Стакан молока

Это случилось неожиданно. Единомышленники – все сплошь образованные и воспитанные люди – отмечали памятную дату. Говорили прекрасные слова, комплименты друг другу и так далее. Я на встречу опоздала, потому что, как обычно, ездила в приют, где полно дел. Бывшие бездомные – это концентрация всех проблем общества. Попробуй одолей. А я и все, кто нам помогает, – это как муравьи перед Эверестом. Пытаемся одолеть неодолимое... Уф! Прибежала! Люблю смотреть на ухоженную публику. Правда, если исходить, например, по кинологическому ранжиру, то при этом чувствую себя дворняжкой среди породистых собак. Вон, барышня в шляпке (приглаживаю свои стосковавшиеся по парикмахеру волосы), со свежим маникюром (сжимаю пальцы, забывшие, что есть лак и прочий уход), в модных очках (ну, очки-то у меня есть, правда, одна дужка сломана, поэтому держатся на одном ухе, но почти не сваливаются!)... Выступили все желающие. И красивая барышня, и даже я. Говорили о справедливости, ответственности, заботе о ближних и о

С грибами, с их повадками, с их, то переменчивыми, то удивительно постоянными нравами, с их излюбленными местами проживания подружили меня сначала бабушка, а потом отец – непостижимый знаток этого несчётного лесного народца, стоящего, как известно, особняком в растительной и прочих земных иерархиях. А вот за ягодой во боры-леса-луга, припоминается, ходили мы чаще с мамой. Так испокон повелось, – кто ж об этом не ведает? – в ягодниках мужику делать нечего. Ну, разве достанет у него терпения, согнувшись в три погибели, а то и вовсе ползать на коленях с зари до заката, чтобы намалинить или наземляничить весь мыслимый и немыслимый прихваченный посуд? *** Так вспоминала-размышляла я, пробираясь едва приметной стёжкой вдоль поросшего кровохлёбкой и собачником нашего ручья Жёлтого, даже ни чуть не сомневаясь: как бы он ни вилял, как бы, чтобы сохранить ледяную свою прохладу, ни прятался от солнца в этом дикушнике, рано или поздно выведет, родимый, по своей прибрежной тропе к Золотой Кулиге, к

Если бы мне эту историю рассказал кто-то, то вполне можно было усомниться. У нас ведь как бывает: выпьют мужики, и давай сочинять! Утром спросишь, смеётся. Сам понимает – наврал. Но я дядю Колю знаю лично. Жил он теперь невесело. Последнюю радость, его любимую «Ниву», продала жена с детьми. Как там всё было, это их семейное дело. Только Коле от продажи досталось пятьдесят тысяч рублей. На этот момент Николай пережил три инсульта. После двух инсультов сам ходил за водкой. Звонил моему сыну Виктору и говорил, что под водку съедает десять жаренных яиц с салом. Называл такую еду блюдом для космонавтов. «Вот это аппетит! – думал я невольно, – это после инсультов-то!» После третьего инсульта он стал хромать, и делать такие прогулки за водкой в магазин стало намного труднее. Да уж! Николай опустил руки, и на свою жизнь ему было наплевать. Ликвидатор Чернобыльской АЭС, всю жизнь он шоферил. Позади четыре жёны, дети. Всем оставлял квартиры и уходил. Про себя обычно говорил: сам виноват, ревнив

Мы выехали на прямую, как взлётная полоса, дорогу – впереди километров десять. Странно, монастырь должен бы приближаться, а он, наоборот, всё удалялся от нас. Может быть, причина оптического обмана – дождь, который лил с начала сентября. Капли висели в воздухе, земля уже не принимала столько влаги. И вот внезапно монастырь вырос перед нами в окружении старых, выше стен, ещё ярко-зелëных лиственниц. Свято-Успенский Александро-Ошевенский мужской монастырь находится в километрах сорока от Каргополя, районного городка Архангельской области. Основан в XV веке Александром Ошевенским. Сегодня здесь живут четверо монахов, несколько трудников и послушников – всего не больше десятка. Сложно представить, но, как я прочитал, Ошевенский монастырь был в своё время не менее знаменит и влиятелен, чем Соловецкий. К святому преподобному Александру Ошевенскому и сейчас обращаются верующие с последней надеждой об исцелении, пишут на сайт монастыря со всех концов России, чтобы братия помолилась о здравии.

«Говорят, со старыми вещами нужно расставаться с легкостью. А вы попробуйте…» Постарел наш старый диван, одряхлел. Верный друг и неразлучный спутник нашей семьи. Сколько всего пережил он вместе с нами за эти годы! Сколько всего видел и испытал! Купили мы его прямо перед свадьбой, и наша первая брачная ночь прошла на этом диване. На нём (не побоюсь этого слова) мы «сделали» наших детей. Он был нашим спальным ложем, пока не появилась кровать. Да и после, изредка, он был моим ночным убежищем во время разногласий с женой. Для наших малышей, в их детских играх, диван превращался то в океанский лайнер, то в космический корабль, то просто в неприступную крепость. Кошка любила спать на его высокой спинке и точить коготки о его подлокотники. Он видел слёзы и смех, ссоры и примирения, радости и печали. А уж, какое несчётное количество кофе, чая, соков и детских неожиданностей он впитал в себя – это никому не известно. Диван ездил с нами из квартиры на квартиру, пока мы не приобрели собственное ж

В школу Саша не ходил, врачи рекомендовали индивидуальное посещение – редкое довольно в СССР, и родители уверены были, что в социуме не натурализуется. В библиотеке – Финансового института: подруга мамы оказалась соседкой заведующей, предложила… Отправился, устроился туда на работу, плывя в тяжёлом облаке безнадёжности, не представляя, как жить: кроме сочинительства не влекло ничего. Среди книг – но не тех: пыльное месиво экономической, советской, скучно-исторической лабуды. Библиотека – времён излома Союза. Замшелые тётки подразумеваются, но не только: бушует тут и молодёжная компания, они живут по схеме: не поступил на дневной, устраиваешься работать в институт, поступаешь на вечерний, через какое-то время переводишься. Но – они живут компаниями, встречами, вечеринками, походами в кафе, мимолётными любовями. И он – нелепый, книжный, всё время ощущающий гибельность всего. Кто здесь кто – пока не знает. На неё, зашедшую развязной походкой на абонемент, где и работал, не обратил внимани

Воздух в помещении был спёртым, тянуло затхлостью и гнилой тряпкой. Игорь автоматически вытер обувь, а Лена брезгливо сморщив нос, перешагнула через невидимую преграду. ­ Поблуждав по коридору и подёргав с десяток ручек закрытых дверей, они всё же попали в кабинет, на котором висела табличка «Главный санитарный врач». – Можно? – робко поинтересовались они. За столом восседала женщина-монолит с лицом бывшей комсомольской активистки. Весь вид её красноречиво говорил: «Сквозь огонь я пройду, если нужно…» по первому зову партии. Она молча кивнула, устремив на них тяжёлый, изучающий взгляд. Игорь приблизился и поставил перед ней банку с тараканом. Хозяйка кабинета отпрянула, глаза её округлились от ужаса. Казалось, ещё секунда – и она вскочит с криком, затопает ногами и позовёт на помощь. – Это… что это такое? – сдавленно выдохнула она, стараясь сохранить профессиональное спокойствие. – Мы к вам и пришли, чтобы это выяснить, – начала Лена, держась от банки на почтительном расстоянии. – Убир

Она слышала, как включилась вода, загудела газовая колонка. Внутри неё затеплилась маленькая, слабая надежда. Лена медленно убирала со стола, стараясь растянуть время. Когда шум воды прекратился, она замерла в ожидании. Но шаги из ванной комнаты проследовали в сторону их комнаты, следом раздался скрип кровати. Она приняла душ одна, стоя то под горячими, то почти холодными струями, смывая с себя не только дачную усталость, но и тягостное ощущение ненужности. Когда она, наконец, вышла, закутавшись в короткий мягкий халатик, в спальне был полумрак. Игорь лежал на боку, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным и глубоким – то самое, особенное дыхание спящего человека. Он не притворялся. Он действительно заснул, отгородившись от неё, от этого вечера, от всей их жизни с её давящей безнадёгой. Вы читаете продолжение. Начало здесь Лена остановилась на пороге, и её внезапно накрыло волной острой обиды. Это была не злость – она бы нашла, как её выкричать, выплеснуть, разбить вдребезги. Это

Вокруг Лены всегда крутились яркие парни. В их компании было легко и весело зажигать в барах и на дискотеках под «Кино», «Алису», «ДДТ», после вечернего киносеанса разбирать фильм по косточкам, говорить о режиссёрских находках и актёрской игре. Они же могли в любой момент подсказать, где выгоднее всего поменять валюту… Поэтому она обратила внимание на невзрачного, молчаливого Игоря лишь на последнем курсе, в тот момент, когда её собственные силы уже иссякли – бесконечные чертежи деталей машин, ночные бдения над кульманом и воняющий машинным маслом дипломный проект окончательно подкосили её. Теперь слова из песни Цоя зазвучали для неё как откровение, тысячи слов перестали что-либо значить – важна только крепость руки. Игорь был отличником по большинству предметов и в знак серьёзности намерений, весь конфетно-букетный период тащил на себе два диплома – свой и её. После защиты Лена шутила, что их отношения прошли проверку ГОСТом. Вы читаете продолжение. Начало здесь *** Получив дипломы, о

Лена читала, что в родном Белгороде перед революцией было около 15 храмов. Но, сколько она помнит, будучи школьницей и позже студенткой, единственным действующим храмом был Николо-Иосафовский собор – небольшой, стоящий на территории старого кладбища, где ещё сохранилось несколько купеческих и дворянских надгробий. Туда ездила на службы Ленина бабушка, но внучку не брала, да время и не особо способствовало этому. А в центре города, в Преображенской церкви, выстроенной в классическом стиле, торжественно и празднично сочетающем зелёный цвет стен с белоснежными колоннами, размещался краеведческий музей. Школьников со всего города водили сюда на экскурсии. У входа посетителей встречал серый каменный идол – половецкая баба без лица, больше похожая на каменный столб, в котором с трудом угадывались очертания человеческой фигуры. По периметру стен выставлены бурая глыба железной руды, пушка времен Полтавской битвы, трактор 1930-х годов и легендарный танк Т-34… Эти артефакты, как стражи, охраня