Писатель | Медь

- Это она тебя научила. Твоя жена. Свекровь произнесла это таким голосом, что я, сидевшая рядом с Костей на диване, услышала каждое слово через динамик телефона. Костя побледнел и нажал отбой. Мы переглянулись, и я подумала: ну вот, начинается. Не знала еще, насколько окажусь права. А началось все вот с чего. Мы с Костей оба работали из дома. Он переводил техническую документацию, я редактировала рукописи для издательства. Утром кофе, потом тишина, сосредоточенность, дедлайны. Квартира маленькая, двухкомнатная, в спальном районе на окраине, зато наша и тихая. Была тихая, пока свекровь не решила, что наша дверь открывается по первому звонку. Раиса Павловна всю жизнь проработала завучем в школе. Привыкла командовать, проверять, ставить оценки. На пенсию вышла, а манеры остались вместе с убеждением, что она лучше всех знает, как надо жить. И пенсия у нее была, и подработка, и дочка Алла, незамужняя, бездетная, жила с ней в трехкомнатной квартире на Бауманской. Никто не голодал, не бедство

Ворот у колодца сломался по весне, а ушла я от Петра, когда картошку выкопала. И то и другое он заметил не сразу. Деревня у нас небольшая, Тальники, раскидана по берегу речки, дворов на полсотни. Живем с Петром давно, еще при живых родителях свадьбу играли, и все это время я к нему присматривалась, ждала чего-то. Чего – сама не знала. Может, слова доброго, может, взгляда, какой бывает у мужика, когда жена для него не просто баба при кастрюлях. А Петр, он не злой, нет. Просто пустой. Придет с работы, сядет к телевизору, и нету его. Рубаха мятая, лицо обрюзгшее, руки большие, мягкие, давно ими ничего тяжелого не поднимал. Я рядом хожу, щи несу, хлеб режу, а он и головы не повернет. Как мебель я для него стала, как табуретка на кухне. Ворот-то у колодца заскрипел еще по весне, когда снег сошел, а к лету и вовсе развалился. Я Петру говорю, почини, мол, воду таскать тяжело. Он: «Угу». И к телевизору. С тех пор я каждое утро с двумя ведрами топала к общему колодцу в конце улицы. Спина гудела

Мои дети меня заблокировали. Оба. Сын и дочь, которых я растила одна, которых кормила, лечила, тащила на себе, пока их отец гулял по чужим квартирам и бил меня так, что я ходила в темных очках в ноябре. Заблокировали за то, что я отказалась за этим человеком ухаживать. А началось все с одного вечера, когда Костик пришел без звонка. Я открыла дверь и увидела его на пороге в расстегнутой куртке, с пятном кетчупа на рукаве. Сын не заходил, смотрел мимо меня в коридор, где на вешалке висела дубленка Павла, моего мужчины. – Мам, нам надо поговорить. Я впустила и машинально поставила чайник. Руки делали привычное, а внутри уже натянулась струна. Костик сел за стол, даже не раздеваясь. Дочка Рита не пришла. – Отцу плохо. Совсем. Обширный инфаркт, ты знаешь. Сиделка приходит днем, но ночью он один. Мы с Ритой работаем. Нужна твоя помощь. Я поставила перед ним чашку. Пальцы стукнули о фаянс, и я почему-то подумала, что чашка щербатая, надо бы заменить. – Костик, он мне бывший муж. Давным-давно

– Мам, а почему папа Джоя больше любит, чем меня? – Ромка спросил это спокойно, без обиды, как будто давно все подсчитал и вывел среднее арифметическое. Я мыла посуду. Тарелка выскользнула, стукнулась о раковину, но не разбилась. Жалко, что не разбилась, было бы на что отвлечься. Артем просил сына. Не просто просил, а умолял, торговался с небом, ходил в церковь, хотя раньше заходил туда только на Пасху освятить куличи. Когда УЗИ показало мальчика, он купил крошечные кеды еще до того, как я доехала до дома. Кеды стояли на полке, и Артем всем показывал: вот, мол, сын будет. Ромка родился в конце сентября, маленький, сморщенный, с темными глазами, его глазами. Артем держал его осторожно, а через полчаса передал мне и вышел на балкон. Потом помогал, но так, как помогают на субботнике, пришел, покрутился для вида, ушел. Работал он удаленно, весь день дома, но умудрялся быть где-то далеко, как будто между кухней и его комнатой пролегала граница. Когда Ромка еще ходил в садик, Артем привез ще

Одно колесо у сумки заедало. Тамара то и дело останавливалась, наклонялась, поправляла, шла дальше. Дорога от станции до Березкина петляла между березами, и раньше она казалась короче. Раньше вещи нес муж. Впрочем, раньше многое было другим. Поселок встретил ее запахом свежей листвы. Май выдался теплый, сирень у соседских заборов набрала цвет, но еще не раскрылась. Тамара остановилась у калитки и посмотрела на участок. Вроде все то же. А вроде и нет. Крыльцо посерело, ступеньки просели, бурьян подобрался к самому фундаменту. А яблоня, которую когда-то посадил Виктор, раскинула ветки широко и бестолково. Знаете, как бывает: стоишь перед собственным домом и не можешь зайти. Не потому что страшно, а потому что за дверью ждет запах, который все расскажет. Тамара опустила сумку на дорожку. Постояла, обхватив себя за локти. Ветер шевелил подол плаща, и цепочка на шее, тонкая, с пустой петелькой, холодила кожу. Кулон с нее Виктор подарил на годовщину, а она потеряла его в тот день. Цепочку но

Говорят, материнское сердце все простит. Мое не простило. Я живу в Дубках одна с тех пор, как Сережу потеряла. Деревня маленькая, дворов на полсотни, а зимой и того меньше, кто в город перебрался, кто к детям уехал. Мне ехать некуда, да и не к кому. Дочь у меня есть Катерина, только она давно городская, давно чужая. Уехала еще девчонкой сразу после школы, а теперь вот ни писем, ни приездов, ни голоса в трубке. Разве что по праздникам, да и то не каждый раз. Я каждую осень варенье закатываю вишневое, как она любила. Банки стоят в погребе, ряд за рядом, ни одну не открывала. Подпишу год, поставлю и жду. А чего жду, сама и не знаю. Вот ведь как бывает, руки делают, а голова уже понимает, что зря. Фотография Катина висит на стене над комодом. Еще школьная, где она с косичками. Я иногда остановлюсь перед ней и думаю, а она вообще помнит, что я тут? Потом отмахнусь, конечно, помнит, дочь же, и пойду в огород, потому что грядки сами себя не прополют. В тот день мне стукнуло… Ну, много стукнул

Женщина позвонила в четверг без пятнадцати три. Нина запомнила время, потому что как раз закрывала квартальный отчет и подумала, ну кто звонит с незнакомого номера? Опять мошенники? Но номер был городской, старый, из тех, что начинаются на 495, и она почему-то нажала «ответить». С Геннадием они прожили вместе восемнадцать лет. Познакомились глупо: Тамарка затащила на чей-то день рождения, Нина весь вечер просидела на кухне, потому что не любила чужие компании, и там обнаружила Гену. Он тоже сидел на кухне и читал журнал «Наука и жизнь», найденный на холодильнике. Надо сказать, это был единственный мужчина, который при первом знакомстве не пытался произвести впечатление. Через полгода они расписались без ресторана и тамады. Гена сказал тост из четырех слов: – За нас с тобой. Тамарка возмущалась потом целый месяц. *** Гена был из тех мужчин, которых жены описывают одинаково: не пьет, не руки не распускает, зарплату приносит. Крупный, рыхловатый, лысеющий, он зачесывал остатки волос так с

Я сводила мартовский бюджет, когда телефон дзынькнул: незнакомый номер, на аватарке блондинка с надутыми губами. На кухне тикали часы, капал кран, который Артем обещал починить еще в январе. В прихожей на полке уже третий месяц лежала коробка. Там хранились наручные часы, подделка, муж купил на маркетплейсе. Надо сказать, я любила вечера. Не за романтику и не за закаты, а за тишину, за тетрадку в клетку, за ощущение, что хотя бы цифры мне не врут. Я работала приемщицей заказов в мебельном цеху и за столько лет привыкла к простой мысли: если ты знаешь, что в накладной, ты знаешь правду. Все остальное – разговоры. Артем лежал в комнате на диване, глядел в телефон. Дети спали. На столе стоял ноутбук, рядом лежала тетрадка с бюджетом и огрызок яблока. Обычный мартовский вечер. Я открыла сообщение. «Нам нужно поговорить. Я Алина. Ваш муж Артем обещал уйти ко мне к марту. Март на исходе уже». Перечитала раз, другой, третий. Пальцы чуть дернулись, я заметила это так же привычно, как замечаю д

В Гремячку я приехала не жить, а спрятаться. Бабушкин дом стоял нетопленый с осени, стены отсырели, в углах паутина висела серыми лоскутами. Пахло сыростью, старым деревом и еще чем-то чужим, кто-то заходил сюда без меня, переставил табуретки, оставил на столе пустую банку из-под огурцов. Я села на порог, накинула на плечи бабушкин шерстяной платок, козий, с потрепанными краями, и стала смотреть на улицу. Деревня просыпалась, где-то мычала корова, скрипнула калитка, потянуло дымком из трубы. Мне захотелось выйти, подышать, но я тут же одернула себя и ушла обратно в дом. Рано. Не для того сюда ехала, чтобы с людьми разговаривать. Про ту зиму, которая привела меня в Гремячку, рассказывать не стану. Скажу только, что после нее я разучилась спать без света и перестала отвечать на звонки. Бабушкин дом достался мне по наследству, и я приехала сюда как в нору зализывать то, что зализать, может, уже и нельзя. В детстве я проводила здесь каждое лето, бабушка учила месить тесто, топить печь, пол