Писатель | Медь

Двор на Курчатова просыпался рано. К девяти на длинной лавочке у третьего подъезда уже сидели соседки, выставив на солнце коляски и стариковские колени. Одни вязали носки, другие лущили семечки да приглядывали за внуками, копошащимися в песочнице. Разговор тек сам собой. Про рассаду и цены, про то, чья невестка опять укатила на юга и бросила детей на бабку. Римма Тимофеевна сидела с краю. Высокая, костистая, в стареньком платке, повязанном не на голову, а на шею. Она занимала место у самого столба и оттуда, щурясь обветренными глазами, слушала двор. Волосы были редкие и тонкие. Стригли их коротко и просто, как в той парикмахерской при рынке, что за двести рублей. Своего внука нянчить ей возили редко, дочь жила на другом конце города, за Треугольной площадью, но Римма приходила все равно. Где же еще коротать утро женщине на восьмом десятке. А потом перестала приходить. Сначала думали, приболела. Ангелина из первого подъезда, главная во дворе по части новостей, сходила даже узнать, не н

Светлана Андреевна возвращалась от подруги короткой дорогой, через переулок у сквера. Вечер выдался мягкий для нынешней промозглой осени, и она не торопилась домой. В соседнем дворе, возле одного из подъездов стоял сын Артем. Рядом с ним была светловолосая девушка в бежевом пальто. – Кристина, кажется, – припомнила Светлана Андреевна. Сын, у которого в этом дворе жил приятель, познакомился с ней чуть больше месяца назад, как раз на дне рождения у этого приятеля. И уже все уши Светлане Андреевне ею прожужжал. Впрочем, знакомить мать с избранницей он пока не торопился. Кристина держала Артема под локоть и что-то настойчиво говорила ему. Светлана Андреевна хотела было окликнуть сына. Но что-то подсказало ей: «не сейчас». Она отступила к стене дома, за выступ подъезда. И оттуда, из-за угла, услышала кое-что интересное. – Ну сколько можно тянуть? – требовала девушка. – Тема, ты взрослый мужчина или «где»? – Но… – Если взрослый, то и вопрос нужно решать по-взрослому. – Погоди, Кристя, не вре

Самовар стоял на даче всегда – медный, пузатый, с помятой ручкой и потемневшим краником. Бабушка Клавдия, которую я очень любила, протирала его мягкой тряпкой с содой, и он мерцал на летнем свету. Бабушкина дача досталась моему мужу Виктору и его младшей сестре, Ангелине. Я же время от времени приезжала туда помогать, потому что золовка моя землю не особо любила. А вот я дачу любила очень. В начале лета мы затеяли ремонт на даче. Виктор перестилал полы, я делала все остальное. Ангелине поручили перевезти куда-нибудь на время вещи, в том числе и пресловутый самовар. Он, как и старинный сервиз, и кружевные салфетки, и бабушкина любимая ваза, и все остальное, временно перекочевал в Ангелинину квартиру. Ремонт мы закончили во второй половине августа. Я повесила свежие занавески, расставила цветочные горшки на подоконниках и позвонила Ангелине. – Все готово. Привези, пожалуйста, вещи. На том конце провода повисла пауза. – Геля, ты тут? – уточнила я. – Да тут я, тут, – торопливо отозвалась з

По пятницам Вера всегда ужинала одна. В последнее время она к этому привыкла и, в принципе, ничего против не имела. Так было уже несколько месяцев. Павел приходил домой к полуночи, иногда позже, снимал верхнюю одежду, стягивал в прихожей ботинки и говорил одно и то же слово – отчеты. Вера не спорила. Она разогревала ужин, они садились есть и молчали каждый о своем. Они были женаты двадцать восемь лет, и все это время жили в Вериной добрачной квартире. У Павла своего жилья не было, разве что доля в старом родительском доме, который находился сейчас в аварийном состоянии. Работала Вера фасовщицей на маленькой фабрике за рекой, где делали пряники и овсяное печенье. Смена кончалась в четыре. Домой она шла пешком. Пятница была ее вечером. Она приходила, переодевалась в домашнюю одежду и готовила себе что-нибудь простое. Ей было хорошо. Она никогда никому не призналась бы в этом, но по пятницам, без Павла, ей действительно дышалось свободнее. Странности начались чуть позже. Павел вдруг стал

Шестого сентября Наталья Дмитриевна каждый год ждала как праздника. И не потому, что родилась в этот день. В этот день ей звонил сын. Разговоры всегда были короткими и совершенно не содержательными. Степан говорил всегда одно и то же: – Мам, с днем рождения. Как себя чувствуешь? Нормально? Ну и хорошо. Держись там. Беседовали всегда минуты три, не больше. И эти разговоры давали Наталье силы жить и ждать дальше. Соседки жалели ее и осуждали сына, а Наталья Дмитриевна его защищала. Потому что иначе не могла – один ведь он у нее. Записывала на календарике у окошка, сколько дней осталось до следующего звонка. Календарик с умильными котятами висел на гвоздике возле рукомойника. Всегда на виду. Жила она в Каменке, за Козельском, в конце улицы. Магазин один, у водяной колонки. Там же и автобусная остановка, с которой автобус ходил через день, а зимой и того реже. Хозяйство небольшое, коза Милка да десяток кур. Все в хозяйстве она делала сама, молчком, руками, а не языком. Смотрела всегда чуть

Валерия вернулась домой почти на два часа раньше обычного. Вечернюю планерку на фабрике отменили, и начальница отпустила смену. Женщина обрадовалась, что успеет не спеша приготовить ужин к приезду мужа. Геннадий обещал вернуться из командировки к восьми, и ей хотелось приготовить что-нибудь нормальное, домашнее, а не полуфабрикаты. Открыв дверь, она с немалым удивлением обнаружила на кухне свекровь. У Тамары Петровны был свой ключ, и она нередко приезжала без приглашения и без предупреждения. Тамара Петровна сидела за столом. Рядом с ней примостился незнакомый мужчина лет шестидесяти. Между ними лежал раскрытый семейный альбом. Они листали его и негромко обсуждали фотографии. Валерия кашлянула. Свекровь, которая, конечно же, не могла не слышать, что пришла хозяйка, но была так увлечена своим делом, что, казалось, ничего не замечала, подняла голову. – О! Явилась, не запылилась, – усмехнулась она. – Рановато что-то ты сегодня. Ну ничего, посиди, послушай. Тебе полезно будет. Валерия не

– Ну, наконец-то, доехали! – Динара распахнула дверь и втянула сестру из мороза в прихожую. – Заходите, чего на пороге топчетесь? Дом мне выстудите! Элла ввалилась с сумками, обняла ее, чмокнула в холодную щеку. Из Липецка гости ехали проездом, остановиться планировали на несколько дней. Хорошее дело – не виделись сестры уже года три. К их приезду Динара выдраила всю квартиру. Вымыла окна, хотя на дворе стоял февраль, и освободила дальнюю комнату, ту, где обычно у нее сушилось белье. Притащила туда кровать, застелила ее новым бельем, положила два больших полотенца. На балконе с вечера стыл холодец из хорошего мяса, купленного на рынке у Гостиного двора. Одна Динара жила давно. Работала дворником в ЖЭУ, и соседи только дивились: пенсия на носу, а она все метлой машет в любую погоду. В доме у нее каждая вещь знала свое место, порядок царил армейский. Тапки стояли носами к стене у порога, на подоконнике маячил столетник в горшке, обмотанном фольгой. Чужой человек в квартире этот заведенны

Олег уныло ковырял вилкой картошку и то и дело вздыхал. Вид у него был смущенный и виноватый. – Том, – начал он. – Я тут подумал. Надо нам поговорить серьезно. Серьезные разговоры Олег заводил редко, и обычно они касались денег. Но не в этот раз. – Мне на работе большой проект дают, – продолжил он, – ну, ответственность там, туда-сюда. Партнеры, встречи... А тут ты, со своими кастрюлями. Я сосредоточиться не смогу. – И что ты предлагаешь? – поинтересовалась Тома. Олег заговорил только после небольшой паузы. – Я предлагаю пожить раздельно. – Вот как? И сколько? – Ну… Год где-то. – Угу. И кто же должен будет съехать? – Я, конечно, – отозвался Олег, – квартира это твоя. Так что… сниму себе жилье ближе к офису. А ты тут хозяйничай, конечно… Он внимательно посмотрел на нее и добавил: – Просто… Мне уже пятьдесят восемь, Том. Это мой последний шанс в директора выбиться. Вот оно что. Директором Олег мечтал стать лет двадцать, с той поры, как устроился в фирму, торгующую котлами и батареями. За