нечаянную неприятность. За время нашего путешествия тяжелая шлюпка, которую мы вытащили на льдину, соскользнула в воду и отошла от края. Первый заметил стрясшуюся беду шагавший впереди Григорий Петрович. - Черт возьми! - воскликнул он, останавливаясь и показывая на море, где, шагах в десяти от края, окруженная стайкой любопытствующих чистиков, покачивалась наша шлюпка с шубой доктора, отправившегося на берег налегке. Негаданное приключение озадачило нас. Было трудно понять, как сама собою могла сползти на воду тяжелая шлюпка, которую мы с таким трудом выволакивали на припай. Быть может, нагретая солнцем, под нею раскололась или растаяла льдина. Такие шутки льды нередко вышучивают над неосторожными путешественниками. Потеря шлюпки, предоставленной в наше распоряжение начальником станции, порядочно нас огорчала. Особенно досадовал Григорий Петрович, самый опытный из нас путешественник. Из создавшегося положения нам оставался единственный выход - возвращаться на своих двоих в обход бухты Тихой. Это была довольно значительная прогулка. Однако мешкать было некогда: мы рисковали совсем потерять шлюпку, которую течение могло угнать во льды, и, не обращая внимания на трещины, преграждавшие нам путь, во всю прыть пешком пустились в обратную дорогу. Пот градом катился по нашим лицам, рубахи прилипали к спине. Это было наше первое серьезное путешествие по льду. Мы бежали напрямки через лед в обход бухты Тихой. Помню, на пути я успел застрелить слоновокостую чайку, сидевшую на вершине покрытого снегом тороса. Эта замечательная чайка белизною своего оперения совершенно сливалась с ослепительной белизной снега. Две капельки крови, точно рубины, повисли на ее серебристо-белой груди. Мы прибежали на станцию под вечер и, никому не признаваясь в стрясшейся над нами беде, поспешили переправиться на ледокол, чтобы немедленно взяться за поиски шлюпки. С мостика корабля я с трудом наглядел в бинокль у гряды подвижных льдов чуть красневшую, терявшуюся на волнах точку.

Иван Сергеевич СОКОЛОВ-МИКИТОВ Рассказы ------------------------------------------------ РАССКАЗ О СОБАКАХ Так и не довелось побывать мне в первый день на берегу на званом обеде, который торжественно приготовили для нас зимовщики Бухты Тихой. Все желающие не могли уместиться в двух больших шлюпках, и мы, оставшиеся, уговорились с партией отъезжавших, что с берега за нами пришлют шлюпку. А недаром опыт полярных путешествий учит не доверять погоде, и, пока ходили шлюпки, все несказанно переменилось: с юга потянул ветер, по еще недавно зеркальной глади пошла крутая темная зыбь, мы видели с борта, как у самого берега взявшиеся за весла гребцы были вынуждены повернуть обратно. Нам, оставшимся на ледоколе, не удалось принять участие в торжестве, и время мы провели, любуясь замечательной красотой солнечной ночи. Наступившая тишина показалась необычайно глубокой. Впечатление этой глубокой тишины было особенно сильно на опустевшем корабле, недвижно стоявшем посреди наполнявшейся редкими льдами бухты. Ночь я провел на палубе, не смыкая глаз, изредка заходя в кают-компанию, где с утра толкались и пили чай бодрствовавшие люди. О том, как проходил на берегу обед, мы узнали под утро. Там были цветы на столе, вино и торжественные речи. Утром бухта наполнилась плавучим льдом, а кое-кто из обедавших вернулся на ледокол пешком, выписывая на снегу легкие вензеля, что, впрочем, не помешало вовремя начать работу. Никто из нас, проработав или пропутешествовав целые сутки, не чувствовал усталости. Та самая работа, на которую в обычных условиях требовалось много усилий, давалась с особенной легкостью и быстротой. Такое замечательное действие полярного воздуха на организм человека может объясняться обилием живительных ультрафиолетовых лучей в свете полярного вечного дня. "Точно помолодели", - говаривали мы, бывало, друг дружке, не узнавая себя. Даже наш почтенный профессор, Борис Лаврентьич, самый из нас пожилой, держался таким молодцом и героем, что юноше было бы в зависть. Работа по разгрузке началась с утра. Матросы спустили на воду большие просмоленные лодки, стоявшие на палубе и на люках трюмов. Первыми сошли на берег собаки, выдержавшие трудное путешествие из Сибири. Обрадовавшись снегу, они с лаем и визгом стали кататься на льдине, стараясь освободиться от грязи, набравшейся в длинную шерсть. Со своими собратьями, встретившими их на берегу, приплывшие на ледоколе собаки знакомились по правилам собачьего церемониала. Они подходили друг к дружке с туго закрученными хвостами и, осторожно обнюхавшись, начинали драть лапами снег. Мы с большим интересом наблюдали за этой церемонией собачьего знакомства. Эта мирная встреча, впрочем, не обозначала, что в дальнейшем обойдется без злой потасовки. По неписаным собачьим законам, рано или поздно один из вожаков непременно должен уступить власть сильнейшему. То, что на первый раз собаки разошлись мирно, было несомненным признаком близкой и решительной схватки. - Весною у нас произошла потрясающая драма, - сказал наблюдавший происходившее на льду собачье знакомство опытный зимовщик. - Собаки разорвали лучшего нашего пса Грейфа. Это было отвратительное преступление... Зимовщик подробно рассказал о трагической гибели Грейфа. Это был замечательный пес из породы немецких овчарок. В экспедицию его взяли на пробу, чтобы испытать в охоте на медведей. Среди ездовых собак, живших на улице в снегу, Грейф держался особняком и, несмотря на общую собачью ненависть (Грейф обитал в комнатах с людьми и пользовался некоторыми привилегиями), никому не давал спуска, заставлял относиться к себе с уважением. Все собаки боялись его крепких зубов. В охоте на медведей Грейф оказался надежной собакой. Он бесстрашно в одиночку бросался на медведя. Зимой его тяжело поранил большой медведь, забредший близко к постройкам. Врач-зимовщик сделал ему операцию, зашив рану, и к весне Грейф стал поправляться. Весной его выпустили на волю. Однажды, убежав вместе с другими собаками на лед, он не вернулся. По виду возвратившихся собак люди догадались, что случилось недоброе: собаки вернулись облизываясь и тотчас зарылись в снег. Отправившиеся на розыски зимовщики по следам нашли место недавнего побоища. На окровавленном и затоптанном снегу все было хорошо видно. По-видимому, собаки предательски напали на ослабевшего от болезни Грейфа и, почувствовав его слабость, расправились с ним по-свойски. Так трагически погиб понадеявшийся на свои силы великолепный и смелый Грейф.

Юрий Грибов ✍ МЕЛОДИИ ЛЮБВИ И ПРИРОДЫ Вы слышали, когда шумят берёзы, Когда журчит, сплавляя лёд, река, Когда вдали ненастья и морозы В разливе многоводном берега. Вы слышали, когда грачи на ветке Кричат с любовью о своём былом, Как белый лебедь в лучезарном блеске Касается любимых вод крылом. Вы слышали, когда поёт косуля, Бежит по неизведанной тропе, Когда пчела, наполнив соты улья, Летит к цветку, к нектаровой волшбе. Вы видели, куда уходит лето, Когда туман ложится вдоль холма, Когда лазурная заря-конфетка Пробьётся сладко, а уже зима. Вы видели, когда танцуют дети, Как распустилась роза поутру, Когда влюблённые сплелись, как плети, Чаруются сквозь сон губа в губу. Лежат и, отдыхая

Иван Сергеевич СОКОЛОВ-МИКИТОВ Рассказы ------------------------------------------ В БУХТЕ ТИХОЙ У БЕЛОЙ ЗЕМЛИ На седьмой день пути мы увидели сверкавшую в лучах солнца, покрытую снегом и льдом вершину одного из островов архипелага Земли Франца-Иосифа. Тот самый путь, на который экспедиции лейтенанта Седова некогда понадобилось более года, мы проделали в неделю. Такому успеху помогли исключительно благоприятное для плавания состояние льдов Баренцева моря и замечательная способность мощного ледокола справляться со льдами, непроходимыми для простых кораблей. Сверкающее, покрытое снегом и ропаками ледяное поле отделяло ледокол от белого острова, казавшегося призраком в прозрачной чистоте полярного воздуха. В самом деле, открывшиеся горы показались сказочными. Было похоже, точно серебряное широкое облако спустилось на лед и здесь застыло. Яркое светило солнце. Ослепительно блистали вокруг льды. На мостике капитан старался определить, к какому именно пункту архипелага вышел корабль. Оказалось, что открывшийся берег был южной оконечностью острова Хукер. Путь к Бухте Тихой лежал левее. Мы взяли курс к западу. Снежная и ледяная, с редкими пятнами разводий, казавшаяся непроходимой, лежала перед нами пустыня. В проливе льды были крепче и стесненнее. Все медленнее, одолевая каждую пядь, пробивался ледокол к Бухте Тихой, где нас ожидали оставленные ровно год назад зимовщики, по радио уже знавшие о приближении смены. Участники экспедиции не сходили с палубы. Хотелось покрепче запомнить каждую подробность ледяного пути. Не многим людям выпало любоваться на эти сверкающие серебряные горы и берега... Поразительной казалась призрачная белизна ледяных гор. Это не было похоже ни на что виденное прежде. На высоком светло-голубом небе висели, как легкий дым, далекие облака. Полярное солнце отражалось во льдах и снегу. И снега, и горы, и розоватые льды казались спустившимися на землю застывшими облаками. В черневших во льду полыньях плавали одиночные птицы. Когда ледокол, кроша и раскалывая лед, наваливался близко, они торопливо и беспомощно пытались взлететь и внезапно исчезали под запенившейся темной водою. В глубине открывавшегося пролива, покуда хватал глаз, зубцами и башнями, бесчисленными колокольнями поднимался ледяной сверкающий город. Чаще встречались высокие айсберги, похожие на неприступные белые замки. Над сказочным ледяным городом, окруженное мерцающим кругом, неподвижно высилось солнце. Все было необычайно; смешались представления времени, пространства и места - казалось, видишь это во сне. И только то, что на палубе по-прежнему продолжалась обыденная жизнь: коровы под дощатым навесом спокойно жевали жвачку; толпились, навострив уши, у камбузной двери собаки; сзывая к обеду, звонил наш поилец-кормилец Иван Васильич, - возвращало нас в обычность. Странным и чуждым, в окружении застывшей ледяной пустыни, казался этот крошечный островок человеческой жизни. Я на минуту представил бескрайность окружавшей нас белой пустыни и маленький, населенный людьми кораблик, крошечной точкой затерявшийся в ней, и мне стало страшно. Упорно пробирался этот кораблик на север, а перед ним, точно легкая декорация, раздвигались призрачные стены и города. "Подходим к Тихой, - записывал я в дневник. - Вокруг льды, пустыня. Я смотрю на эту окружающую нас ледяную пустыню, и чем больше смотрю, отчетливее видится, что именно такой - мертвой и белой - была Земля в свой ледниковый период и такою же, наверное, будет, когда застынет, умрет наша планета".

Александр Колесник. ЖИТИЕ НЮРЫ МАКАХИНОЙ Рассказ Глянь на нее со стороны, на удивление худющая — одни косточки, в костреце переломлена, согнутая дугой, ручищи — мужичьи, жилами обмотаны, а в делах не посидит и от других не отстанет. С чего начинала в детские годы — врагу не пожелаешь — где-то там громыхала война, а здесь, в деревне, не лучше было, жили тоже со смертью в обнимку. И вся остальная жизнь ее крутила и толкала в пропасть. Всегда ее радость обходила, хотя никогда не пожаловалась, даже на исходе жизни от нее, тяжко больной, не услышали ни стона, ни проклятий, ни жалоб, ни просьб. Не умела просить и перекладывать свои заботы на другого. Старалась жить не хуже людей, а правильнее так: жила как могла и нажила что сумела. Откуда только силы брались до таких лет дожить? В семь лет Нюра осталась без матери с двумя братишками: четырех лет Федей и годовалым Алешей. Отец на фронте, мама Наталья умерла от скарлатины. Как пережили ту зиму, Нюре вспоминать никогда не хотелось. Спали на нетопленой печи с козой, из еды — козье молоко. Соседи помочь не могли, своих бед хватало. К весне слег младшенький Алеша. Чтоб не умер, Нюра клала его на навозную кучу, где тепло. Весной из эвакуации вернулась тетя Дуся, сестра матери, и забрала их в свою семью. Всех выходила и сберегла. Тетя сама осталась без мужа — он погиб под Москвой, а на руках пятилетняя дочь-инвалидка, полступни осколком отсекло. А потому учить племянницу было некогда: «Гляди, как люди живут, и себе так». Для малолетней Нюры братишки стали ее детьми, а она их мамой: шла на поле копать прошлогоднюю гнилую картошку, собирать на топку коровий навоз, даже потом в школу — они с ней. Так пережили войну. С фронта пришел отец Макар, сразу женился на соседской молодухе, тоже Наталье. Она не побоялась идти за вдовца с тремя детьми — других женихов не было. По доброте своей всегда улыбалась. Нарожала мужу еще пятерых и не отличала своих от приемных. Но для Нюры она так и осталась неродной, потому что помнила родную «мамаку», та осталась для нее одной-единственной. Нюра подросла, всеми правдами и неправдами выучилась прясть, вязать, штопать, сажать заплатки. Стала со старшими работать в колхозе, на поле. Потом молодых девчонок послали на шахты, на Донбасс, оттуда на торф. Но куда все, туда и она. Сказать, что работа на шахтах и на торфе была очень тяжелой — это ничего не сказать. Худенькая, щупленькая, но на это не смотрели. Не откажешься, руководство строгое — надо! Сама знала куда шла. Тут хоть кормили по карточкам. А все равно руки-ноги отнимались. Но дело молодое, друг перед другом! Вернулась в колхоз, и вроде как повезло — фронтовик Родион Петрович предложил выйти за него, согласилась. Он офицер, орденоносец, на 10 лет старше Нюры. Это ничего, другим никакие не достались. Что особо подходило — свой, деревенский, сосед. Сошлись — ни кола ни двора. Пришлось жить в доме свекра. Свекор Петяка был хороший плотник и столяр, но крепкий выпивоха. Делал то, на что спрос: бочки, корзины-плетушки, чули. Навешивал в субботу сделанное на сноху — неси в район на базар. Деньги, все до копейки, — ему и, понятное дело, на пропой. Муж помалкивал — отец сказал, знать, так надо. Нюра видела: жалеть ее некому. Через полгода, как родила Мариночку, вышла на работу на дойку — хоть бутылочка молока дитю будет. И ничего, что на ферме вся работа руками: накормить группу в тридцать коров, передоить, процедить, слить молоко — но… «Что всем, то и мне». К коровам привыкала, как к собственным, да и как к такой животине относиться — они тебя как подруги понимают. — Переставь ногу-то, счас в ведро залезешь, — прикрикивала на корову Нюра. Та скосит на нее лиловый глаз, но все-таки ногу переставит. «Иной раз близкие люди на твое замечание не смолчат — обругают с плеча, да матюгами как попало, а с коровками все «по-человечески!» С малых лет Нюра выросла в мать — гордой, скрытной, неуступчивой. Не могла ни поделиться сокровенным, ни угодить. Поэтому свекрови оказалась не ко двору. Бывало, дитя еще крошка, Нюра с утра, глядя в пол, полушепотом просит свекровь: — Мам, присмотри за девкой… Та категорично отвечает: — Нет! Тогда с комом в горле поднимает детку из люльки, сажает полуголенькую в кучу песка, а сама на ферму — с надеждой, может, заберет. Приходит к обеду, детка в куче так и сидит: песок и во рту, и везде. Родион Петрович мужчина симпатичный, статный, добрый и не заносчивый, безотказный в работе, маме, как и отцу, перечить не мог. Люди в селе за его скромность и доброту очень уважали. С приходом с фронта его, как толкового и грамотного, поставили работать в сельпо продавцом. Все бы ничего, но ему трудно было удержаться от соблазна — не забывались фронтовые 100 граммов. Тогда в сельмаг привозили вино в бочке и продавали на разлив. На одном-другом покупателе сэкономит, не дольет чуток, хватало и ему. Стал попивать частенько. В семье пошли скандалы. Нюра пристала к мужу: иди на другую работу. Родион Петрович пошел в школу учителем труда и физкультуры. Только выпивать не перестал. К тому же после ранения на голову стал слаб: выпил — упал. А свалится где-нибудь за двором, Нюра пьяненького поколотит: вымещала обиды — девка брошена, самой некогда, а тут еще его искать! Тот проснется утром: под глазами синяки, сначала не понимал, отчего? Мать стала за пьяным присматривать: постарается опередить сноху, затащит сына в дом. Но разобравшись что к чему, Родя, когда трезвый, стал поколачивать Нюрку. Так и жили: нынче она его дубасит, завтра он ее. А Маришка не знала, к кому из них прислониться. В дом иной раз идти не хотелось, чаще всего ночевала у деда с его оравой. Росла как былинка в поле: где надо и не надо, старалась хитрить и изворачиваться, чтоб постоять за себя и не жаловаться. Худенькая, нескладная, воспитанная по-простецки: «Отстань, не до тебя!» Больше водилась с мальчишками, но с обиды и тем от нее доставалось. Послевоенная жизнь в деревне помаленьку налаживалась, то в одном конце улицы, то в другом росли новостройки. К середине шестидесятых Нюра с Родей все же мирно сговорились, поднапрягли животы, собрали деньжат и сумели построить свой дом. Купили старенькую развалюху, разобрали и на ее месте поставили, на удивление земляков, просторный, со многими окнами и на высоком фундаменте дом. Но когда расширяли стены, одну отнесли от старого места и попали на присыпанную военную землянку. Когда закончили кладку, эта сторона почти сразу стала проседать. Решили пока обойтись подпоркой: подмазали трещину, дескать, и так постоит, на наш век хватит. Да и дом надо было и дальше обустраивать: сараи, летнюю кухню, крылечко, огород, садик… Хотелось как у людей! А Родион Петрович когда из школы придет полутрезвый, а когда и совсем не придет, ноги откажут. Нюра вернется с фермы, а в доме от чего ушла, к тому и пришла. Успевала только курам зернеца сыпануть, что с фермы в кармане потихоньку прихватывала. Еду готовить некогда — кастрюльку с картошкой в мундирах поставила на плиту: — Маринк, сварится, такую поешь, белье постираешь сама. Мне возиться — опоздаю на дойку. За стол садиться тоже некогда — запихнула в рот кусок — и собираться надо. Придет с вечерней дойки — белье сушится, но простирано кое-как. Не по ее! — Ах, лентяйка! Ну смотри же мне! И уж затемно все снова в корыто и перестирывать до снежной белизны, да чтоб девка видела! Пусть учится жить. Маринка увидела и в слезах за угол дома — обидно, ведь старалась же! Но если Родион Петрович дома трезвый — капусту нарубит, щей наварит, даже банки с огурцами-помидорами у него в сезон заготовки как солдаты в строю. Только доброго слова от Нюрки не услышишь ни за какие деньги — уж так приучена: ее не хвалили и других нечего баловать! А потому, может, Родю и манит к очередной стопке. Да еще в школе директор — фронтовой друг Михал Семенов. Ему только намекни: — Миш, надо позарез! Он вызывает химичку, конфискует у нее спирт, что давался для опытов, и на пару с другом в закрытой на крючок мастерской зазвенели «гранеными с ободком». Но на работу в школу — каждый день как штык! Если случалось директор в роно на совещании, быстро и по-тихому посылается гонец из надежных восьмиклассников, какие не проболтаются, в сельмаг. Там хорошему учителю в чекушке не откажут. Только Нюре опять с девкой одной в доме ночевать. Вот так хорошо ли, плохо ли, а жили. Не лучше, но и не хуже людей. Для Маришки папка — учитель, потому старалась в школе его не подвести. По окончании без проблем сдала в пединститут. И там с учебой у нее получалось — привыкла быть самостоятельной, надеяться не на кого. В ее школьные тетрадки никто и никогда не заглядывал. Но эта же самостоятельность стала ей поперек дороги: с парнями у нее не ладилось. Мечтала о своем рыцаре, тайком писала стихи о самом главном, но все самое главное и самое хорошее обходило ее стороной. Хоть с виду и не королева, дома-то была себе хозяйка. Не приучена быть второй, не могла угождать и подчиняться — перед глазами маячил мамкин опыт. И так получилось, к окончанию института Маришка дружком не обзавелась. Вернулась учительствовать в свою родную школу, которую по-настоящему любила. Любила идти туда по лугу, когда чибисы пугают, выпархивая с криком из-под самых ног, любила в сентябре встречаться со словно полыхающими огнем кленами у школьной аллеи, любила осенние запахи полей и запах обновленной школы к новому учебному году, ребячий гам на перемене и тишину в классе. Своя стихия, в которую уходила с головой как в омут. Опять же, родной дом, своя деревня, все знакомые и близкие. Только ровесники все обзавелись семьями, а у нее работа в школе отнимала почти все время, некогда и в клуб сходить. И ты нужна только детям, интересным, любознательным и благодарным, но не собственным, которых пока и не предвидится. Любила на лето брать на прополку пару гектаров свеклы. Простор, загорай, как на пруду, и наедине со своими мыслями. Только, опять же, мысли в последнее время от домашнего одиночества приходили больше грустные… Нюра поглядывала на дочь искоса: небось, даст Господь, найдется и ее половинка, конечно, лучше бы из своих. Только время-то бежит, и Маришке не пятнадцать, а все двадцать пять… И что ж этим женихам надо? Сколько своей деревенской ребятни было… Почему-то не понуждались. Ведь девка и деловая, авторитетная на работе, и дома хозяйственная, с лица-то воды не пить… Но беда покруче пришла нежданно, хотя, наверное, все к тому и шло. Родион Петрович в самом начале учебного года не рассчитал силы, крепенько набрался и по дороге домой свалился в речку. Оттуда выбраться не cумел. Хоронили учителя всем селом, а в семье его смерть отразилась на каждом по-своему: Маришка теряла все самое дорогое, а Нюра, хоть у гроба и всплакнула, но мыслишка засела — отмучился сам и ее отмучил. Но в этот же год по какому-то случаю в их школу заявился проверяющий из области Андрей Васильевич, с виду молодой парень. Попал на урок к Марине Родионовне, и что-то ему показалось занятным в ее поведении: и на уроке, и в последующем обсуждении. Как иногда и случается, между молодыми людьми проскочила искорка, та самая, которая потом разгорается и нескоро гаснет. Слово за слово, дотянули обсуждение до сумерек. — Я вас провожу, вам далеко? — Да нет, — улыбнулась Марина, — но мне ближе через болото, а по улице — подальше. — Через болото, как интересно! Каждому было приятно и слушать, и понимать, что тебя слушают. Андрей Васильевич оказался интересным собеседником, хотя Марине Родионовне по своей давней привычке не всему хотелось верить. Больно уж проверяющий не стеснялся рассказывать о себе, а сама Марина привыкла мало кому доверять — мамина жизнь научила. Проверка в школе заняла несколько дней, и, конечно, к концу каждого дня у Андрея Васильевича план на вечер уже был готов — провожать свою новую знакомую. Хрустели под ногами льдинки, веселили душу, и Марине дорога до дома, даже с первыми, еще не сердитыми морозами, казалась коротковатой. А в неспешных разговорах Андрей Васильевич дошел до полного откровения — приоткрыл ларец со своими маленькими секретами. К третьему провожанию уже было готово объяснение. Андрей Васильевич не стал ходить вокруг и около: — Вы мне нравитесь: спокойная, уверенная. А я уже свободен: с женой развелся пару лет назад, надоели пустые мелочные скандалы. Остался ребенок. Много раз пытался объяснить — останется один, безотцовщина, надо находить подход друг к другу. А она все доказывала свое — не там сел, не ту ложку взял, почему с работы задержался, и все в крик. А теперь думаю начать новую жизнь. В этот день Марина все-таки удержалась от ответа, однако что-то поведала о своей жизни, рассказала о судьбе отца и пригласила Андрея Васильевича в гости. На пороге их встретила мама Нюра с хмурым лицом — чужой человек! А что от таких молодых и ловких случается — наслышана. А потому, не здороваясь, отвернулась и ушла в другую комнату. Не реагируя на недоумение гостя, Марина усадила его за стол, быстренько собрала что-то из холодильника, водрузила на середину бутылку «Московской». Но неожиданно для нее Андрей Васильевич по-детски улыбнулся и произнес: — Извините, пожалуйста, этого не надо, я не пью. — Что, совсем? — удивленно спросила Марина. В их деревне пили все, хотя и по-разному. Не успел он ответить на ее вопрос, как из-за занавески соседней комнаты выглянула мама Нюра и как отрубила: — Это не наш человек! — Андрей Васильевич, пожалуйста, не обращайте внимания,— торопясь, снова постаралась смягчить ситуацию Марина. Только и у самой зародилось сомнение: таких, чтоб совсем не пил, в наше время не бывает. А может, закодированный? Тогда так бы и говорил. Но реплика мамы Нюры не смутила гостя — он уже из слов своей новой возлюбленной что-то понял об их семье, о печальном увлечении отца Марины Родионовны, и посчитал, что сегодняшние собеседники должны понять и его. А потому, продолжая улыбаться, разделил трапезу с молодой хозяйкой: салат и блинчики, попутно поглядывая на голые неуютные стены. Но неловкость осталась, и только позднее ему подумалось: «Надо было бы пригласить Анну Макаровну за стол, может, она вместо него горькой отведала! Но опять же, она сама отказалась от их компании». Откуда же Андрею Васильевичу было знать, что такое поведение было обычным для Нюры, все пришло из сиротского детства. А он сам искренне недоумевал: если человек действительно не употребляет, что тут удивительного и почему об этом не сказать прямо? Для Марины новое знакомство открывало хотя пока и смутные, но какие-то перспективы, только сразу после ухода Андрея Васильевича мама Нюра сердито заговорила: — Ты его знать не знаешь! Пришел в чужой дом и все высматривает! — Мам, ну по сторонам посмотрел, что из этого? А может, он хороший человек? — Жди на лопате, все они хорошие. Твои ровесники, наши, деревенские, чем были плохи? И с этого дня мама Нюра утро только и начинала с прочтения дочери назидания, уже за завтраком: — Нечего теперь с городским вязаться, своих было полно, чего артачилась? Откуда он взялся — прицепился, как репей к юбке. Он тебе даром не нужен. Марина сначала терпеливо молчала, но однажды не выдержала, бросила ложку на стол, взяла сумку с планами на уроки и хлопнула дверью. А по дороге в школу вытирала слезы и не знала, как ответить матери. И ее жалко — все же мать, но как она сама того не понимает — нет уже в деревне ее ровесников! А те, что раньше липли… ну не те, кого хотелось. Может, и сама где промахнулась, но время-то ушло. А теперь что ж, ей одной вековать? А у мамы Нюры как заклинило: всегда было по ее, а теперь все летело под бугор, девка разбаловалась. Совсем ослепла — ведь чужой! И вдруг представилось: возьмет да и настоит на своем, выскочит за приблудного. А он же городской, сама смоется к нему в город! Вот тебе и списала Родьку, тады хоть бы с ним, не одной. Даром, что был через день на карачках. А это ж тоска — куковать в этой казарме. А тут на ферме бабы стали подзуживать: — Будешь к зятю в город наведываться. Городской, на кой ему твои коровы да куры с навозом. А там, глядишь, и тебя к себе, небось, выделят каморку. Будешь им обеды готовить, в городе с балкона любоваться, на старости лет в театры ходить да городских унуков забавлять. Нюра молча слушала подруг, и тоска съедала: растила девку как могла: всю жизнь работе отдала, да ведь все для нее! И вырастила себе на погибель. Куда меня черти понесут, в какой-то город, по дороге уже туда с ума сойду. Да и это все кому? Такими трудами наживалось! Куда дом, куда корову? Но потом как-то одумалась, нечего раньше времени голову забивать. Может, глядишь, побесятся, попрыгают да и разбегутся. Но вот Марине из города стали раз в неделю приходить письма. И как-то Андрей Васильевич напросился приехать на выходные. Не отказала. А он приехал будто к себе домой. Привез подарков целый баул, переоделся в рабочее, пошел шнырять по сараям. Сзади семенили мама с дочкой. Мама толкала в бок дочь и шептала: — Хозяин нашелся, кто его просил… Марина тоже была удивлена, но в душе просто цвела! — Так, Марин, тачка есть? — вдруг спросил Андрей Васильевич. — Есть, да у нее колесо отвалилось… — Ладно, сделаем. Навоз надо вывезти. Мама Нюра уже шипела громче: — Сделает он, делальщик! И навоз без него б выволокли! Андрей Васильевич оглянулся, но ничего не сказал. Увидел подпорку у стены: — А это что? Теперь Марина опередила мать, объяснила: — Когда строили, ошиблись, стена просела. Мама Нюра нахмурилась и отвернулась: «Что он цепляется ко всему: навоз, подпорка ему не нравится, будто что-то делать собирается!» Гость подошел ближе к стене, там зияла трещина, забитая тряпками, бумажными кляпами. — Ладно, тут не одним днем, а пока можно замазать. Цемент, песок и мастерок найдутся? — Цемент можно поискать, где-то в сарае был, а песок вон у соседа из кучи с ведро попросим. — Марина откуда-то из-под стрехи достала и заржавленный мастерок. Андрей Васильевич понял неприязненное отношение к себе со стороны будущей тещи по-своему: Анна Макаровна упирается, потому что не верит в его способности. Через полчаса подремонтированная тачка стояла возле двери сарая и набивалась навозом. Сарай чистил, словно не городской «репей», а «терезвый» Родька. Где вилами, где грабаркой подчищал — все как надо. Нюра еще не знала, что Андрей по рождению деревенский, ему эта работа хорошо знакома. К вечеру и трещина в стене была мастерски заштукатурена. Только Нюре все, что он делает — поперек горла. Ей ясно одно — он чужой! «Навоз он почистил, дырку замазал — на это ума много не надо! В деревне каждый это умеет. Это он везде сует нос, чтоб меня задобрить — дурочку нашел, ишь ты!» А Марина с гостем, по его же просьбе, до вечера обошли усадьбу и к концу обхода гость сделал для себя вывод: все заброшено, погреба земляные обсыпались, курятник крохотный сгорбился, как больная старуха — крыт соломой, дверь подперта колом, во двор лиса по ночам наведывается. Печь дымит, зимой в доме «хоть волков морозь» — значит, переделывать… Только непонятно поведение мамаши — все рассыпается на ее глазах, ей предлагают помощь, а она упирается руками и ногами! Но Марине, кажется, его мастерство нравится. И Андрей спросил прямо: — Скажи, пожалуйста, ты хотела бы за меня выйти замуж? Марина потупила взгляд, затем посмотрела на него: — Я согласна, но жить будем я здесь, ты там? — Я пока работаю, и мне не сразу найдут замену. Надо потерпеть. А здесь, я понимаю, работы не на один год. Но я это смогу. И потом, это ваш дом, решать вам, что снести и строить новое, что ремонтировать. А то твоя мама… я же все вижу, хотя не понимаю. — Не обращай внимания, — тихо выговорила Марина, только у самой мелькнула мысль: «Время придет и с мамой разберемся, но вот тебе и любовь: ни букетов черемухи, ни поцелуев при луне. Вышла замуж… за мастера». Но и против ничего Андрею говорить не хотелось. «Значит, судьба». А пока разговаривали на тропинке позади дома, мать несколько раз нетерпеливо выглянула из избы, душа выгорала: «И чего она с ним валандается? Во прилип!». Но становилось понятно — наверное, уже поздно что-то менять — не отлипнет. У людей зятья как зятья: кто скотник, кто тракторист — все понятно. А этот, кто он, чей — неизвестно, бродяга городской! Но опять же, что ей-то делать, согласиться? А как себя сломать? Молодые все-таки решили по-своему, свадьбу на дальний срок переносить не стали, в это же лето и сыграли. И все бы неплохо: Андрей Васильевич еще до свадьбы наезжал на выходные, без дела не сидел. И огород копает, и кирпич завез новый погреб строить, и щиток в печке перебрал, тяга — гудит, чуть дрова живьем в трубу не улетают! И стены дома железная стяжка обвила, схватив накрепко. Но собрались гости на свадьбе за стол, теща вошла и заголосила: — Да за кого ж ты выходишь? У всех глаза навыкате: — Тетк, ты что городишь? Родня жениха поднялись со скамеек: — Поехали назад, нам тут делать нечего! Жених глянул на невесту — у той слезы на глазах, взял управление в свои руки, остепенил родню: — Успокойтесь, все нормально, праздник продолжается! Праздник прокатил и начались тяжелые трудовые будни. Марина пока переехала жить к мужу в город. То, чего до смерти боялась мама Нюра, так и получилось. В душе клокотало — кому она теперь нужна? На работу идти — дом брошен, скотина брошена. Без присмотра кур, цыплят грачи да ястребы перетаскают. На выходные-то молодые приезжают, а всю неделю дом сирота. Иногда приходило на ум: у соседки справа — трое, слева — четверо, дом пустой не бывает. А сама в молодости чего-то испугалась рожать больше, да ведь и многие талдычили, мол, нечего нищету разводить. А теперь вот реви и кричи — не докричишься. Задрала хвост одна единственная, и дом, и мать забыла. Но за выходные зять перелопатил кучу дел: расчистил двор, поправил загородку, скосил бурьян, даже косу сам сел отбивать. Но Нюра постояла рядом, не понравилось, плохо. У них отбивают не так. Отобрала и отбила сама — зять смолчал. И в самом деле, до этого отбивать косу ему не приходилось. Теща научила. Взял косу в руки, поблагодарил: — Спасибо! Теща отвернулась и молча ушла. Но постройка летней кухни остановилась — нужны были доски. В следующий выходной Андрей Васильевич договорился с совхозным руководством свозить на пилораму заготовленные еще покойным тестем столбы и распилить. Успел познакомиться с местными ребятами — им только угощение готовь, — грузили, разгружали толпой. Доски на загляденье, аж блестят, как шелковые. За работу теще пришлось со всеми за столом похлопотать, сама дерябнула за компанию, косилась на зятя, но тот к горькой так и не прикоснулся, только мужиков благодарил. Пока не верила — правда что ли не пьет? Отщепенец какой-то! Говорила ведь своей пустушке — не поверила. Через месяц построенная лет пяток назад просторная кухня с кладовкой обрела достойный вид — уложился на стены потолок, настелился пол, стены были оштукатурены, побелены, посредине выросла новая печь со щитком. Нюра терялась в догадках: «Чего он так старается, дом что ли весь себе думает заграбастать? А иначе зачем? Я все равно его под девку подпишу. Нормальный-то зять такого делать не будет. Поглядишь, как у Кузырихи, приедет из города и весь день с магнитофоном по деревне шлындает — ну и пусть, али на пруду с удочками. Куда ни шло. А этот пыхтит с утра до темна, прямо чудно! К чему? Аж от народа стыдно. Скажут — запрягла!» На ферме подруги-доярки наоборот нахваливают Нюркиного зятя: — Во, подруг, тебе ноня повезло, не зять, а ком золота! Ты такого мужичишку в жизни не видела и не ждала. Не то что покойный Родион Петрович, царствие небесное. Этот все твои дела перещелкает, тебе останется ноги задрать и в потолок плевать! — Пошли к черту, дуры заносные, поговорить боле не о чем, — зло фыркала Нюра, а сама места не находила, что творится — непонятно! А тут на неделе нагнали техники, начали по селу тянуть водопровод. Ставили возле домов колонки. Народ от радости чуть не пляшет — теперь можно и огород поливать, да и белье стирай сколько душе угодно. В другое воскресенье приехали Марина с Андреем, посоветовались, решили подвести водопровод прямо в дом. Нюра услышала, ахнула: — Вы что затеяли, с ума посходили? Этот-то ладно, — махнула на зятя рукой, обратилась к дочери: — Ты-то думаешь своей башкой? А если прорвет, ведь затопит! Вы-то смылись, а плавать мне? — Мама, в городе в каждой квартире крутнул кран и набрал воды. И не прорывает. — Марина предполагала, что мать закапризничает, но надеялась убедить, но только больше раззадорила ее самолюбие. — На черта мне ваш город нужен, живите в нем, если хотите, меня не трогайте, раз бросили! — Ну мама, тебе ж большое облегчение будет… — Пожалел волк кобылу… И все ж через неделю вода в доме была. Нюра помотала головой, посопела, а еще через пяток дней пришлось успокоиться. Рассудила: «Конечно, чтоб напоить корову, надо в колодец сходить не один раз, а тут все в своем доме, да и затраты небольшие — этот зять, не за что его взять, делал все сам. Обидно только, его не хочешь, а он вроде не замечает! И что ни говоришь ему, чуть ни плюешь в глаза — только лыбится и молчит». Косилась, но удивлялась: как он все сам умеет? Молодой, а рукастый. Видела, многие деревенские мужики себе воду провели, правда, иные нанимали, и говорят, дорого она им обошлась. Но не выходит из ума одно — этот хмырь себе на уме, делает в чужом доме как себе — так по жизни не бывает. От себя только курица гребет. Да и опять же, свой бы был куда милей. А эта дурочка прицепилась…» Нюра опять на неделю замкнулась, а потом решила поговорить с дочерью и зайти с другого бока. — Попомни мои слова: ты нос раскатала, а его издаля видно, не простак: молчит, вроде его не касается. Другой бы так отматерил, а этот… И с тобой так — поиграется и к первой уйдет. А полдома отнимет, будешь по судам таскаться. — Мам, так и скажи, ты не хочешь, чтоб я с ним жила? — Марине захотелось ответить решительно, она начала уставать от маминых подсказок. — А с кем жить? Одной, с тобой? Ты-то моталась и на шахты, и на торф, и без чьих советов за отца вышла. А мне тебя послушать? Я его знаю мало, а ты еще меньше, и накручиваешь и себя, и меня. Никто тебя не бросает. Он пока делает не себе. У нас бы это еще сто лет не делалось, а ты зудишь, недовольная — успокойся. — Во, пошло, уж мать норовят отчитывать. — Но отвернулась и больше эту тему не стала поднимать — как хочешь. Прошло несколько месяцев, и молодые, поразмыслив, решили вернуться в деревню: здесь нравилось и Андрею, и у тещи, может, теперь душа успокоится. Марина пришла на старое место — оно еще не было занято. Довольны были и учителя, ученики же радостно ее поздравляли: на учительском столе красовался букет полевых цветов: — Марина Родионовна, а мы уж и не надеялись, какая вы молодец! Но Андрею в их деревенской школе места не нашлось, оно было только в соседнем селе, учителем истории. Надо было ходить с пяток километров или добираться на попутке. Но его это не испугало — пройтись пешком только в удовольствие. Работа нравилась: деревенские дети — не городские, легко шли на контакт, и вести приходилось не только предметные уроки, но и различные кружки. А детям это только подавай! К новому жилью привык быстро — простор для творчества, продолжал строить сараи, баню, начал обустраивать себе мастерскую и гараж с расчетом на будущую машину. Во дворе соорудил небольшую циркулярку — хороший помощник в деревенских делах. Ходить на работу приходилось мимо ферм, где трудилась теща. Как-то возвращаясь после кружковых занятий, уже миновав фермы, угадал впереди на тропинке ее сгорбленную фигурку — теща тащила на себе какую-то бесформенную корягу. Быстренько догнал, переваливая корягу себе на плечо, спросил: — Зачем она тебе понадобилась? Теща от усталости, тяжело вздохнув, с недовольством ответила: — А что ж я пустая буду идти! Андрей еле удержался от смеха, а потом подумал: «Это и есть школа жизни, не прожить и минуты зря. Валяется что-то без нужды — надо пустить в дело. Значит, теща стала признавать его, хотя пока вслух это сказать не может. Но несла корягу, зная, что у него она на дрова распилится на циркулярке». Иногда Андрею приходилось удивляться тещиным принципам, хотя и с огорчением. В их семье уже появился первенец Родион, причем право дать ему имя предоставили бабушке. Со временем освободилось место в местной школе и для Андрея. Как-то пришел он с работы пораньше: маленький Родька ползает по полу. Он взял его на руки, и тут входит теща. Андрей, улыбаясь, спрашивает: — Ну как он, сегодня хорошо поел? — Какое поел, я еще теленка не поила! Андрей Васильевич, вздохнув, разделся и начал готовить кашу. Для тещи, как для любого деревенского человека, так было всегда — прежде чем поешь сам — накорми скотину. Но тут ребенок! А для нее теленок важнее... Жизнь в их семье потихоньку настраивалась, но обвально расстраивалась в стране. Это расстройство называлось «перестройка». На работе учителям нечем стало платить зарплату, придумали выплачивать… вином. Марина открывала крышку подвала, а там некуда было ступить: весь земляной пол был уставлен посудой с винами: и белыми, и красными, какие нашлись на складах местного райпо. Но чем же кормиться, во что обуваться, одеваться? Только с натурального хозяйства — со своего огорода и из своих сараев. Теперь в хозяйстве Андрея и Марины была целая свора скотины — три коровы, бык и свиноматка с хрячком. А еще куры, гуси, утки и кролики. И всем нужно было внимание и не нравилось быть голодными. Нюра к этому времени стала пенсионеркой, значит, днем раздавать корм ей. Недовольной быть некогда, как и посидеть, — если садилась, тут же засыпала. Только вот и здоровье стало подламываться — ее спина не выдерживала, все ближе гнуло к земле. Но из сил выбивались все: чтоб такую ораву прокормить, надо заготовить не менее пяти-шести скирдов сена и соломы, пару тонн зерна, пяток тонн сырого корма — тыквы, кормовой свеклы. Найти, доставить, уложить на хранение. С ума сойти! Но не сойдешь — Марина была опять беременна, а это радость! Андрей Васильевич старался во все лопатки, но теща не могла успокоиться — так не бывает! Было и хорошее подспорье: в семье уже имелся мотоцикл с коляской. Ко всему, Андрей поднапрягся и в течение зимних каникул сгородил самоделку — тракторок с тележкой, благо запчастями устелен весь табор, стоянка сельхозмашин. Учителю разрешалось брать все, что не под замком. За это к нему шли по любым поводам: клепать, пилить, точить, в общем, делать то, что не каждому было с руки. Теща Нюра сначала недовольно на это хмурила брови, потом поняла, что дому от этой затеи «городского» зятя вреда никакого. Только как же признаться — она ж всегда права, а тут? А перестройка иногда ломала все планы «через колено». На финансовом горизонте объявились разные «благодетели» — отдай им свои последние денежки и станешь миллионером. Клюнули на эту удочку и Марина с Андреем — сдали в «Заготскот» корову и все, что за нее получили, вложили в какую-то пирамиду. Коровка Ночка осталась только в памяти. Теща взялась за голову: — Ай-ай-ай, поддудолили! Сколько труда на ветер... Для Нюры это тяжелое перестроечное время было трагедией — рушились все устои: кругом обманывали, труд и деньги обесценивались, откуда-то опять появились нищие и богатеи. Она была в растерянности. Слухи поражали — кто-то остался без работы, у кого-то украли лошадь, у кого корову, кто-то спился и скопытился. Но их семья потихоньку к непростому времени приспосабливалась: зять то в одном месте, то в другом находил дополнительные заработки. Косилось сено, ставились скирды, обрабатывался огород, паслась скотина. Подрастали внуки — семья жила. У зятя, на удивление, все шло рядком, все получалось почти без огрехов. Годы текли, жизнь уже на исходе, почти прошла. И захотелось Нюре хотя б одним глазком взглянуть в свое прошлое, как оно ей досталось. Ведь именно оно всю ее дорогу жизни маячило на пути. А напомнить печальное детство теперь могла только… могила матери, которую она, конечно же, вряд ли найдет. Но хоть бы постоять рядом… И почему-то только теперь про нее вспомнила… Почему? Что мешало: дела или каждодневные проблемы, только у кого их нет? И вот в один из дней она с зятем молча ходила по старому, со времен войны заросшему кладбищу, где бугорки иные заметны, а иные сравнялись, словно их тут и не было никогда. Обросли кустами и деревьями. Как вспомнишь? Она ведь тогда была совсем ребенком, а те, кто копал могилу, сами лежат недалеко. А так хотелось поделиться с мамакой словом: так ли она прожила, не так? Нет, не нашли ее бугорка, но все равно смогла облегчить душу, знала, она где-то здесь. Наверное, услышала мамака ее горькую неотвязную тоску и молчаливый плач. Решила — она поймет и признает… А самой-то и непонятно, где ошибалась, где не ошибалась. Было всякое — как в тот раз, когда приехал братка Алешка из Ленинграда, лет с десяток не виделись. Она вошла в избу и только тихо сказала: «Здорово, Алешк!» Угнулась и пошла заниматься своими делами. Почему-то показалось стыдно обнять, прижаться щекой, погладить, как тогда, по головке умирающего, когда лежал на подгнивающей куче навоза… Теперь он другой — здоровенный мужичище. Алешка, теперь Алексей Макарович, поежился, но смолчал… Но жизнь шла своим чередом: где перемалывая, где разглаживая. В один из зимних вечеров Нюра на скамеечке пристроилась больной спиной к теплому печному щитку довязать носок. Возле ее ног на полу расположились внуки, рассматривали яркие книжки, Марина за столом готовилась к завтрашним урокам, а зять Андрей плел новую корзину-плетушку носить корм корове. На улице пела метель, а в трубе жаркой печи гудел огонь, навевая не только уют, но и давние воспоминания. — Как бывалча в старину… — тихо проговорила Нюра. — Бабушка, а как было в старину? — оторвался от книжки Родька. — Да как же, унучек, рассказать, как было тады — теперь и не поверят. — Нюра склонила голову набок, и рассказ о ее детстве, юности, о том, что она испытала, видела, о невыносимо тяжелых прожитых днях потек ручейком. Совсем перестали листать книгу и притихли внуки, Андрей боялся уронить на пол инструмент, Марина — скрипнуть стулом. Только котенок-непоседа не переставал лапкой катать бабушкин клубок. А Нюра все говорила и боялась что-то упустить.

Иван Сергеевич СОКОЛОВ-МИКИТОВ Рассказы ----------------------------------------------- В ОТКРЫТОМ МОРЕ Покачивало еще вблизи берегов, а чем дальше уходили мы в море, ветер и зыбь прибывали. Многие не показывались из кают. Туго пришлось доктору, каюта которого находилась в кормовой части. Борясь с морской болезнью, доктор добровольно наложил на себя самый строжайший пост и, вместе с матрацем и подушкой, переселился под трубу на верхнюю палубу - под ветер и дождь. В кожаной шубе, бледный, как с погоста мертвец, он представлял собою весьма печальное зрелище. Уже волны нет-нет перекатывали через палубу, доставляя удовольствие кинооператору, спешившему вовремя заготовить кадры "страшного шторма". Тяжелее всего доставалось несчастным лошадям, стоявшим на палубе без всякой защиты от непогоды. Широко расставив скользившие по железной палубе копыта, переваливаясь и дрожа, засекаемые брызгами, они стояли понуро, не дотрагиваясь до сена. Собаки приспособились скоро. С удивительной ловкостью они удирали и прятались от накатывавших на палубу волн, разливавшихся шумным и пенистым потоком. Некоторые из них, не обращая внимания на катившиеся потоки ледяной воды, успешно занялись охотой за окороками, вывешенными для проветривания на вантах. С мостика можно было наблюдать, как с ловкостью цирковых акробатов они с разбегу подпрыгивают на трюме и, уцепившись зубами за мясо, остаются висеть с дрыгающими на воздухе ногами. Невесело пришлось нам, обитателям твиндека, где были расположены наши каюты. То и дело мы были вынуждены принимать проливавшиеся с потолка холодные души. Не помогали ни подвешенные к потолку ведра, ни другие экстренные меры. Вода гуляла по палубе, заливала столы, вещи, глубокими лужами скоплялась на постланных одеялах. К довершению несчастий и неудобств, вызванных качкой, в переднем трюме опрокинулась и разлилась пудовая бутыль с формалином, и зловонная жидкость, наполняя удушливым запахом каюты, расплывалась по всему твиндеку. Чем дальше мы уходили в море, злее свирепствовала на корабле морская болезнь. Тяжелые неприятности качки спокойно выдерживали моряки, не желавшие даже почтить погоду за большой шторм, да некоторые из участников экспедиции, чувствовавшие себя прекрасно. Счастливцы с двойным аппетитом садились за опустевший стол, вокруг которого с прежней заботливостью хлопотал неутомимый Иван Васильич, кажется, и не замечавший никакой качки. Вскоре наиболее крепившиеся из подверженных болезни принуждены были сдать... Вот, не справившись с трескою, любовно предложенной рукою Ивана Васильича, и заливаясь медленной бледностью под здоровым загаром, поднялся и побежал к выходу Ушаков, и обедающим было слышно, как, к удовольствию дежуривших собак, он приостановился на самом пороге. Вот, неожиданно отказавшись от супа и положив ложку, поглаживая великолепную бороду, вышел из кают-компании и прислонился к поручням сам начальник экспедиции впрочем, лишь для того, чтобы получше полюбоваться видом бушующего моря...

Иван Сергеевич СОКОЛОВ-МИКИТОВ Рассказы ------------------------------------------------ ЧУНСКИЕ ЗАПИСИ Сегодня, выйдя за порог избушки, я услыхал пение глухаря. Наши собаки крепко спали, никто не мешал глухарю продолжать его страстную весеннюю песню. Осторожно шагая по снегу, я стал приближаться. Глухарь пел недалеко. Не будь собак, с лаем бросавшихся на каждый шум крыльев, глухари пели бы над самой крышей. У высокого, покрытого шапкою снежного пня я остановился. Глухарь точил надо мною. За его щелканьем я слышал пение других состязавшихся на току птиц. Мне редко доводилось быть на таком "домашнем" току. Окруженный лесом, я слышал каждое движение сидевшей надо мною птицы. Ночью в лесу было светло. Я хорошо видел колыхавшуюся под глухарем ветку, бородатую голову с раскрытым клювом. В призрачном свете северной полярной ночи чудесным казался окружавший меня северный лес. Я всю ночь простоял под деревьями, прислушиваясь к лесным таинственным звукам. В лесу под деревьями беззвучно летали весенние мотыльки. Как бы для того, чтобы усилить таинственность ночи, голосом лешего близко хохотала белая куропатка. * Восходит над горами солнце. Сперва заянтарели снежные горы тундры. Над ними повисли лиловые облака. Небо на востоке зеленое. На снежной вершине горы загорелось пламя - яркая точка. Мы остановились посреди озера. Кругом - лед, темные лесные островки. Быстро изменяется окраска гор. По ним как бы стекает лиловая краска. На горе ярче и ярче загорается пламя... И вдруг брызнуло, прорвалось: солнце взошло! От наших ног легли на розовый снег длинные тени. Тени протянулись почти на километр. Я взглянул на лицо спутника: его нос, очки, борода были как бы из янтаря. Я поднял руку - и рука стала янтарной. * Весною здесь мы проходили на лыжах. С нами был охотник Артамон. Этот человек видит, как птица, и слышит, как самый чуткий зверь. У камня он остановился. Загадочно улыбнувшись, показывал он рукою на снежные горы: - Видишь? Мы долго вглядывались в сверкающую снежную белизну окружавших нас гор: - Нет, Артамон, ничего не видим. Охотник потрепал меня рукой по плечу, добродушно заметил: - Немного подождем, тогда, может, увидишь. Мы развели у большого камня огонь, вскипятили в походном чайнике чай. Держа в руке свою кружку, продолжал посмеиваться Артамон: - Не видишь? - Нет, не видим. - Ну, подождем еще немного, - может, тогда увидишь. Когда мы допили весь чай и опять подвязали к ногам лыжи, Артамон показал нам на грядку неподвижных камней, как бы возвышавшихся из-под снега. До этих камней было не менее километра. Точно такие грядки камней встречались в горах повсюду. - Посмотри теперь хорошенько: это не камни, это лежат олени в снегу. Лежавшие под снегом камни впрямь оказались большим стадом диких оленей. Завидев приближавшихся людей, олени поднялись. Мы долго наблюдали, как, уходя от нас, пыля снежной пылью, катились под гору робкие звери. * Я хожу по лесу, разговариваю с каждой птичкой, каждая ветка мне здесь своя. Вот я останавливаюсь, внимательно слушаю... Тут прошел зверь. Мохнатая гусеница, похожая на крохотного медвежонка, упрямо ползет по весеннему снегу. Весеннюю звонкую трель пустил, усевшись на сухое дерево, пестрый дятел - лесной барабанщик. На пригорке проснулись муравьи в своей куче. Я ковырнул кучу палкой. Как быстро забегали, засуетились хлопотливые муравьи!.. Вот под развесистой еловою лапой пробежала куропатка в своем весеннем брачном наряде. Брови у птиц - чистая киноварь. Лето придет - эти птицы наденут свои летние кафтаны. * Подлетела кукша - с ветки на ветку - уселась над самой головой. Близко вижу коричневую ее грудку, разглядывающий меня глаз. - Кто ты, кто ты? - Свой, кукша, свой. - Зачем пришел? - Хочу посмотреть, кукша, твой дремучий лес. - Посмотреть? Посмотреть? - Посмотреть пришел, кукша. * В полынье два лебедя - точно два корабля белопарусных тихо плывут. Вот один повернулся, вытянув шею: - Человек идет! Ударили лебеди о воду могучими крыльями. - Не бойтесь меня, не улетайте, прекрасные лебеди! Я вас не трону!

Иван Сергеевич СОКОЛОВ-МИКИТОВ Рассказы ------------------------------------------------ ЛЕСНЫЕ РОБИНЗОНЫ Зимою и летом, при каждом удобном случае, молодой приятель мой отправляется проверять находящихся под его наблюдением обжившихся на реке переселенцев-бобров. Он углубляется в лес, как подлинный следопыт-охотник. Сходство с лесным робинзоном дополняет охотничья одежда Олега - широкая с капюшоном рубаха, пошитая на манер лопарской "юпы". Робинзоновская жизнь закалила молодого охотника. Он не боится холода и дождя; кажется, никакая простуда его не берет. Накрывшись старенькой одеждой, с завидным удовольствием проводит он ночи, привалившись под деревом на моховой кочке. Неделями безвыходно бродит Олег в лесу. Отправляясь в длительные лесные походы, мой спутник редко брал с собою тяжелое охотничье ружье. Единственное оружие его - маленькая, обтершаяся в походах винтовочка "тозка" да большой охотничий нож в кожаных ножнах. Из своей винтовочки лесной робинзон с большим мастерством добывает глухарей и куропаток. Однажды, бродя по лесу с собакой, охотник встретил медведицу с медвежатами. Зверей в лесу не было видно. Об их присутствии доложила собака, с тревожным лаем бросившаяся к ногам робинзона. По следам собаки катила большая медведица. Сверкая маленькими глазками, медведица остановилась в двух шагах от окаменевшего в неподвижности человека. Долго стояли зверь и человек друг против дружки. Не выдержав взгляда охотника, медведица шевельнулась. Неспешно повернулась и, грозно рыча, направилась к своим медвежатам. На первых порах лесной робинзон чувствовал себя неважно. Разумеется, он не решался стрелять из своего почти игрушечного ружья: маленькая пулька могла бы только обозлить зверя. Долго он стоял недвижимо, обдумывая опасное положение. Олег хорошо знал неписаный звериный закон, по которому ни один зверь без основательной причины не решается первым наброситься на человека. Выждав время, он решил хорошенько осмотреться. Предположения его оправдались. Под большим деревом, на котором было гнездо орлана, он увидел остатки медвежьей трапезы. На моховой кочке валялись перья объеденной птицы. Здесь, на кочке, медведица угощала своих медвежат выпавшим из гнезда орленком, и, видимо, собака подскочила не вовремя, помешав медведям спокойно закончить завтрак. Чтобы отогнать назойливого гостя, медведица злобно кинулась за собакой, но негаданно нарвалась на человека, вид которого приводит в трепет зверя. - Разумеется, я немножко струсил и уже приготовился влезть на дерево, - отвечая на шутки, откровенно рассказывал нам о необычной встрече лесной робинзон. - Впрочем, я хорошо знал, что зверь очень редко бросается на человека, а если бы ему пришлось меня съесть, он, наверное, околел бы от несварения желудка... На этот раз мы отправляемся с Олегом вдвоем. Цель нашего путешествия - наблюдение за бобрами, перезимовавшими на реке Верхней Чуне. Нам нужно узнать, благополучно ли перенесли долгую лапландскую зиму прибывшие из далеких мест хвостатые переселенцы, хорошо ли обеспечены кормом поселившиеся на берегах Чуны семьи бобров. - Самое интересное для нас, - говорил, собираясь в дорогу, Олег, установить точно, был ли весною у бобров гон. В привычных условиях эти животные гоняются ранней весной. Как подействовала на сроки любви затяжная зима? Можно ли ожидать осенью потомства, появление которого должно разрешить поставленную заповедником трудную задачу?.. Выломав прочные палки, мы осторожно брели по камням, оголившимся из-под снега. В лесу еще лежал снег. Мы то взбирались на обнаженные скалы, то проваливались в снег по пояс. Пробираясь по местам бобрового гона, мы углубились в лес. Зимою здесь была поставлена ловушка на росомаху, нередко бродившую возле нашей избушки. Неудержимой прожорливостью, необычайной дерзостью отличается этот отчаянный хищник. Всю зиму бродит он возле кочевок, истребляя все, что Достанется в зубы. Никакие ухищрения и запоры не спасают от дерзкого вора. В поисках пищи смело забирается он в охотничьи избушки, влезает на деревья, где охотники прячут свою добычу, подкапывается и прогрызает закопанные в землю бочки с просоленной рыбой. Недалеко от ловушки проходил свежий след зверя. Осторожно приближались мы к оставленной в ловушке приваде. К нашему огорчению, ловушка оказалась пустою. Прикрытая сосновыми ветками, она возвышалась над сугробом. В ее открытой пасти лежала нетронутая приманка. - Черт побери! - остановившись возле ловушки, сердито говорил Олег. Сколько трудов положили напрасно... - Бывалый, видать, разбойник. - Хитрющий, подлец! А все-таки рано или поздно добьемся своего: будет у нас висеть на стене росомашья шкура!..

Иван Сергеевич СОКОЛОВ-МИКИТОВ Рассказы ------------------------------------------------ СЕВЕРНЫЙ ЛЕС Птицы, пролетающие с севера на юг, минуют обширные и бескормные для них пространства Кольского полуострова, покрытого массивом северного леса. Главнейшие пути пролета близятся к берегам морей. Отлетающие с дальнего севера лебеди, гуси, гагары, дикие утки весной и осенью летят над берегами Норвегии, над бассейном впадающих в Белое море северных рек. Водоплавающей птицы на озере Чуна в течение года держится мало. Редко увидит охотник возле возвышающихся из воды черных камней пару нарядных гоголей. Других пород уток еще меньше. Редко-редко просвистит крыльями над порогами реки, сядет на воду кряква; стрелой спустится под берегом чирок-свистунок; вытянувшись в нитку, протянут над поверхностью озера гагары... Тем радостнее видеть любителю северной дикой природы лебедей. Точно белые корабли с крепко надутыми парусами, плавают они на середине широкой ламбины - залива... Любуясь на лебедей, кладет весла возвращающийся с добычей охотник. Ясная, древняя окружает его красота. С спущенными веслами сидит он в своей лодке. Расшитые блеклым узором, отражаются в прозрачной воде берега. Точно в опрокинутом зеркале, задернутом дымкой, видится охотнику сказочный край. Не приближайся к сторожким птицам, вторгшийся в лесное царство охотник! Величественно повернут они свои шеи, как бы изумляясь дерзости пришельца. Вот, обеспокоенный приближением человека, гневно ударил передовой крылами. Точно осколки прозрачного хрусталя, летят от воды брызги. Один за другим тяжело поднимаются лебеди и, распластав белые крылья, летят над лесными синими берегами... Возвращаясь с реки Чуны, излюбленной лебедями, решили мы переправиться на противоположный берег озера, находившийся вне границ заповедника. Это было глухое, прекрасное для охоты место. Вытащив на берег лодку, отправились мы устраивать стоянку. - В прошлом году здесь мы поохотились на славу, - сказал профессор. Глухарей здесь превеликое множество. Разумеется, жадничать не станем, и глухариное царство не останется в большом уроне... Мы обосновались в пустынном месте, где еще в прошлом году останавливался профессор-охотник. Возле высокого камня чернело засыпанное хвоей кострище. Редкие сосны возвышались, точно колонны. Осматривая место, насчитали мы много сухих стоявших на корню деревьев. - Прекрасные дрова! - соображали мы, ощупывая пропитанные смолой сухие толстые сосны. Не теряя времени, принялись мы за работу. Охотники и путешественники хорошо знают, какое значение имеет удачно устроенная стоянка. В умело выбранном районе полным хозяином чувствует себя охотник. Высокий столб дыма поднялся возле нашего становища. Сидя у разгоравшегося костра, мы пили чай, обсуждали план предстоявшей охоты. * Путешественник, побывавший в лесах Чуны, не может похвастать разнообразием охоты. Здесь нет тетеревиных выводков, нет любимых охотниками утиных перелетов. Зато особенно добычливой бывает осенняя охота на глухарей с лайкой. Любуясь лесом, не торопясь бредет охотник, а впереди весело катится собака. Она то скрывается в лесной глуши, то негаданно появляется под ногами. Охотник с удовольствием видит веселый глаз, чутко поднятое собачье ухо. Вот, пробегая заросшей ягодником поляной, собака подняла кормившегося на земле глухаря. Громко хлопая, взлетает тяжелая птица. С веселым лаем стремительно бросается за нею собака. Не разбирая препятствий, мчится она за улетающей птицей, стараясь не спускать ее с глаз. Ломая ветки и обрываясь, усаживается на дерево глухарь. Серым клубочком подкатывается внизу собака. Вытягивая шею, с любопытством глядит на нее с высокой елки дремучая птица. Странный скрежещущий звук вырывается из ее клюва. Издали слышит охотник призывный лай собаки. Прислушиваясь к лаю, неторопливо пробирается он к еще невидимому глухарю Громче и громче слышится лай. Сквозь зеленые ветви видит охотник рыжую спину собаки, согнутый кренделем хвост. Зачуяв хозяина, с удвоенной страстью облаивает птицу собака. Она как бы торопит охотника, указывая глазами на глухаря...