Ник Буров. Авторская проза

Ключ провернулся с третьего раза. Замок был старый, сувальдный, с выработкой — такие ставят в фильмах про девяностые, и они почему-то работают до сих пор. Дверь открылась внутрь, и в нос ударил запах мокрой штукатурки. Не плесени. Именно мокрой штукатурки, будто ремонт здесь закончили вчера и забыли проветрить. Квартира была маленькая. Однушка на четвёртом этаже панельной девятиэтажки, с бабушкиным ремонтом: ковёр на стене, сервант с хрусталём, люстра с подвесками. Цена — смешная. Арендодатель, мужчина в клетчатой рубашке, назвал её «уютной» и взял деньги за два месяца вперёд, не торгуясь. Уходя, он задержался в дверях, будто хотел что-то добавить. Не добавил. Только сказал: «Счётчик не трогайте. Он старый, но работает». Счётчик висел в прихожей, над вешалкой. Чёрный корпус, стекло с трещиной в углу, зелёный глазок. Я глянул на него мельком — и забыл. Разбирал сумку, ставил чайник, искал, где тут розетка для зарядки. После смены хотелось есть и спать. Приборы учёта в этот список не вх

Глава седьмая. Живой запас «Фазовая синхронизация не удержала несущую». Голос ровный, без интонаций, как диктор читает технический паспорт. Рокотов видел перед собой чертёж на серой кальке: цилиндр, от него отходит линия и резко обрывается в пустоту. Он пытался понять, что значит «фазовая синхронизация», но слова ускользали, рассыпались на буквы. Калька пошла рябью, цилиндр превратился в глубокую воронку, а голос сменился дребезжащим кашлем репродуктора. Рокотов открыл глаза и рванулся сесть. Тело не успело. Поясницу стянуло тяжёлой болью, живот потянул вперёд, правая рука не нашла опоры. Он чуть не завалился набок. По проходу уже бежал Шнырь, звеня алюминиевыми кружками. В бараке одевались быстро и молча. Рокотов потянулся за телогрейкой. Попробовал накинуть одним движением, как привык надевать разгрузочный жилет. Ткань не поддалась, рукав застрял на сгибе локтя. Бурый притормозил, смерил его взглядом. — Восьмеришь, Кабанчик? — спросил глухо. — С непривычки. — Привыкай. Бурый задел ег

В нашей профессии есть места, которые принято объезжать за сотни километров. Не потому что там плохой асфальт или нет заправок. А потому что там живет то, что не любит людей. Я вожу фуру двадцать лет. И за это время твердо усвоил одно правило: на трассе М-10 никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя сворачивать на северные проселки. Особенно зимой. Особенно ночью. Особенно если ты один. Все мы слышали байки про Черный Зимник. Мол, есть дорога, которая появляется только в лютый мороз. Она есть на картах, но ее нет в реальности. Тот, кто по ней поедет, может срезать сотни километров. Вот только обратно он уже не вернется. Или вернется, но не совсем человеком. Я всегда смеялся над этими сказками. Пока не столкнулся сам. Тогда стоял январь. На улице минус сорок. Я шел из Питера в Москву с опозданием на сутки — застрял на перевале из-за пурги. Клиент рвал телефон, грозил неустойкой. Навигатор показывал, что на М-10 гигантская пробка — авария с фурой перекрыла обе полосы. И тут я вспомни

Глава шестая. Обратный след Сканер стоял в подсобке между двумя криостатами, и от его работы дрожала полка с пустыми папками. Лапина подкладывала листы по одному, прижимала крышку, ждала щелчка и перекладывала в стопку. Работала быстро, но не суетливо. Дорохов стоял рядом и смотрел на экран. Дело сто двенадцать. Фонд шестой, опись третья. Сорок шесть листов по описи. В папке — тридцать восемь. — Четырнадцатый, — сказала Лапина. — Пятнадцатый. Шестнадцатый. Семнадцатый. Восемнадцатый. Двадцать второй. Нет. — Проверьте ещё раз. Она проверила. Пролистала опись, потом папку, потом снова опись. Потом отложила карандаш и посмотрела на него. — Изъяты до передачи в архив. Акт не приложен. В графе «примечания» — прочерк. Дорохов взял опись. Бумага была плотная, с водяными знаками, и на сгибах уже начала лохматиться. Он провёл пальцем по номерам. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Потом двадцать второй. Дырка была ровная, как вырванный зуб. — Кто передавал? — Подпис

В нашей работе есть категории попутчиков, которых лучше не брать. Мужики с бегающими глазами, пьяные компании, странные старухи с пустыми ведрами. Но самая жуткая категория — это девушки в белом, голосующие ночью на глухой трассе. Я тогда возвращался пустым из Питера. Ночь, туман, осень. Километров за сто до Москвы вижу — стоит на обочине девушка. В лёгком белом платье, волосы распущены. На улице плюс пять, ветер, а она стоит как статуя. Я притормозил. Не потому что герой, а потому что совесть есть. Опустил стекло: «Девушка, вы чего в такую погоду? Садитесь, подвезу». Она села. От неё пахло сырой землёй и почему-то ладаном. Лицо бледное, губы синие от холода. Я включил печку на максимум. — Вам куда? — До старого кладбища на 104-м километре, — говорит она тихо, глядя прямо перед собой. — Так там же глушь, никого нет. — Меня там ждут. Я пожал плечами, поехал. Дорога пустая, только фары выхватывают из тумана столбы да деревья. Едем молча. Я пытаюсь шутить, она не реагирует. Только когда м

Глава пятая. Четвёртый барак Дверь закрылась за спиной, и сразу стало темнее. Свет шёл от двух лампочек под жестяными абажурами — одна у входа, вторая в дальнем конце, — и в этом свете барак казался длиннее, чем был. Рокотов остановился на пороге и сделал то, что делал всегда, когда входил в незнакомое помещение: сосчитал выходы, отметил окна, нашёл людей. Выход был один — тот, через который он вошёл. Окна — маленькие, под самым потолком, забранные решёткой, четыре штуки вдоль левой стены. Справа — сплошные нары в два яруса, металлические кровати с панцирными сетками, выстроенные в линию. Между ними — тумбочки, не у всех, через одну. Пол — цементный, с выбоинами, выкрашенный до половины зелёной краской, выше — белой. Стены были тёмные от времени, и краска на них шла пузырями. Людей было много. Он насчитал человек сорок, может, больше. Кто-то лежал на нарах, кто-то сидел на корточках у тумбочек, кто-то стоял кучкой у окна и курил, пуская дым вверх, к решётке. Говорили негромко, но голос

В Сибири мороз — это не просто погода. Это хищник. И на трассе у него свои правила. Я 20 лет за рулем фуры. И за это время выучил одну истину: в лютый минус двигатель глушить нельзя. Никогда. Даже если ты стоишь на месте сутки, даже если солярки в баке осталось на донышке. Работающий мотор — это единственное, что отделяет тебя от того, что живет в зимней тайге. Эта история случилась в конце девяностых. Тогда зимники еще не чистили так, как сейчас. Мы шли колонной из четырех Камазов. Тащили продукты и дизель в вахтовый поселок. И попали в пургу. Ветер был такой, что капот машины не видно. Мы встали на ночевку в заброшенном поселке, километрах в ста от трассы. Время — три часа ночи. На улице — минус пятьдесят. В кабине тепло, печка шпарит. Но тут наш бригадир — молодой, дерзкий парень — говорит по рации: — Мужики, солярки впритык. Если будем молотить движки всю ночь, к утру не хватит доехать до заправки. Глушим моторы. Сэкономим. Я вцепился в рацию и заорал: — Ты сдурел?! Минус пятьдесят

Глава четвёртая. Свежая голова Сначала была вода. Он не видел её, но знал, что она рядом. Она была везде, вокруг, и он шёл по ней, как по тонкому льду, который вот-вот треснет. Потом появился коридор. Белый до половины, зелёный выше, как в медблоке. Только пол в нём был стеклянный, и под стеклом стояла вода — тёмная, неподвижная, как в проруби. В воде лежали бумажные листы. Они не тонули. Они лежали на дне ровно, как выложенные, и он видел под ногами буквы, но буквы были перевёрнуты. Он попробовал прочитать одно слово, потом другое, и у него заломило в висках. В конце коридора стоял человек в белом халате. Лица у него не было — только лампа над головой, и от лампы шёл свет, от которого ныли зубы. Человек держал жестяную кружку. В кружке лежала капсула. Маленькая, гладкая, обрезанная с двух сторон, и внутри у неё что-то гудело, как гудят провода на ветру. — Паттерн передан, — сказал человек без лица. — Адресат не определён. Голос шёл из стены. Не мужской, не женский. Он хотел спросить,

В нашей профессии есть правила, которые написаны чужой кровью. Если ты водишь фуру по зимникам Сибири, ты обязан их знать. Правило №1 звучит так: «Если ночью фары выхватили на дороге лося без головы — не сбавляй скорость. Не смотри на него. Просто жми на газ». Я всегда считал это байками для новичков. Пока не столкнулся сам. Тогда стоял лютый январь. Минус сорок пять за бортом, ветер сдувает с трассы, поземка. Я тащил срочный груз — медикаменты в северный поселок. Дорога — одна полоса в каждую сторону, вокруг на сотни километров черная стена тайги. В кабине тепло, играет радио, я уже предвкушал горячий чай на следующей стоянке. И тут на обочине, в свете дальних фар, появился силуэт. Огромный, темный. Лось. Он стоял прямо на моей полосе, сгорбившись, будто присел отдохнуть. Я инстинктивно сбросил газ — рефлекс водителя: жалко животину, да и машину повредить не хочется. И в этот момент я понял, что с ним что-то не так. Я включил дальний свет. Луч выхватил тушу. Головы у зверя не было. Вм

Глава третья. Нулевой адрес На четвёртый день Дорохов перестал спать. Не то чтобы он решил — просто перестал. Тело ещё просило, но мозг уже не выключался, и к вечеру четвёртого дня он поймал себя на том, что стоит у окна в изоляторе и смотрит на площадку, где догорела подстанция. Там уже работали люди в оранжевых жилетах, что-то разбирали, что-то сваривали. Мир продолжал работать. Мир не заметил. Изолятор был маленькой комнатой на том же этаже, за двумя дверями с кодовыми замками. Внутри — койка с поручнями, мониторы, штатив с капельницей, кресло для дежурного. Рокотов лежал на койке, и его лицо было спокойным так, как бывает у человека, который заснул на столе в чужом кабинете. Дорохов знал это лицо наизусть. За четыре дня он видел его больше, чем видел лицо собственной жены за последний месяц. Он начал с простого. Электроэнцефалография — ровная линия с редкими всплесками. Магнитоэнцефалография — то же, но с картой: активность шла по коре, как волна по воде, и не складывалась ни в од