Стихия

«Я очень далеко забрел, гуляя, Сегодня днем, Вокруг Стояла тишина такая... Я наклонился над цветком, И вдруг Услышал голос твой, и ты сказала — Нет, я ослышаться не мог, Ты говорила с этого цветка На подоконнике, ты прошептала... Ты помнишь ли свои слова?» «Нет, это ты их повтори сперва». «Найдя цветок, Стряхнув с него жука И осторожно взяв за стебелек, Я уловил какой-то тихий звук, Как будто шепот «приходи» — Нет, погоди, Не спорь, — ведь я расслышал хорошо!» «Я так могла подумать, но не вслух». «Я и пришел». Роберт Фрост ( Перевод Григория Кружкова)

Человеку нужна только комната, комната и кровать, чтобы не метаться из города в город, не ночевать на вокзале, не дрожать от холода. Человеку нужна только комната, чтобы молиться всенощно и вседенно о себе и о ком-то еще любимом, чтобы чувства мощно высились, подобно иконам. Человеку нужна комната и жизнь, прожитая неверно, с ненавистью, с удушающим опытом измены, трусости, скверны пошлого на ухо шепота, чтобы сердце рвалось, потом окрепло и превратилось в скалу, чья память не возрождает из пепла любимых, ни подниматься, ни падать не умея, но лишь стоять ослепло. Владимир Гандельсман

Цветы живут в людских сердцах; Читаю тайно в их страницах О ненамеченных границах, О нерасцветших лепестках. Я знаю души, как лаванда, Я знаю девушек-мимоз, Я знаю, как из чайных роз В душе сплетается гирлянда. В ветвях лаврового куста Я вижу прорезь черных крылий, Я знаю чаши чистых лилий И их греховные уста. Люблю в наивных медуницах Немую скорбь умерших фей И лик бесстыдных орхидей Я ненавижу в светских лицах. Акаций белые слова Даны ушедшим и забытым, А у меня, по старым плитам, В душе растет разрыв-трава. Черубина де Габриак

Вероника Тушнова Говоришь ты мне: Надоела грусть! Потерпи чуть-чуть, я назад вернусь. Хочешь ты любовь, Как настольный свет: повернул — горит, повернул — и нет. Хочешь про запас (пригодится в срок), — а любовь не гриб, не солится впрок. Жить по-своему не учи меня, Или есть огонь, или нет огня!

Пей сейчас густую мудрость книг. Слушай птиц, их пение и крик. Запах звезд небесных улови. Тронь рукой сияние любви. Ухвати безумие за хвост! Но — сегодня! Завтра — не до звезд. Лишь сегодня радуйся и верь! Барабань в любую душу-дверь. Выключай сегодня в сердце зло. Бей сегодня хищника в мурло! Выноси сейчас себя на суд. Никакие «завтра» не спасут. Глеб Горбовский

Любовь – урок дыханья в унисон. Беда – урок дыхания цепного. И только сон, и только крепкий сон – урок дыхания как такового. Освобожден от обонянья вдох, а выдох не татуирован речью, и проявляется в чертах – двух-трех- лица – лицо щемяще человечье. Ты – человек. Запомни: только ты и более никто – ни зверь, ни птица – спать можешь на спине, чтоб с высоты твое лицо к тебе могло спуститься, чтоб, выдохнув из легких черный прах, дышать как в детстве, набело, сначала, и чтобы по улыбке на устах твоя душа впотьмах тебя узнала. Вера Павлова

Странник прошел, опираясь на посох, — Мне почему-то припомнилась ты. Едет пролетка на красных колесах — Мне почему-то припомнилась ты. Вечером лампу зажгут в коридоре — Мне непременно припомнишься ты. Что б ни случилось, на суше, на море Или на небе, — мне вспомнишься ты. Владислав Ходасевич

Шум ливня воскрешает по углам салют мимозы, гаснущей в пыли. И вечер делит сутки пополам, как ножницы восьмерку на нули — а в талии сужает циферблат, с гитарой его сходство озарив. У задержавшей на гитаре взгляд пучок волос напоминает гриф. Ее ладонь разглаживает шаль. Волос ее коснуться или плеч — и зазвучит окрепшая печаль; другого ничего мне не извлечь. Мы здесь одни. И, кроме наших глаз, прикованных друг к другу в полутьме, ничто уже не связывает нас в зарешеченной наискось тюрьме. Иосиф Бродский

— В этого больше не доливать чернил, не подсыпать букв, — Думает тот, кто всегда чинил, штопал кукол: — Ты как знаешь, Создатель, а я дальше – пас, Пусть отныне живут себе, как умеют, Рук и ног, суставов, тряпичных сердец запас У меня иссяк. Не поверишь, Господи, надоели – То у них война, то голод, то бунт, То чума, то оспа, то моровая язва, Одному успеваю еле пришить лоскут, У другого, смотришь, уже не хватает глаза. Столько сотен лет я не брал выходной, Маму старую не навещал, не общался с дочкой, По твоим лекалам я их тачал – не простой, Самой крепкой, надежной строчкой. А младенцы, Боже? Вот их сошьешь Самых нежных кожи и льна – как на-ка! – Собираешь брошенных, достаешь Из сортиров, свалок, помойных баков. Этим куклам добро не впрок, Не велишь их шить абы как, попроще, Я пытался, Господи, я не смог, Я устал, состарился, закрываю, в общем, Эту лавочку, ухожу. Оставляю всё На столе и полках: здесь – утюжу, а здесь – вяжу, Здесь храню тесьмы да иголки. Поменял у «зингера» колесо Маховое. Хоть и старая, хороша машина, Это грим и краски, чинить лицо, Кисти мою вон в том кувшине. Не проси, хозяин, и не держи, Сам ведь знаешь, что я запью… …Кто в руках твоих, покажи, Ну, конечно, зашью, зашью… Елена Ожич

Тоска? Бери ее измором Иль изгони ее с позором. А, впрочем, может, и тоска Быть чем-то вроде волоска, На коем держимся. И служит Нам преданно. Ведь кто не тужит, Не мается и слез не льет, Тот никогда не подает Загадочных, волшебных знаков О том, что мир не одинаков, Что можно колдовскую речь Из тайных недр его извлечь. Лариса Миллер