Уютный уголок | "Рассказы"

– Тамарка-то наша совсем скупая стала. Дочери родной рубля не пошлёт. – Да ну. – Вот те и ну, Зин, – не унималась первая. – Свету видела на той неделе: пальто третью зиму, сапоги каши просят. А у Тамарки, между прочим, две зарплаты в дом шли. Говорили это на остановке, у магазина, где в посёлке говорят всё. Тамара как раз шла мимо с ведром, слышала каждое слово и не остановилась. Отвечать было нечего. Всё, что бабы говорили, было правдой, кроме самого главного, а самого главного она сказать не могла. Жили они с Петром в посёлке при карьере тридцать один год. Пётр возил щебень. Сначала на старом самосвале, после на новом. А как пошли девяностые и карьер стал дышать через раз, возил всё, что скажут и куда скажут. Тамара работала в школьной котельной. Работа не бабья, да куда денешься. Кочегаров держали своих, троих: двое запили, третий уехал, а школу-то топить надо. Приходила она в пять утра, шуровала, чистила, таскала. К восьми, когда сходились дети, в классах было двадцать градусов. За

– Значит, я тебе в доме лишняя? Так и скажи, Федя, чего юлить. Рая стояла у печки, и ухват в её руках ходил ходуном. Фёдор сидел за столом в мокрой от пота рубахе, только с покоса, и молчал. А что тут скажешь: жена говорила правду, и правда эта его давила девятый год. А началось всё в семьдесят четвёртом, когда померла мать… Хоронили её в марте, по последнему снегу, всей деревней. А на девятый день, когда разошлись, Фёдор остался в материной избе один на один с братом. Митьке тогда шёл двадцать шестой. Ходил он тяжело, боком, с левой рукой у груди. И говорил медленно, с остановками посреди слова. В детстве, лет в пять, его крепко прихватило: отлежал в районе полгода, а поднялся уже вот таким. – Мить, ты собирайся давай. Ко мне поедешь, – сказал Фёдор. – Я тут… буду, – ответил брат от порога. – Один тут будешь? А печку топить кто станет? – Я сам… умею печку. – Умеешь, кто ж спорит, – Фёдор сел на лавку. – Ты и лошадь запрячь умеешь. А зимой сляжешь – кто хватится-то? Соседи? Митька поду

Макара в посёлке звали Кремнём. Кремень, он кремень и есть: как сказал, так и будет, хоть ты его режь. – Макар, ну давай хоть съездим, поглядим на него, – сказала Стеша и положила письмо на стол. – Внук ведь. Родная кровь. – Никуда я не поеду, – сказал Макар. – И ты не поедешь. Письмо пришло в ноябре девяносто седьмого, в казённом конверте, из областного города. Писали из опеки. Сообщали, что дочь их, Инга Макаровна, умерла в июле, попала под машину. Что сын её Даниил, шести лет, находится в детском доме. И что просят родственников сообщить, желают ли они оформить над ребёнком опеку. Жена прочла его и перечитала, а Макар ни разу. Хватило ему первой строчки. – Двенадцать лет она к нам дорогу не нашла, – сказал он. – Двенадцать лет, Стеша! Даже схоронили её без нас, чужие люди. А теперь, значит, мальца нам подкинуть решили? Мне шестьдесят три года. Пенсию с лета не несут. Чем я его кормить буду, торфом? – Руки у нас пока есть, прокормим, – сказала Стеша. – Я всё равно поеду, Макар. Ты ка

«Здравствуй, мама. Ты только не пугайся, я в больнице. Упал с опалубки, ногу сломал в двух местах, врач говорит, лежать до сентября, не меньше…» Письмо это пришло в шестьдесят третьем году, шестого июля, и читала я его отцу вечером в будке на берегу. Читала и запиналась, потому что писал брат маме, а мамы у нас с марта не было. – Дальше читай, – сказал отец. – Чего встала? Он сидел на топчане и держал на коленях фонарь, который так и не заправил. – «Если сможешь, приезжай, мама, – читала я. – Очень хочу тебя увидеть, прямо сил нет. Кланяйся бате и Аське. Твой сын Виталий». Долго он так сидел. Потом залил в фонарь керосин, протёр стекло рукавом и встал. – Поедем, Аська, – сказал он. – К Витальке поедем, раз зовёт. – А скажешь ему, пап? Про маму скажешь? – А куда деваться. Не мать же ему туда ехать. И пошёл к лодке зажигать бакены: навигация не ждёт, хоть у тебя сын в больнице, хоть что. А началось всё ещё зимой. Мама с осени худела, в районе её посмотрели и отправили в область. В област

В две тысячи девятом году, в крещенскую ночь, у Филиппа Власовича загорелся дом. Аля проснулась: по стене над кроватью ходил красный свет. Сначала подумала, машина какая-то встала с фарами. Да какие у нас машины по ночам? Накинула пальто, сунула ноги в валенки, выскочила на крыльцо – и мороз ей сразу в нос вцепился, под тридцать градусов было. А через дорогу, наискосок, у Власыча уже горела крыша, и огонь лез из-под шифера. – Сима, вставай, у Власыча крыша горит! – Аля забарабанила в соседское окно. Потом она и сама не могла рассказать по порядку, кто что делал. Прибежали мужики с вёдрами, да что толку от вёдер, когда колонка через два дома, а в такой мороз её ещё отогревать надо. Пожарная машина пришла из райцентра минут через сорок. К тому времени стропила уже рухнули внутрь. Власыча она нашла в глубине двора, у конюшни. Стоял он в валенках на босу ногу и в одной фуфайке поверх майки, а держал под уздцы Гнедка. Мерин храпел и перебирал ногами, а хозяин гладил его по шее. Шапки на нём

В прошлом сентябре мешки стояли у матери во дворе, вдоль сарая, рядами, завязанные шпагатом. Мать вышла из сеней с мокрой тряпкой, открыла сарай и стёрла с внутренней стороны двери прошлогодние цифры. Тряпку положила на полку, а оттуда достала мел. – Вадим, у тебя сколько нынче едоков? – спросила она, не оборачиваясь. – Пять, мам, как было, – ответил брат и откинул у прицепа задний борт. – А у тебя, Федя, так же? – Так же, мам, – сказал я. Мать написала на двери столбиком: Вадиму пять, Феде два, себе один. Отошла на шаг и посмотрела, ровно ли вышло. Так у нас картошку и делили. По едокам. *** Весной девяносто третьего мать собрала нас на кухне и посадила всех за стол. Отца уже не было. А совхоз денег не платил вовсе, давали сахаром да комбикормом. Вадим в городе кирпич клал. А там с Нового года ни копейки не видели. – Огород сажаем на всех, – сказала мать и постучала пальцем по столу. – Кто сколько ест, тот столько и берёт. Чтоб без обиды. У Вадима вон Димка в садике да дочке год. – А

Сватья Альбина раскладывала конверты на кухонном столе в две кучки. В одну пустые, в другую деньги. Пятитысячные к пятитысячным, тысячные отдельно, сотенные в сторонку. Считала и шевелила губами. А Юля, мать невесты, стояла у раковины с полотенцем и смотрела на эти кучки. Второй день свадьбы гуляли у сватов в Сосновке. Так у них заведено. Во дворе ещё стояли столы, сват снимал с веранды шарики. Жених, Максим, как раз повёз тётку с дядей в город, к поезду. А Юлин муж Лёня сидел с мужиками под навесом и в дом не заходил. Юля протёрла тарелку и поставила в сушилку. Сама она в ЗАГСе работает, свадеб повидала много. Но чтобы конверты делили на кухне, видела впервые. *** Договаривались ещё в июне, у Юли в квартире, когда молодые только подали заявление. Альбина приехала с мужем, с тортом. Села во главе стола и сразу взяла разговор на себя. Кафе на Садовой, шестьдесят четыре гостя. Платье невестино, кольца жениховы. А кафе пополам. – По-честному, – сказала Альбина и стала резать торт. – Мы не