Сын хирурга перепутал двери и случайно взял за руку богачку в коме.

И случилось то, что врачи называют чудом, а семья — проклятием
— Пап, может, я сегодня на раскопки не поеду? Ну пожалуйста. Один дома посижу.
Матвей стоял на пороге веранды, ковыряя носком кеда рассохшуюся половицу, и исподлобья смотрел на отца. Тот, шумно отхлебывая обжигающий чай из огромной кружки с трещиной на боку, просматривал на ноутбуке сводки геодезической разведки.
— Опять за свое? — Даниил Аркадьевич Зимин, инженер-геолог партии «Север-Бур», устало потер воспаленные от недосыпа глаза. Солнце пустыни Семи Ветров, где они базировались вот уже второй месяц, не щадило никого. — Мы это сто раз обсуждали. Лагерь — место повышенной опасности. Ты хочешь, чтобы меня начальник партии съел с потрохами? Оставить ребенка одного в вагончике посреди степи — это ЧП.
— Никакая это не степь, а пустыня, — резонно возразил Матвей. — И не один, со мной Хромой. Он любую змею за километр учует. А у тебя сегодня замеры в Чертовом Логове, там даже джипы буксуют. Я лучше тут, в лагере, с дядей Мишей. Он обещал дать мне покрутить старую рацию.
Даниил вздохнул, глядя на сына. Семилетний мальчишка с выгоревшими добела волосами и цепким взглядом серых, как грозовое небо, глаз, давно перестал быть просто ребенком. Жизнь в экспедициях закалила его. После смерти жены — она ушла скоротечно, сгорев от болезни за три месяца, пока Даниил был в тайге, — Матвей стал его тенью. Он не ныл, не просился в школу, а просто молча собирал рюкзак, когда Даниилу приходило новое назначение.
— Ладно, — сдался геолог. — Но если я узнаю, что ты выходил за территорию лагеря без взрослых, пеняй на себя. Отправлю к тетке в Верхнереченск, будешь там на скрипке играть, как примерный городской мальчик.
Матвей скорчил такую гримасу, что Даниил невольно усмехнулся. Скрипка была самым страшным наказанием, которое только мог придумать сын геолога.
Через час колонна из двух вездеходов, вздымая клубы рыжей пыли, скрылась за барханами. В лагере остались только радиооператор Михаил, повариха Клавдия Степановна да пес Хромой — старая овчарка с перебитой когда-то лапой, которую Матвей выходил еще щенком.
Мальчик забрался в геологический вагончик-штаб, где на столах лежали карты, образцы пород, стояли банки с кислотой и тускло поблескивал корпус рации. Дядя Миша, огромный бородач с веселыми глазами, как раз копался во внутренностях старого приемника.
— А, юный натуралист! — прогудел он. — Вовремя. Видишь эту хреновину? Это новая система фильтрации сигнала. Я хочу поймать «голос пустыни».
— Это легенда, — Матвей уселся на вращающийся стул. — Папа говорит, что «голос пустыни» — это помехи от кварцевых залежей, которые резонируют в атмосфере.
— Твой папа — материалист, — отмахнулся Михаил. — А я, знаешь ли, верю, что земля умеет говорить. Просто мы ее не слышим. Особенно здесь, в Предгорьях Мертвых Царей. Тут под каждым барханом — древняя гробница. Энергетика сумасшедшая.
Михаил покрутил верньер, и из динамика послышался низкий, утробный гул, прерываемый странными щелчками. Матвей завороженно слушал. Ему казалось, что это бьется сердце самой земли.
Внезапно в шум ворвался четкий, ритмичный сигнал. Не природный шум, а рукотворный. Три точки, тире, три точки.
— SOS? — Матвей удивленно посмотрел на Михаила. — Кому тут тонуть?
Михаил нахмурился. Сигнал был слабым, но повторялся циклично. Он шел с северо-запада, из самой гиблой части пустыни, куда даже кочевники-табунщики не загоняли скот.
— Пеленг — сектор «Черный Глаз». Это километров пятнадцать отсюда. Там плато, заброшенный газовый кратер горит еще с советских времен. Никаких экспедиций там нет. Может, браконьеры?
— Или геологи, — Матвей спрыгнул со стула. — Дядя Миш, а давай съездим? У тебя же мотоцикл с люлькой. Я быстро!
— Исключено, — отрезал Михаил, выключая рацию. — У меня приказ — охранять лагерь и тебя. Мало ли что. Завтра начальство вернется, доложим. Пусть сами проверяют.
Но Матвей уже загорелся и...продолжение...