Жизнь смешнее кино

Начальник участка, Петр Семеныч, держал в руках два листа бумаги. Первый, исписанный моим убористым почерком с обеих сторон, он брезгливо отложил в сторону. Второй — крошечный, вырванный из блокнота клочок — он перечитал еще раз, хмыкнул и кивнул. «Вот, — сказал он, тыча пальцем в клочок. — Вот так надо. А это, — он махнул рукой в сторону моего многостраничного опуса, — это в архив. Потомкам. Как образец эпистолярного жанра». В тот день я понял, что хороший бульдозерист и хороший писатель — это две разные профессии. И совмещать их не стоит. Все началось с насоса. Обычного, ничем не примечательного гидравлического насоса, который просто решил умереть. Без предупреждения. Без спецэффектов. Он просто перестал качать, и наш бульдозер превратился в неподвижную груду железа. Вины нашей с Жорой в этом не было. «Усталость металла», — авторитетно заключил он, постучав по корпусу. Но Семенычу для отчетности нужна была бумага. Объяснительная. «Напишите, как было», — сказал он. Для Жоры это была р

Ручка в моей руке казалась скипетром. Женщина из отдела кадров улыбалась мне материнской, всепрощающей улыбкой. За окном был обычный серый город, но я его уже не видел. Я видел бескрайние снега, полярные сияния и себя — покорителя Севера, современного Амундсена, только на бульдозере. Подписывая трудовой договор, я не просто ставил свою подпись. Я вписывал свое имя в историю. В историю великих свершений и больших зарплат. Позже, в бытовке, перечитывая этот же документ под тусклой лампочкой, я понял, что, возможно, поторопился с героизмом. Особенно когда дошел до пунктов, написанных шрифтом, который можно разглядеть только под микроскопом. «Ну, удачи, герой», — хмыкнул Жора, когда я, вернувшись после официального оформления, с гордостью помахал ему заветной папкой с документами. Я не понял его иронии. Я был на вершине мира. Мне предстояло укрощать стихию, управлять многотонной махиной и зарабатывать деньги, которые, как мне казалось, решат все мои проблемы. Сам контракт я пролистал по ди

«Итак, — подвел итог Жора, с хрустом нажимая на последнюю кнопку своего старенького калькулятора. — Если учесть все твои "но", "если" и "вдруг", то до твоей пенсии на берегу моря тебе осталось… семнадцать лет. С хвостиком». Я молчал. Семнадцать лет. За это время человечество, вероятно, колонизирует Марс. А я все еще буду здесь, в тундре, на своем бульдозере, зарабатывать на домик у моря. Моя мечта, такая яркая и теплая, только что замерзла насмерть при температуре -30. Все началось с заката. Редкого, малинового, безветренного. Мы стояли у бытовки, и даже вечная мерзлота в этот вечер казалась не такой уж вечной. И моя душа, измученная однообразием, вдруг запросила прекрасного. «Знаешь, Жора, — начал я, глядя на полыхающее небо. — Иногда я представляю, как все это закончится. У меня будет небольшой домик. Где-нибудь на юге, у моря. Где пахнет солью, а не соляркой. Где единственный будильник — это крик чаек». Я расписывал свою мечту: маленькая лодка, утренняя рыбалка, никаких начальников

В коридоре районной поликлиники, в очереди к терапевту, я чувствовал себя инопланетянином. Вокруг меня сидели бабушки, обсуждающие рост цен на гречку, и чихающие студенты. Я же, в своей видавшей виды куртке и с лицом человека, который только что вернулся из трехмесячной командировки на Марс, был здесь явным чужеродным элементом. Мне нужна была справка. Заветная справка по форме 302н, которая открывает двери в мир Крайнего Севера, больших зарплат и вечного «Доширака». Жора, который прошел комиссию днем раньше, дал мне только один совет: «Молчи. На все вопросы отвечай 'да' или 'нет'. И не пытайся шутить. У врачей своеобразное чувство юмора». Я кивнул. Я был готов. Я был скала. Терапевт, женщина лет пятидесяти с взглядом, способным просвечивать насквозь, посмотрела на меня поверх очков. «Жалобы есть?» — спросила она тоном, которым прокурор спрашивает: «Признаете свою вину?» Я вспомнил совет Жоры. «Нет». Она перевернула страницу моей медицинской карты. «Курите?» «Да». «Пьете?» Я замешкался

За окном бытовки выл ветер, которому явно не нравилось наше присутствие. Он бился в стены, стучал по крыше и намекал, что человек здесь — ошибка эволюции. Мы с Жорой сидели за столом, пили восьмую за день кружку чая и занимались любимым делом вахтовиков — высшей математикой безысходности. На повестке дня стоял главный философский вопрос современности: «А оно того стоит?» «Вот смотри, — начал я, вооружившись карандашом и клочком бумаги, на котором раньше было расписание смен. — Моя смена — 12 часов. Моя зарплата — X. Мой долг банку за квартиру в ипотеку — Y. Теперь давай посчитаем Z». «Z — это что?» — уточнил Жора, не отрываясь от созерцания бури за окном. «Z — это скорость, с которой моя жизнь конвертируется в бетонную коробку на окраине города». Жора хмыкнул. Этот звук в его исполнении означал: «Ну давай, удиви меня своими расчетами, экономист доморощенный». Мы погрузились в цифры. Я делил свою месячную зарплату на количество смен, потом на часы. Я вычитал налоги, которые, казалось, с

Начальник участка, Петр Семеныч, смотрел на меня. Потом на генератор. Потом снова на меня. В его взгляде не было злости. В нем было то самое отеческое разочарование, которое хуже любой ругани. «Значит, ты говоришь, — произнес он медленно, словно пробуя слова на вкус, — ты просто хотел… помочь?» «И КТУ повысить», — пискнул я, чувствуя себя первоклассником, который сжег школьный журнал. «Ага, — кивнул Семеныч. — Участие, значит, трудовое… Ну что ж, ты поучаствовал. Участь всей смены теперь тоже незавидная». Кто не был на вахте, тот не поймет магии этой аббревиатуры — КТУ. Коэффициент Трудового Участия. Это не просто цифра. Это альфа и омега твоей премии. Это мерило твоей полезности. И я решил, что в этом месяце мой КТУ будет максимальным. Я буду не просто работать. Я буду участвовать. Логика, как всегда, казалась мне безупречной. Просто выполнять свою работу — это для слабаков. Настоящий профессионал видит проблемы наперед и решает их, проявляя инициативу. Моя «инициатива» нашла меня сам

Сосед снизу, интеллигентнейший мужчина по имени Аркадий, смотрел на меня без тени упрека. Он смотрел на меня так, как энтомолог смотрит на редкого, но очень глупого жука. А потом он перевел взгляд на свой потолок. Точнее, на тот предмет искусства, который теперь украшал его белоснежную поверхность — кончик моего сверла, торчащий из аккуратного отверстия. «Добрый вечер, — сказал Аркадий с обезоруживающим спокойствием. — Кажется, вы что-то уронили... ко мне в гостиную». Это был финал моего двухдневного эпического сражения с одной-единственной полкой. Сражения, которое я с треском проиграл. Все началось с пустяковой задачи. Купленная по случаю дубовая полка должна была занять свое законное место на стене в кабинете. У меня была дрель, набор сверл и непоколебимая уверенность, подпитанная семиминутным роликом на YouTube, где жизнерадостный парень в комбинезоне проделал ту же операцию за тридцать секунд. «Делов-то, — подумал я, размечая стену с лазерной точностью. — Пятнадцать минут, и я буд

Наша новогодняя ёлка была ужасна. Она была ржавая, кривая, и вместо звезды на ее макушке красовался погнутый кусок метеозонда. Украшали ее не шары, а гайки на веревочках, мишурой служила фольга от шоколада, а гирляндой — обрывки цветных тряпок. И знаете что? Это была самая лучшая ёлка в моей жизни. Декабрь на вахте — это не месяц. Это состояние души. Серое, монотонное, как бесконечная тундра за окном. Новый год приближался, но единственным его признаком был двойной паек тушенки, обещанный начальством. И вот, в один из таких тоскливых вечеров, меня накрыло. «Жора, — объявил я с видом пророка. — Нам нужен праздник. Нам нужна ёлка». Жора оторвался от своей кружки с чаем и посмотрел на меня так, будто я предложил ему немедленно начать разводить пингвинов. «Ёлка? — уточнил он. — Здесь? Ты в окно давно смотрел? До ближайшего дерева, которое выше моего колена, пятьсот километров на юг». Но мой праздничный энтузиазм было уже не остановить. Я был уверен, что где-то там, в снегах, нас ждет пусть

Есть два типа людей. Первые, видя новую технологию, относятся к ней с подозрением. Вторые — с энтузиазмом. Я всегда причислял себя ко вторым. Я был не просто пользователем, я был визионером... по крайней мере, так мне казалось в первые полчаса после просмотра ролика о прелестях «умного дома». Логика моего плана была безупречна. Реальность с этим категорически не согласилась. Все началось с рациональной мысли: хватит тратить драгоценные утренние минуты на рутину. Я, человек 21-го века, достоин того, чтобы просыпаться от плавно нарастающего света, под звуки умиротворяющего джаза, вдыхая аромат кофе, который приготовился сам. Это был не каприз, а инвестиция в собственную эффективность. Я потратил выходные на изучение, сравнение экосистем и составление сметы. Я чувствовал себя гением инженерной мысли, который вот-вот подчинит себе бытовой хаос. Первой ласточкой грядущего апокалипсиса стала умная кофемашина. В приложении я с педантичностью хирурга выставил время включения — 7:30. Машина, ви

На кассе молчаливая женщина-продавец пробила мои покупки: палку сырокопченой колбасы, кусок сыра, упаковку печенья и банку импортного пива. Моя скромная «корзина гедониста». А потом она назвала сумму. Я переспросил. Она повторила. Без эмоций, без сочувствия. В этот момент я понял: на Севере есть две валюты. Одна — та, что приходит тебе на карточку. Другая — та, которой ты расплачиваешься за право почувствовать себя человеком. И курс у них, мягко говоря, не совпадает. Всё началось час назад, с короткого SMS-уведомления. Цифра, высветившаяся на экране телефона, была прекрасна. В ней было столько нулей, что мое воображение, измученное однообразием тундры, мгновенно взбунтовалось. Я чувствовал себя не просто богатым. Я чувствовал себя неприлично, сказочно, почти оскорбительно богатым. Я мысленно купил себе новую машину, закрыл ипотеку и присмотрел небольшой, но уютный остров в Тихом океане. «Жора, я богат!» — объявил я, врываясь в нашу бытовку, как вестник финансового апокалипсиса. Жора от