Стакан молока

Судьба распоряжается молодыми неумехами довольно бесцеремонно и жестко. Положим, вы мечтаете стать капитаном дальнего плавания, побывать в экзотических странах, на необитаемых островах, или – стать летчиком, чтобы спасать полярников в арктических льдах. Чтобы реализовать свои мечты в послевоенные 50-е годы половина выпускников бессарабских школ устремлялась в одесскую мореходку, другая половина – в Харьков или Гатчину учиться на летчиков. Я тоже было рванулся, но в первый же день при прохождении медкомиссии меня крутнули в кресле раза три и, увидев, как моя голова безвольно заваливается набок, сказали, чтоб я больше не приходил. Так злодейка-судьба грубо встряхивает наивных мечтателей со словами: «Куда прешь, слабак?» После этого нужно искать что-то более подходящее. Пришлось ехать в Москву. Оказавшись на улице Герцена, 5, в деканате исторического факультета Московского университета, я решил сделать новую попытку. Сдал документы, потом – вступительные экзамены, правда, не обошлось без

На одном из заседаний ХХХ-ского клуба выступает хозяйка магазина Люсинда. Она с гордостью рассказывает, что ежедневно даёт работу десяти бедным людям и платит им за работу один доллар в час. Приезжаем к Люсинде в магазин. В самом конце магазина за невысокой передвижной перегородкой из пластика стоят столы, на которых лежат лоскуты разной ткани, клей, ножницы, щипчики и прочие приспособления. За столами сидят и щебечут старушки. Говорят, что они любят приходить сюда. Здесь они и общаются, и одновременно делают из ткани цветы для магазина. Цветы разные – от обычных ромашек до сложных георгинов, астр и орхидей. Для новичков есть подробные инструкции с рисунками – как вырезать, как склеивать цветы, как сделать веточку и приклеить цветок. Некоторые старушки приходят сюда на два часа (и получают за работу два доллара), а некоторые проводят здесь и по три-четыре часа (и зарабатывают по три-четыре доллара). Всем хорошо. Старушки рады тому, что у них есть с кем пообщаться (это своеобразный клуб

На фабрике. Сопровождающий, невысокий доброжелательный человек по имени Боб приводит меня в цех, где работает, как он сказал, русский рабочий. Разговариваем. Рабочего зовут Павел. Ему двадцать семь лет. Шесть лет назад он с родителями эмигрировал из Украины в США. Павел рассказывает, что за первые месяцы сменил три фирмы, пока не попал вот в эту фирму. Работа ему нравится. Он работает два дня в неделю, зарабатывает в месяц тысячу двести долларов и имеет медицинскую страховку от фирмы на случай болезни. Такая страховка дорого стоит. Многие люди работают на этой фирме из-за возможности иметь такую страховку. Только богатая фирма может себе это позволить. – А кто работает всю неделю, сколько зарабатывает? – Три тысячи пятьсот–три тысячи шестьсот долларов в месяц. – А если нет постоянной работы? – Можно работать и на почасовой. – И сколько денег можно заработать на почасовой? – Денег хватит на то, чтобы прокормиться день. – А вообще трудно было найти работу и адаптироваться? – Нет, работу

Кейт – дама лет сорока. Живёт она одна. Еду чаще всего покупает в готовом виде. Но иногда, как она говорит, балует себя – готовит еду дома. – Что ты хочешь на завтрак? – спрашивает меня. – Давай я сама приготовлю. Я бы съела два яйца всмятку. – Окей, я сварю яйца. – А ты знаешь, как их варить? – Ты скажи, и я сварю. – Да ничего сложного. Закипяти воду и брось туда яйца. Вари три минуты. – О кей. Смотрю, как Кейт наливает в кастрюльку воду и достаёт яйца из холодильника. Когда вода закипает, она разбивает яйцо и выливает его содержимое в кастрюльку. Я с удивлением смотрю: может быть, это какое-то новое блюдо? Кейт берёт второе яйцо, разбивает и снова выливает его содержимое. – Ты что делаешь?! – Варю, как ты сказала. – А зачем разбиваешь? – А как же оно сварится? Выливаем содержимое кастрюльки в унитаз. Варю сама. Вспоминается рассказ Ярослава Гашека «Как я варил яйца всмятку» о том, как мужчина – холостяк варил яйца сначала час, а потом и до утра, но они ВСЁ ЕЩЁ были твёрдые. Вы читает

В США все населённые пункты называются городами. Нет у них ни посёлков, ни сёл, ни деревень, ни полустанков, ни заимок. Всё просто и линейно: все – города. Едем с Натали по хайвэю. Дорожные указатели. Уже что-то понимаю и «спикаю по инглиш». Справа от дороги указатель – заправка. Больше нет ничего. Слева, метрах в ста от дороги, стоят три одинаковых одноэтажных дома. – Странно. Три дома всего. Это что? – Город Сестринск. – А у нас в Иркутской области есть город Братск. А кто это такое название дал? – Одна дама как-то проезжала здесь, а в это время из леса вышли лоси. И это было очень красиво. Ей понравилось это место, и она решила поселиться здесь, чтобы хоть иногда видеть лосей. Сначала она одна поставила в этом месте дом и переехала сюда жить. Потом её сестра тоже захотела здесь жить. А потом и вторая сестра здесь поставила дом. Так люди и стали называть город – Сестринск. Вы читаете продолжение. Начало здесь Бизнес из хлама Вдоль хайвэя возле домов можно частенько увидеть то кресло,

На молочном комбинате. Стою в цехе. Здесь производят десятки видов йогуртов (я насчитала более двадцати пяти видов), какие-то виды сметаны (более двадцати) с разными добавками, творожки разных видов и другую молочную продукцию. Начальнику участка (или как там у них называется главный за производство), говорят, что «это Галина, она из России и она не говорит на английском». Приклеиваю на лицо улыбку. Начальник: – А у нас тоже есть русский. Николаем звать. Хотите с ним поговорить? Он отходит, отдаёт какие-то распоряжения и подзывает молодого человека, который следит за аппаратом, из которого весело выскакивают баночки с продукцией. Молодого человека тут же подменяет другой рабочий. Парень насторожённо смотрит на меня. – Ты русский? Из России? – Нет, я с Украины, из-под Луганска. – А почему он говорит, что ты русский? – А им всё равно. Раз из СССР, значит, русский. Хоть татарином будь, хоть узбеком – им всё одно – русский. – А давно сюда приехал? – Да уже лет пять как. – Трудно было? – Пе

Неподалеку от нашего дома было место, называемое Увал, высокий отвесный берег Кулунды, ярко-рыжий, глинный, весь испещренный гнездами стрижей и ласточек. Мальчишки лазили по увалу, зорили гнезда, скатывались вниз вместе с обвалившейся глиной. Справа от Увала берег высокий, но пологий, по нему сбегала вниз тропка, к речке, к мосткам. На мостках летом мыли посуду, начищали песком сковородки, кружки, ковшики, полоскали белье. Воды в домах не было, носили ее в ведрах из реки. Река в этом месте была не глубокой. Здесь купалась летом малышня. Весной после разлива, когда вода была еще ледяной, Вогул Петрович, босой, засучив брючины и подняв рубаху, переходил реку, лазил по старицам, ловил рыбу, выплеснувшуюся в них вместе с полой водой. На обратном пути он обязательно заходил к тетке Елене Важовой и давал рыбицы, вся деревня знала, что он ей носит рыбы за бесплатно, и избенку за так чинит, и дрова колет на зиму, и помогает каждую осень копать картошку. Он был другом одного из сыновей тетки Ел

Лет до двенадцати я думала, что Вогул это имя. Все звали его Вогул, Вогулка. Иногда Петрович. По имени–отчеству получалось Вогул Петрович. Однажды (я училась тогда в пятом классе), мы готовились на День Советской Армии поздравлять ветеранов Великой Отечественной войны. Читая список ветеранов, среди других прочла я незнакомоеимя: Ефим Петрович Пронин. Как так вышло, что я такого не знаю? Оказалось, это Вогул. Я часто бегала к Вогулу за серкой – так называли у нас жвачку, варенную из березовой коры. Серку можно было обменять за яичко или купить за пять копеек. Свежие аппетитные комочки серки лежали у Вогула в чугунке, залитые холодной водой. Я обожала жевать тягучую, чуть смолянистую серку. На вкус приятную, сладкую – в том значении, в каком называем мы сладкой колодезную воду. Однажды, мне тогда только исполнилось пять лет, соскучившись дома, я побежала к ближней березовой роще, где любила играть, и увидела там вогула. Шишковатыми, изработанными пальцами он обдирал кору – бережно, не сп

Очень хорошо запомнила я одну из семей зырян по фамилии Куркины, они жили на Средних Новинках. Новинки не потому, что эти улицы новые. Новью, новинкой называли у нас поле, расчищенное от кустарниковых дебрей, леса. Расчищали, осваивали целик под посадку, неподалеку ставили избы, так возникали улицы. В мое время Средние Новинки были длинной улицей, уходящей в край деревни к сопкам. По низу сопок оборками росла сибирская вишня – гибрид черемухи и вишни, склон покрывали зарослиежевики. Кое-где самосевом насадился боярышник с крупной оранжевой полной мякоти бояркой, совсем не такой, как в среднерусской полосе. Нашу боярку парили с сахаром в печи, сушили, делали лепешки и тоже сушили их на зиму. Зыряне делали особо сладкие лепешки, мне они напоминали мне по вкусу соты с медом. Интересные эти зыряне. Фамилии имена-то русские, а сами не совсем. Вроде похожи на русских, а вроде другие. Глаза у многих светлые, но чуть косого разреза, носы маленькие, приплюснутые. В семье у Куркиных было пятеро

Я росла на Алтае, у реки Кулунды. Она течет по Кулундинской степи, меж лентами сосновых боров. Лето коротко. Июль жаркий, полон солнцем, но август уже умывается предосенним дождиком. Зимой занесет нас большими снегами, великой снежной стеной наглухо отделит от всего мира. До сих пор снится мне сон. Уютная умиротворенная тишина в комнате. Метель перестала выть, трясти рамы, сквозить во все щели. За окном сугробы слились в один белый горный хребет. «Надо идти мать окапывать», – говорит отец. Мы идем во двор, отец вытаскивает из пригона лопату. Идем вдоль реки, которая с берегами укрыта снегом, к избе бабушки. А была ли изба? Стоит некий снежный стог. Отец начинает рыть в снегу ход к предполагаемой двери, откапывает, откапывает, вот уже просвечивает дощатое полотно двери, обмерзшая щеколда на ней. «Открывай!» – кричит отец. Сейчас приоткроется дверь и из нее покажется баба Маруся, я так по ней соскучилась. Но нет, каждый раз на этом сон смешивается в черно-белый дым и обрывается. «В нашей