Писатель | Медь

Хлеб на столе остыл к утру, а меня в доме уже не было. Но это потом. А началось все куда раньше, в ту осень, когда Ефим перестал работать. Жили мы в Дубках, деревня небольшая, дворов на сорок, если считать с хуторами. Дом наш стоял на краю у самого оврага, забор давно покосился, но Ефим чинить его не собирался. Раньше, когда еще ходил на ферму, руки у него были заняты, голова тоже, а злость, если и копилась, то уходила в работу. Мужик он был крупный, широкий, с тяжелыми ладонями механизатора, привыкшего перекрикивать трактор. Голос у него и дома звучал так, будто он все еще стоит посреди поля и командует. Потом ферму закрыли, а Ефим остался. Сидел у телевизора, ел, спал, снова сидел. Руки, привыкшие к железу, теперь не знали, куда деться, и он нашел им применение: тыкал ими в меня. Не бил, нет. Тыкал пальцем в тарелку: – Что за бурда? Тыкал в огород: – Криво посадила, не в себе что ли? Тыкал в белье на веревке: – Перестирай, воняет. Я привыкла не поднимать глаз. Все так живут, думала.

Дарья позвонила в среду ближе к вечеру, когда я подметала пол в павильоне. – Стелла, ну ты идешь или нет? Все уже подтвердили, что будут. Голос у нее был интересный, будто она агитирует подписать петицию, а не зовет на встречу одноклассников. Впрочем, Дарья всегда так разговаривала, не приглашала, а заставляла. Я пообещала прийти. Положила трубку, посмотрела на ведро с обрезками стеблей, на витрину, где лежали три оставшихся букета, и подумала: ну и зачем я согласилась? Конечно, я знала зачем. Потому что отказать Дарье – значит потом месяц объяснять, почему отказала. Проще сходить. Мы учились в одном классе, Рязань, школа на окраине, выпуск давний. Меня звали Стеллой, но в школе все говорили «Ленка» – от отчества, я Леонидовна. Дарья до сих пор так и звала. С тех пор мы встречались каждую осень, и каждую осень Дарья вела эти встречи, как корпоратив. С программой, с рассадкой, с тостами по кругу. *** Кафе выбрала, разумеется, тоже она. За столом уже сидели человек восемь. Я пришла после

Кира Евгеньевна продала дачу в конце октября, а Тимур позвонил на следующее утро, впервые с весны прошлого года. До этого она сама набрала его в свой день рождения, он взял не сразу, говорил торопливо, и Кира Евгеньевна потом жалела, что вообще звонила. Лучше бы не слышать этого бодрого «мам, ну с днюхой, я перезвоню вечером». Разумеется, он не перезвонил. Ей было за шестьдесят, и выглядела она на свои годы, долговязая, с жесткими волосами, срезанными ровно по подбородок, будто сама стригла, приложив линейку. На шее всегда платок. На даче она проводила каждые выходные, а летом жила там неделями: латала крышу, подвязывала смородину, таскала воду из колодца. Колено давно ныло, особенно по утрам, она спускалась с крыльца боком, цеплялась за перила и морщилась так, что соседи отводили глаза. Тимур уехал в Ржев давно, яблоня у забора успела дать три урожая без него. Обещал приезжать, помогать, звонить каждую неделю. Первые месяцы звонил через раз, потом через два, а потом вообще замолчал. Р

Попутчица села напротив, бросила на полку огромную клетчатую сумку и выдохнула: – Не против, если я немного поплачу? Я не успела отреагировать. Она уже плакала, тихо, без надрыва, промокая глаза краем платка. Платок был пуховый, деревенский, с кистями, и женщина комкала его так, будто хотела выжать из шерсти всю свою обиду. Поезд тронулся. В вагоне пахло лапшой быстрого приготовления, за окном поплыла платформа. Я ехала к дочке в Москву, везла банку соленых огурцов, пирог с капустой и меньше всего на свете ждала чужих историй. Но попутчица уже рассказывала, перескакивая с одного на другое, то и дело повторяя «понимаете?» И отказать ей было невозможно. Звали ее Рита. Ладная, подтянутая, даже в дорожных тапочках она выглядела собранно. Русые волосы убраны под платок, при разговоре наклоняет голову набок, словно прислушивается к чему-то. Ветеринар, работала на ферме где-то под Пензой. Рита рассказывала про мужа. *** – Зарплату мою он забирает сразу, – говорила Рита, подтыкая под себя плед

Розы я начала сажать от отчаяния. Не от любви к садоводству и даже не от скуки, просто на этой даче не было ничего моего. Ни угла, ни полки, ни табуретки, на которую можно было бы сесть и сказать: вот это мое. Капитолина Петровна, свекровь моя, царствовала здесь безраздельно, и каждый гвоздь в заборе, каждая тяпка на стене, каждая банка в погребе знали свою хозяйку. Мы с Гошей ездили к ней каждую субботу. Он за рулем, я рядом с рюкзаком, в котором перчатки, крем от солнца, бутерброды. Гоша мой – программист, человек тихий. Сама я – маникюрша. Всю неделю чужие руки, чужие ногти, лампа, пилки, лаки. А по субботам – свои руки в земле по локоть. Мне нравился этот контраст. На работе я делала чужие руки красивыми, а на даче пыталась вырастить что-то красивое для себя. Розы я заказала по каталогу. Штук пятнадцать разных сортов, каких именно, сейчас уже и не вспомню все. Помню только темно-бордовые, тяжелые, с бутонами размером с кулак. И мелкие, которые росли кучно и пахли так, что соседка П

- Аня, я больше не вывожу, - глухо пробормотал он в ладони. - Ты ходишь по дому как привидение. Я физически чувствую, как ты меня ненавидишь. Если бы ты только знала, как я адски устал. - Он поднял голову; под глазами темнели мешки, кожа казалась серой и рыхлой. - Мама мне все рассказала о твоем визите. Но поверь! Эта двойная жизнь просто высасывает из меня все соки. Я мотаюсь по пробкам. Там маленькая Анька болеет, температурит, Ленка в панике. Тут ты со своим каменным лицом. Я запутался! Я содержу всех, я тащу все на себе, а в ответ получаю только претензии и холод. Мне нужна поддержка, понимаешь? Я же не железный! начало рассказа Анна закрутила пластиковую крышку на банке с кремом, развернулась на банкетке и посмотрела на мужа. На нем были домашние спортивные штаны и серая футболка, на которой расплылось мокрое пятно от воды на животе. Человек, скупающий квартиры в новостройках, сидел перед ней и размазывал сопли, жалуясь на плотный график измен. Ни слова извинений. Ни малейшей по

Через пару часов я разрушу самую долгую дружбу в своей жизни. И мне не жалко. Нелли – моя подруга. Она же – старшая сестра моего мужа. Алексей уже месяц как мой муж. Месяц живет в моей квартире, месяц я кормлю, стираю и плачу за двоих. А теперь о том, как я до этого дошла. Мы познакомились, когда мне стукнуло двадцать четыре. Я только-только устроилась экскурсоводом, только-только получила бабушкину двушку в Люберцах. И только начала понимать, что жить одной плохо. Нелли появилась на курсах повышения квалификации. Она была высокая, с русыми волосами, кое-как перехваченными резинкой. Говорила так тихо, что приходилось наклоняться. И от этого казалось, что она доверяет тебе что-то важное. – Слушай, а ты одна живешь? – поинтересовалась Нелли, когда мы пили чай. – Одна. – В своей хате? – В своей. От бабушки осталась. – Двушка, трешка? – Двушка. Нелли задумчиво помешала сахар. – Хорошо тебе. У меня брат на шее сидит, места вообще нет. Я только плечами пожала. Ну мало ли кто на что жалуется,

Олень стоял на опушке уже третье утро, и я знала: добром это не кончится. Если б я тогда знала, чем все обернется, может, и не стала бы ввязываться. А может, и стала бы, кто ж теперь скажет… Платон вернулся с обхода засветло, чего с ним не случалось, считай, с молодости. Сел на крыльцо, стянул сапоги и долго смотрел на кромку леса. Руки у него большие, грубые, в мелких порезах от коры и проволоки, и сейчас они лежали на коленях так, будто он не знал, куда их деть. Костлявый, острый в плечах, волосы слиплись после целого дня хождения по лесу. Он и так-то был не из разговорчивых, а тут замолчал как-то… не по-своему. – Белый, – вымолвил он наконец, – стоит на поляне за взгорком. Не уходит. Я подошла к забору. Отсюда поляны не видно, только сосны да березы по краю, но я все равно смотрела. *** Матвей приехал на следующий день к обеду. Новый директор охотхозяйства, с весны сидел в конторе, а мы и лица его толком не запомнили. Только внедорожник черный да запах одеколона, который долго не вы

Жизнь Анны была похожа на плотную льняную скатерть ручной работы. Такую обычно достают только по большим праздникам. Ни одной лишней складки, выверенный до миллиметра бежевый оттенок, едва уловимый пудровый запах дорогого кондиционера для белья. В свои пятьдесят Анна не позволяла себе распускаться. Раз в три недели - окрашивание корней у мастера на Патриарших, на туалетном столике - ряды тяжелых стеклянных баночек с сыворотками "La Mer", на лице - тональный крем, который ложится как вторая кожа и стоит как половина пенсии ее школьной учительницы. Она давно научилась молча перебирать кольца на пальцах там, где другие срываются на визг в истерике. С Вадимом они отбарабанили в одном браке двадцать семь лет. Серебряная свадьба отгремела в арендованном лофте, оставив после себя ненужный набор чешских бокалов из богемского стекла, пылящийся теперь на верхней полке, и привкус желчи во рту от заученных, одинаковых тостов многочисленной родни. То субботнее утро в начале ноября пахло горелыми то

Когда Лидия позвонила в дверь, я уже знала: сейчас начнется. Улыбка, поцелуй в щеку, запах чужих дорогих духов, а через десять минут разговор свернет к деньгам. Я привыкла. Привыкла, как привыкают к сквозняку в старой квартире – не замечаешь, пока не простудишься. Дочь приходила каждое воскресенье и каждое воскресенье уходила с конвертом. Конверт, конечно, никогда так не назывался. Лидия говорила «мам, подкинь до зарплаты» или «мам, там за ипотеку надо», или просто «мам, ну ты же понимаешь». Я понимала. Доставала из жестяной коробки из-под печенья, где раньше лежала вся пенсия, и отдавала. Бо́льшую часть. Себе оставляла на коммуналку и гречку. Иногда хватало на капусту. У меня была привычка: записывать в блокнот. Я не считала обиды, нет. Просто всю жизнь вела учет: сколько пришло, сколько ушло. Мой муж Толя, которого давно нет рядом, смеялся: – Зоя, ты и на том свете будешь расходную книгу вести. Я и вела. Каждое воскресенье: дата, сумма, а после суммы – тишина. Лидия пришла в тот раз