— Вы въехали на неделю, а живёте двадцать шесть дней.

Моя квартира — не гостиница для родственников с хамством
— Ужин сам себя не сварит, — сказал Николай Петрович, не отрываясь от телевизора. — Оля, хватит стоять в дверях, иди на кухню.
Ольга задержалась на пороге с сумкой на плече и пакетом молока в руке. В подъезде ещё пахло мокрой курткой, в голове гудел отчёт, который она сдавала до восьми вечера, а в её гостиной чужой человек говорил с ней так, будто она нанялась к нему по объявлению.
— Это вы мне? — спросила она спокойно.
— А кому ещё? — откликнулась Раиса Семёновна с дивана. — Мужик после работы пришёл, сын тоже устал. Женщина в доме для чего? Для красоты на коврике?
Игорь, её муж, сидел за столом с телефоном. Экран у него был тёмный, но он всё равно смотрел туда, как в спасательный люк.
— Игорь, — сказала Ольга. — Ты слышал?
— Оль, ну не начинай, — пробормотал он. — Папа не со зла. Все голодные. Давай поедим и спокойно поговорим.
— Спокойно? — Ольга поставила пакет на табурет. — Спокойно — это когда меня спрашивают, а не посылают. И когда в моей квартире не устраивают филиал вашей дачи с командиром гарнизона.
Раиса Семёновна поджала губы. На ней была Ольгина кофта, бежевая, мягкая, мамина последняя покупка для неё.
— Опять «моя квартира», — протянула свекровь. — Как пластинка заела. Семья у нас общая. И кофта твоя не золотая, висела без дела.
— Она не висела без дела, — сказала Ольга. — Она висела в моём шкафу. Там, куда я вас не приглашала.
— Господи, да до чего жадная, — фыркнула Раиса Семёновна. — Вещь пожалела.
— Не вещь. Право спросить.
Николай Петрович выключил звук. В квартире стало слышно, как на кухне булькает суп: свекровь сварила его утром и уже три раза сказала, что Ольга «такой нормальной еды не готовит».
— Девочка, выбирай тон, — сказал свёкор. — Мы тут не на вокзале. Мы родители Игоря.
— А я не администратор гостиницы, — ответила Ольга. — Вы въехали сюда на неделю, пока у вас «плитку положат». Сегодня двадцать шестой день. За это время вы переставили шкаф, вынесли мою тумбочку на балкон, спрятали фотографии родителей в ящик и объяснили соседке, что я «пока без детей, поэтому нервная». Я ничего не перепутала?
Игорь поднял глаза.
— Оля, не надо приплетать соседку.
— А мамину фотографию можно приплетать? — она повернулась к нему. — Твоя мама сказала, что покойники в рамочках портят энергетику. Папину чашку отдала мастеру из ЖЭКа, потому что «всё равно старая». И ты молчал.
Раиса Семёновна всплеснула руками.
— Ну началось! Чашка, кофта, рамочки! Ты как коллекционер обид. Живые люди важнее мёртвых вещей.
— Живые люди не имеют права топтаться по чужой памяти, — сказала Ольга.
Николай Петрович поднялся. Он был невысокий, плотный, с лицом человека, который всю жизнь считал грубость честностью.
— Слушай сюда. Ты жена моего сына. Хочешь жить нормально — уважай старших. Разогрей суп, накрой на стол, потом будем философствовать.
— Нет.
— Что нет?
— Суп разогрейте сами. Руки у вас действующие, пульт держат крепко.
Игорь зашипел:
— Оля!
— Что «Оля»? — она посмотрела на него. — Ты хочешь сказать отцу, что со мной так нельзя?
Он помолчал. Слишком долго.
— Ты всё обостряешь, — выдавил он. — Родители временно. Потерпи.
— В своей квартире? — тихо спросила она. — В квартире, где я похоронила сначала маму, потом отца, где каждый крючок мне знаком, потому что папа прибивал его криво и спорил с уровнем? Я должна терпеть людей, которые пришли и решили, что я тут младший персонал?
Раиса Семёновна усмехнулась. ...ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ