НАКАЗАНИЕ КРАСОТОЙ

Сидела я марлевые салфетки нарезала. Лампа настольная светила тускло, уютно. Пахнло у меня привычно: сушеной мятой, да старыми книгами.
Вдруг - стук в дверь. Негромкий такой, будто виноватый.
- Войдите! - кричу. - Не заперто!
Дверь со скрипом отворилась, впустив клуб холодного воздуха с улицы. На пороге Галина стоит. Галина Петровна, если по паспорту, но для меня она всё та же Галка, что тридцать лет назад с бантами бегала.
Красивая она баба, что уж тут говорить. Даже сейчас: в пуховике стареньком, платок набок сбился, а глаз не отвести. Глаза - как васильки во ржи, огромные, чистые. Брови черные, вразлет. Природа на ней не отдохнула, нет - расщедрилась, как пьяный купец на ярмарке.
Только стоит она, к косяку плечом привалилась, а лицо белое, ни кровинки. И правую руку к груди прижимает, шалью пуховой её обмотала, бережет.
- Семёновна, - голос у неё тихий, срывается. - Посмотри руку. Не шевелится совсем.
Я сразу очки на носу поправила, встала навстречу.
- Что стряслось, милая? Проходи к свету, садись.
Она села на кушетку, осторожно так. Шаль разматывает, зубы стиснула, видно - больно ей. А сама глаза прячет.
Смотрю - кисть у неё распухла, как подушка. Кожа покраснела, натянулась, горячая - аж жар идет. Пальцы дрожат мелкой дрожью и не разгибаются.
- Дрова колола, - говорит Галина, в пол глядя. - Полено сучковатое попалось, тяжелое. Соскочило неудачно, прямо по руке ударило. Хорошо хоть кость, кажется, цела.
Я аккуратно пальцами отек трогаю. Галина морщится, воздух ртом хватает, но молчит. Терпит.
Смотрю я на её руки, девочки, и сердце сжимается. Лицо-то у неё - королевское, фарфоровое. А руки… Руки как у мужика, который всю жизнь на стройке. Кожа грубая, шершавая, мозоли старые, каменные. Ногти коротко острижены, земля в них въелась - не отмоешь никаким мылом. Контраст такой, что плакать хочется.
- Ты чего ж сама-то за топор взялась? - спрашиваю, доставая мазь обезболивающую. - Полено-то, поди, пуда два весило. Неужто мужиков на улице мало? Позвала бы соседа, Игоря Петрова или Ваську Косого. Они бы тебе за спасибо всю поленницу перекидали, только бы улыбнулась.
Галина вдруг руку здоровую в кулак сжала. Подняла на меня глаза свои васильковые, а в них - слезы стоят. Не от боли слезы - от обиды горькой, застарелой.
- Петрова? - переспросила она с горькой усмешкой. - Да если я к Петрову подойду, его Нюрка мне потом проходу не даст. Сплетнями заживо съест.
- Окстись, Галя, - говорю, намазывая ей кисть холодной мазью. - Чай не звери, люди же. Помочь одинокой женщине - дело житейское.
- Люди... - вздохнула она тяжело. - Это ты, Валентина Семёновна, человек. А для них я - бельмо на глазу. «Ходит, бедрами крутит, мужиков чужих смущает», - говорят. А я, Семёновна, иду по улице и в землю смотрю. Одеваюсь как чучело огородное, в фуфайку старую, лишь бы не заметили. А всё равно - виновата.
Замолчала она.
Я бинт эластичный достала, начала повязку накладывать. Туго бинтую, чтоб сустав зафиксировать.
Знаю я, о чем она. Деревня - она ведь как большая семья, но бывает, что и злая эта семья. Галина замужем толком не была. В молодости парни вокруг неё роем вились, да только всерьез никто не звал. Боялись. Слишком яркая, слишком видная. Думали - ей принца подавай. А те, кто посмелее - только погулять норовили, красотой попользоваться, как игрушкой. Она гордая была, отказывала. Вот и осталась одна в доме пустом.
А бабы местные её невзлюбили. Просто за то, что мужья их на Галку шеи сворачивали. И неважно, что Галка повода не давала. Виновата - и всё тут. Виновата, что красивая родилась.
- Вчера, - продолжает Галина, глядя на забинтованную руку, - иду с магазина, сумки тяжелые, плечи отрываются. А у колодца наши стоят, разговаривают. И в спину мне, громко так: «Смотри, идет пава. Ждет кого-то, поди. Небось, мужик городской приедет, дрова колоть будет». А я, Семёновна, иду и думаю: хоть бы кто приехал. Хоть черт лысый. Лишь бы воды принес да печь растопил. Потому что сил нет больше самой эту лямку тянуть.
Она вдруг уткнулась лицом в моё плечо - халат жесткий, крахмальный - и заплакала. Тихо так, беззвучно, только плечи вздрагивают.
- За что мне это, Семёновна? - шепчет. - Лучше бы я рябой родилась. Или неприметной, как мышка серая. К Маньке вон, что на ферме работает, никто претензий не имеет. Муж пьющий, зато свой, дрова колет, огород пашет. Бабы с ней чай пьют, рассадой делятся. А я как прокаженная. Красота эта... будь она неладна. Стена это, Семёновна, а не дар. Глухая стена.
Я глажу её по голове, платок сбился, волосы рассыпались - густые, тяжелые, шелк чистый. А пахнет от неё не духами французскими, а мокрой шерстью, дымом да одиночеством.
- Ну, будет, будет, - говорю ласково. - Поплачь, оно легче станет. Слеза - она душу моет.
Налила я ей чаю теплого, с душицей. Галина выпила, носом шмыгнула. Успокоилась немного.
- Ты вот что, - говорю ей строго, глядя поверх очков. - Завтра я к тебе племянника своего пришлю, Мишку. Он парень молодой, ему до бабских сплетен дела нет. Переколет тебе дрова, в поленницу сложит. И воды натаскает. А если кто рот откроет - я им быстро микстуру пропишу, от злоязычия.
Галина подняла на меня глаза. Ресницы мокрые, слиплись, но взгляд уже не такой потухший.
- Спасибо, Валентина Семёновна. Только... неудобно как-то.
- Неудобно, моя хорошая, спать на потолке - одеяло падает, - усмехнулась я. - А помощь принять - не грех. Ты, девка, запомни: красота твоя никому ничего не должна. И ты не должна оправдываться за то, что Бог тебя такой создал.
Проводила я её до порога. Ветер на улице стих, темнота кругом, только фонарь у клуба вдалеке качается.
Галина шагнула в ночь, повязку на руке поправила. Походка у неё легкая, статная, несмотря на усталость. Королева, как есть королева. Только королевство у неё - холодная изба да печь нетопленая.
Закрыла я дверь на засов. Вернулась к столу, лампу выключила. А сама всё думаю.
Вот ведь как жизнь устроена. В юности мечтаем мы: вот бы родиться красивой, чтоб все оглядывались, чтоб зеркало радовало. Кажется, дай только внешность - и счастье само в руки упадет, как яблоко спелое в подол.
А на деле - красота часто как высокий забор. Из-за него человека-то живого и не видно. Одни завидуют молча, другие злословят громко, третьи присвоить хотят, как вещь красивую. А подойти просто так, по-человечески, спросить: «Как ты? Не тяжело ли?» - никому и в голову не приходит. Думают - раз красивая, значит, всё у неё есть. Значит, не болит у неё ничего.
Не родись красивой, говорили старики, а родись счастливой. Мудрые они были люди. Счастье - оно ведь не в том, чтобы на тебя смотрели, разинув рот. А в том, чтобы тебя видели. Видели, когда тебе больно, когда ты устала, когда тебе просто чашку чая подать некому.
Иной раз за самой яркой внешностью такая тоска зеленая прячется, что волком выть впору.
А как вы думаете, правда ли, что красивым женщинам иногда живётся тяжелее?
Сталкивались ли вы с тем, что человеку завидуют просто за внешность - и из-за этого его сторонятся, обсуждают или даже делают виноватым?
Ваша Валентина Семёновна. https://vk.com/bookmarks?w=wall-235251151_2068