Пока Нина гнила за решёткой по ложному обвинению, муж с любовницей и свекровью жировали в её квартире.

Пока Нина гнила за решёткой по ложному обвинению, муж с любовницей и свекровью жировали в её квартире. Всё, что она годами обустраивала с любовью — мебель, шторы, вазы, фотографии в рамках, — теперь служило фоном для чужой, беззаботной жизни.
Андрей, её муж, поначалу испытывал угрызения совести. Но свекровь умело их заглушала: «Сама виновата, не надо было связываться с теми людьми», — твердила она. Любовница, молодая и яркая Лена, тоже не давала ему времени на раздумья: рестораны, поездки, вечеринки. Квартира Нины стала их уютным гнёздышком — просторная, с видом на парк, в престижном районе.
Нина же в камере вспоминала каждый уголок своего дома. Вспоминала, как выбирала диван, как вешала шторы, как они с Андреем когда‑то мечтали о детях. Теперь всё это было чужим, недоступным, отравленным предательством. Она знала: пока она здесь, они там наслаждаются её жизнью, её пространством, её трудом. Но она пообещала себе, что вернётся — и восстановит справедливость.
А однажды, придя с работы, Андрей оторопел от увиденного.
Дверь квартиры была приоткрыта. Внутри царил странный порядок — слишком идеальный, неестественный. Ни разбросанных вещей Лены, ни журналов свекрови на столике, ни бокалов на кухне. Всё блестело, будто после генеральной уборки. Но не это поразило Андрея.
На стене, прямо над диваном, где они с Леной так часто сидели, висела большая фотография Нины. Та самая, которую он сам когда‑то сделал на их отдыхе у моря — она смеётся, ветер развевает волосы, глаза сияют. Раньше снимок стоял на полке, задвинутый вглубь. Теперь он был в центре внимания, в новой рамке, подсвеченный маленькой лампой.
Рядом, на столике, лежала записка. Почерк он узнал сразу — аккуратный, с лёгким наклоном вправо. Всего несколько строк:
«Андрей, я знаю всё. И про Лену, и про то, как вы делите мой дом. Но знаешь что? Я вернусь. Не через год, не через два — раньше. И тогда мы посмотрим, кто здесь хозяин. А пока — наслаждайся. Пока можешь».
Руки у Андрея задрожали. Он обернулся — в зеркале напротив отразилось его бледное лицо. Откуда Нина могла это написать? Как она передала записку? Кто был в квартире?
Он бросился к телефону, но замер. Что он скажет? Что его напугала записка от жены, которая сидит в тюрьме? Свекрови? Лене? Они решат, что он сошёл с ума.
В этот момент зазвонил домофон. Андрей вздрогнул. На экране появилось лицо консьержа:
— К вам гостья. Говорит, что ваша жена.
Сердце пропустило удар. Он медленно подошёл к двери, посмотрел в глазок — и увидел Нину. Она стояла, скрестив руки, и смотрела прямо в камеру. На губах играла лёгкая улыбка.
Андрей отступил на шаг. В голове билась одна мысль: «Она не могла выйти. Ещё рано. Это невозможно…»
Но дверь уже начали стучать — настойчиво, властно, так, как стучала только Нина, когда была решительно настроена.
Он открыл.
— Здравствуй, Андрей, — спокойно сказала Нина. — Вижу, ты неплохо устроился.
Он молчал, не в силах вымолвить ни слова. Она прошла мимо него в квартиру, огляделась, слегка приподняв бровь.
— А здесь ничего не изменилось… кроме атмосферы. Стало как‑то грязно, тебе не кажется?
— Как ты… как ты здесь оказалась? — наконец выдавил Андрей.
— О, это долгая история, — Нина сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку — туда, где оно висело всегда. — Скажем так: правда имеет свойство всплывать. И моя — всплыла.
Она повернулась к нему, и он впервые заметил, какой твёрдой стала её поза, какой стальной — взгляд. Это была уже не та мягкая, доверчивая женщина, которую он знал.
— Я подала апелляцию. Новые доказательства. Меня освободили до суда. И знаешь что? Суд будет скоро. Очень скоро. И на нём я расскажу всё: как меня подставили, кто в этом участвовал и как ты, вместо того чтобы помочь, устроил здесь курорт для себя и своих друзей.
Андрей побледнел.
— Нина, послушай…продолжение...