А это тоже миллионы. В каждом лагере целая комиссия
следователей: где был, что делал, кого встречал, что о них скажешь? Каждый
рассказывает о себе и о всех, кого знал и видел. Ты рассказываешь о многих, и о
тебе многие рассказывают. Миллионы протоколов сопоставляются. Кроме того, в
каждом фильтрационном лагере – целый штат «тоже разведчиков». Они не в
кабинетах. Они за проволокой сидят. Они прикидываются окруженцами или
побывавшими в плену. Они именуются внутрилагерными или внутрекамерными
разведчиками. Они и махоркой поделятся, краюшку хлеба дадут, у них и фляжка
спирта может обнаружиться (в санчасти якобы украли), с ними на нарах можно
закусить-выпить, они свою горькую историю расскажут и внимательно выслушают
чужую. И доложат. И получат орденок. За мужество, отвагу и героизм.

Такой «тоже разведчик» сидел передо мной. Четыре года войны
он просидел в глубоком тылу, в тысяче километров от фронта. Но ему шел
фронтовой стаж: год за три. Как всех, его вызывали на допросы. Но это были не
допросы, а доносы. Во время докладов его кормили жареной картошкой и
американской тушенкой. Ему полагалась такая же норма, как и тем разведчикам,
которые ходили в немецкий тыл. С шоколадом и сгущенным молоком. И на его
сберегательную книжку ложились изрядные тысячи рублей. И воинские звания шли. И
орденов добавлялось. И он считал себя фронтовиком. И он считал, что его работа
внутреннего разведчика НКВД была важнее работы зафронтовых разведчиков. И он
бахвалился орденами Красного знамени и Красной звезды, боевой солдатской
медалью «За отвагу». После его докладов кому-то давали сроки, а кого-то
выводили в овражек за зону. Может быть, он сам туда и выводил тех, с кем вчера
на нарах байки травил. А если не выводил, откуда ордена? Танков немецких не
останавливал, самолетов не сбивал.