☦Православие.☦Слава Богу за всё!☦

Икона Богородицы Огневидная Празднование 23 февраля История Древний византийский образ, упоминаемый с 598 года[1] и именуемый «Кафрептис» — «Зерцало», в русском изводе известный как «Огневидная» икона Пресвятой Богородицы, получил распространение в Русской Церкви только в XVIII веке. Русское название образа связано с огненно-красными оттенками, в которых выполнены лик и одежды Божией Матери. По другому мнению, на Руси название иконе дали слова пятой песни богородичного канона: «Огневидная колесница Слова, радуйся, Владычице, одушевленный Рай». При написании русских списков иконы в подавляющем большинстве случаев использовался извод, на котором Богоматерь развернута влево, то есть является зеркальным отражением византийского оригинала. Это можно объяснить использованием русским иконописцем образца, снятого в технике «на отлип» с одного из списков святыни (как в случае с Ватопедской иконой Божией Матери). Чудотворный образ Богородицы «Кафрептис» пребывает в афонском монастыре Симонопетра. По преданию, он был обретен на Святой Горе 23 февраля 845 года. Сказание об иконе повествует, что, когда в IX веке император-иконоборец Феофил бросил икону вместе с прочими в огонь, было явлено чудо: икона не сгорела, а лишь обуглилась, а лик и облачение Божией Матери стали красного — «огненного» цвета. Красное одеяние Богородицы символизирует кровь Иисуса Христа, пролитую Им во имя искупительной жертвы за всех людей. Огненный же цвет — символ очищающего огня, пожигающего в душах наших плевелы зла, посеянные врагом рода человеческого. В православных молитвах и песнопениях нередко Пресвятая Богородица именуется «Подсвечником с огнём Божественным» и «Престолом Херувимского огня». В каноне, написанном в Её честь, Божия Матерь уподобляется «Огневидной Колеснице Слова». Первая упоминаемая в исторических документах икона Божией Матери «Огневидная» была написана в 1812 году. В православные же святцы её внесли тремя годами позже. Этим объясняется, что в Православном молитвослове нет молитвы, составленной специально для этого образа. Акафиста иконе Божией Матери «Огневидная» также не существует. Поэтому пред этой иконой возносятся обычные Богородичные молитвы. Примечание [1] По кн.: Αγαθάγγελος (Χαραμαντίδης), Επ. Φαναρίου, ΜΕΓΑΣ ΣΥΝΑΞΑΡΙΣΤΗΣ (Епископ Фанарийский Агафангел, "Синаксарь Православной Церкви"), Αποστολικής Διακονίας της Εκκλησίας της Ελλάδος

Великий канон — выдающееся литургическое произведение умилительного, покаянного характера, читаемое в Церкви за богослужением в определённые дни Великого поста. Основополагающая роль в написании текста канона принадлежит святому Андрею Критскому. Почему Великий канон носит имя святого Андрея Критского? Первоначальный текст Великого канона, составленный критским святым, впоследствии был восполнен другими христианскими авторами. Несмотря на то, что это произведение и само по себе отличалось большим художественным достоинством, имело высокое богословское и духовно-нравственное значение, последующие церковные писатели нашли, чем обогатить и украсить его, доведя до уровня высочайшего литургического образца. Считается, что оригинальный вариант был написан Андреем Критским под влиянием личных переживаний и поисков, глубокого покаянного сокрушения. Великий канон — одно из последних произведений преподобного Андрея, написан им уже в старости. Это подтверждается характерными деталями в тексте самого канона: «Повержена мя, Спасе, пред враты Твоими, поне на старость не отрини мене во ад тща» (1-я песнь, 13-й тропарь; нумерация тропарей дается по полной версии канона в четверг 5-й седмицы поста), «От юности, Христе, заповеди Твоя преступих… унынием преидох житие» (1-я песнь, 20-й тропарь), «Исчезоша дние мои, яко соние востающаго: темже яко Езекия слезю на ложи моем, приложитися мне летом живота» (7-я песнь, 20-й тропарь). Утверждают, что канон был написан им для себя. Одним из мотивов к составлению канона, как полагают, мог стать эпизод из биографии святого. Византийский император Филиппик Вардан (711–713) был убежденным монофелитом и в 712 году заставил некоторых епископов, в том числе и преподобного Андрея, подписать осуждение VI Вселенского Собора. Вскоре нечестивый император был свергнут, православие восстановлено, но преподобный Андрей не мог не переживать по поводу своего малодушия и свое раскаяние выразил в тексте Великого канона. Таким образом, принимая мнения о том, что святой Андрей составил свой канон в преклонном возрасте и что события 712 года могли стать дополнительным стимулом к написанию Великого канона, можно для самого произведения предложить расширенную датировку: 720–730-е годы. Каков был первоначальный объем канона, составленного преподобным Андреем? С одной стороны, в том, что покаянные тропари (их большая часть) являются авторскими, никто не сомневается. С другой стороны, однозначно можно сказать, что тропари в честь преподобной Марии и преподобного Андрея были добавлены после XI века. Однако в вопросе о происхождении ирмосов, Троичных и Богородичных исследователи расходятся. Архиепископ Филарет (Гумилевский) полагал, что ирмосы не принадлежат святому Андрею, а их позже добавил к канону преподобный Иоанн Дамаскин. И.А. Карабинов считал, что ирмосы составлены самим преподобным Андреем, но в отношении его канонов в целом говорит: «Троичны и большая часть Богородичнов в канонах св[ятого] Андрея едва ли принадлежит ему, ибо встречаются такие рукописи, где Троичнов нет, а Богородичны поставлены другие. Быть может, и Троичны, и часть Богородичнов, принадлежать перу св[ятого] Феодора Студита». Наконец, наш современник протодиакон В. Василик говорит: «Великий канон — изначально целостное произведение, поздними являются только тропари, посвященные самому Андрею Критскому и Марии Египетской… все остальное принадлежит святому Андрею». Почему канон назван Великим? Принципиальным отличием Великого канона от прочих является объём его содержания: в современной Триоди сам Великий канон имеет 213 покаянных тропарей. Если к этому числу добавить 11 ирмосов, 18 тропарей в честь преподобной Марии, 9 тропарей в честь автора канона, 10 Троичных и 11 Богородичных, то получим всего 272 песнопения во всем каноне в том его виде, который употребляется в службе четверга 5-й седмицы. Между тем Великим он назван не только за обширность содержания, но и за поэтическое совершенство, глубину и возвышенность изложенного материала, проникновенность отображаемых чувств. Исследователи Великого канона отмечают большое количество параллелей в его содержании с творениями отцов Церкви: мч. Иустина Философа, свт. Григория Богослова, свт. Василия Великого, свт. Иоанна Златоуста, Евагрия Понтийского, преп. Максима Исповедника, преп. Романа Сладкопевца и многих других. В историческом отношении линия канона разворачивается вдоль всей истории Ветхого и Нового Заветов: от жизни Адама и Евы через эпоху патриархов, царей и пророков до жизни Христа и Его последователей. Подавляющее большинство тропарей 1–8 песней повествуют о событиях Ветхого Завета, тогда как новозаветная тематика присутствует лишь полностью в 9-й песни и в заключительной части некоторых песней с 1-й по 8-ю. При этом есть песни, где аллюзии на Новый Завет вообще отсутствуют (7-я песнь), или они едва заметны (3-я песнь). В 8-й песни есть четкая граница между «ветхозаветными» и «новозаветными» тропарями: тропарь «Ветхаго Завета вся приведох ти душе, к подобию…» как бы подводит черту ветхозаветной тематике. В тематическом плане Великий канон затрагивает такие важнейшие разделы православно-христианского учения как догматический, нравственный, аскетический, высвечивает мерзость и опасность греха, являет красоту добродетели. Начинаясь словами, выражающими надежду и упование на Бога как на Помощника и Покровителя, канон воспроизводит плач покаянной души о грехах. Тема глубокого личного покаяния сочетается с темой взаимоотношений Бога и человека вообще, и вместе — с темой личного преображения и обожения. Таким образом каждый отдельный богомолец ставится в целостную связь с судьбами мира. Канон приводит множество назидательных примеров, заимствованных из жизни участников библейской истории: от гнусности, нечестивости, беззакония до сокрушения сердца, самоотвержения и христианского подвига. При этом эпизоды ветхозаветной истории гармонично переплетаются с фрагментами Нового Завета, обращениями к Господу Иисусу Христу. Через обнажение духовного состояния грешников и праведников, через очерчивание их взаимоотношений с Создателем канон настраивает слушателя или читателя на вдумчивое осмысление собственной жизни, погружение в нравственный самоанализ; остерегает от зла, ориентирует на добро, ревность о добродетели; учит не забывать о Божественной Правде и Милосердии, Долготерпении и Любви. Главная цель творческого порыва святителя Андрея и авторов, дополнивших текст, состояла в том, чтобы расположить грешника к сердечной молитве, непритворному, искреннему покаянию, твёрдой, непоколебимой надежде на Бога, пробудить (или усилить) стремление к восхождению от состояния душевного мрака в состояние святости; от пренебрежения Божьей благодатью к доверию, любви и полному послушанию Отцу и Сыну и Святому Духу.

ИСПОВЕДЬ ПАЛАЧА СЕМЬИ РОМАНОВЫХ: НЕИСПОВЕДИМЫЙ СУД. О ЧЕМ КРИЧАЛ ПАЛАЧ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ. В 1952 году в свердловской больнице умирал Петр Ермаков – один из тех, кто расстрелял Романовых. То, что он кричал в предсмертном бреду, заставило замолчать даже партийных врачей и вошло в тайные летописи XX века. Старика Ермакова боялся весь коридор четвертого, «безнадежного» отделения свердловской больницы. Не то чтобы он был буйный. Напротив, днем это была гранитная глыба, а не человек. Бывший краском, герой Гражданской, персональный пенсионер союзного значения Петр Захарович Ермаков. Лицо – будто из камня тесаное. Глаза – два уголька, в которых давно выгорел всякий огонь. Он ни с кем не говорил, отворачивался к стене и молчал часами. Но когда спускались сумерки, больничный корпус затихал и лишь скрипела под окнами старая ель, начиналось страшное. Из палаты Ермакова доносился сперва тихий, сдавленный стон, похожий на скулеж затравленного зверя. А потом раздавался крик. Да такой, что у молоденькой медсестры Анечки кровь стыла в жилах. Это был не крик боли. Так кричит душа, заглянувшая в бездну. — Уберите их! Уберите! — хрипел старик, мечась в липком поту. — Что вам надо?! Я всё сделал, как приказали! Анечка, сжав в руке шприц с успокоительным, опасливо заглядывала в палату. Ермаков сидел на койке, исхудавший, страшный, и указывал трясущимся перстом в пустой угол. — Они смотрят… Не мигая… Дети! Всё смотрят… Скажите им, чтоб ушли! В углу никого не было. Лишь лунный свет чертил на обшарпанном полу бледный квадрат. Но старик видел. Он видел то, от чего седеют за одну ночь. Опытный врач, прошедший финскую и Великую Отечественную, седой Семён Борисович, разводил руками: «Предсмертный бред, деточка. Деменция на фоне атеросклероза. Что ты хочешь, вся жизнь – сплошной стресс, наганы да расстрелы. Вот нервная система и не выдержала». Анечка кивала, но сердцем чувствовала: дело не в медицине. Она видела бред у других стариков – те звали матерей, возвращались в детство, что-то бормотали о коровах и сенокосе. Ермаков был другим. Он не бредил. Он оборонялся. Однажды ночью крик стал невыносимым. Старик рыдал – горько, по-детски, вцепившись пальцами в казенное одеяло. Анечка вбежала в палату. Ермаков вперился в нее мутным, умоляющим взглядом. — Попа… Зови… — выдохнул он. Анечка замерла. 1952 год. Свердловск. Вызвать священника в советскую больницу к «герою революции»? Это был верный путь в кабинет товарища майора из соседнего здания с решетками на окнах. — Петр Захарович, успокойтесь, — залепетала она, — какой священник? Вы же коммунист. Вам отдохнуть надо. Но старик будто не слышал. Он силился что-то вспомнить, его лоб покрылся испариной, губы беззвучно шевелились, складываясь в незнакомое, будто чужое слово. — Прости… — прошептал он, и вдруг крикнул, четко и ясно, на весь этаж: — Иоанн! Кронштадтский! Прости! Тишина, наступившая после этого крика, была оглушительной. Дежурный врач застыл в дверях. Санитарка выронила ведро. Имя, давно вычеркнутое из всех книг, произнесенное здесь, в цитадели победившего атеизма, прозвучало как выстрел из другого мира. Ермаков затих. Он больше не кричал. Лишь шептал это имя, как заклинание, как последнюю соломинку, брошенную утопающему: «Иоанн… Кронштадтский…» Утром он умер. Анечка, заполняя бумаги, никак не могла взять в толк. Кто это — Иоанн Кронштадтский? Она спросила у старой нянечки тети Паши, которая еще помнила «ту» жизнь. Та перекрестилась украдкой и зашептала: «Святой был, доченька. Всероссийский батюшка. К нему вся Россия за молитвой ехала. Великий молитвенник и провидец был… Только помер он еще до революции, в тысяча девятьсот восьмом». У Анечки всё внутри похолодело. Палач, доживший до глубокой старости, человек, который десятилетиями хвалился своей ролью в «историческом событии» и читал лекции пионерам о «справедливом возмездии», в свой смертный час не звал ни Ленина, ни Сталина. Он не взывал к партии, которой служил всю жизнь. Его душа, освобождаясь от каменной оболочки идеологии, в ужасе металась в поисках защиты. И в этом последнем, отчаянном поиске она не нашла ничего, кроме имени святого из той самой России, которую он собственноручно и с такой ненавистью расстрелял в подвале Ипатьевского дома. Святого, который умер за десять лет до его страшного преступления. Почему именно его? Может быть, потому, что на невидимом суде, который начинается в сердце человека еще до Страшного Суда Господня, душа безошибочно знает, где истинная власть. И где единственное возможное заступничество. Этот крик был не просто предсмертным бредом. Это было страшное и невольное признание. Свидетельство, услышанное стенами советской больницы: можно убить Царя, но нельзя отменить Царство Небесное. Эта история, затерянная в больничных архивах и устных преданиях, не о мести, а о тайне человеческой совести. Можно выжечь веру из книг и взорвать храмы, но нельзя отменить Божий суд, который начинается не за гробом, а в последнем вздохе человека, когда слетают все маски. Сергей Вестник.

Имя отца Габриэла я впервые услышала в Светицховели, будучи юной. Тогда я работала в археологической экспедиции во Мцхете – древней столице Грузии. Так как место раскопок находилось недалеко, я стала ходить в собор Светицховели и в течение двух лет присутствовала на службах. Но у меня не было духовника. Тогда я еще ни разу не исповедовалась – избегала Исповеди, потому что никак не могла преодолеть смущения, по обычному человеческому стыду. Как?то раз я стояла на службе и смотрела на алтарь с фреской Спасителя. В тот момент при вглядывании в ту самую фреску у меня возникло необычное ощущение, как некое откровение – я как будто ощутила внушение, что моим наставником в будущем станет настоящий старец и аскет, к которому я поднялась бы по лестнице, а точнее, он сам бы спустился и проводил бы меня наверх, сам бы позвал меня. Невольно я вспомнила повесть Ильи Чавчавадзе «Рассказ нищего», а точнее, главного героя этого произведения – нищего Габриэла. Я горячо молилась перед фреской Спасителя, чтобы Он подыскал для меня такого монаха. Это свое желание со временем я позабыла. Но этот случай я вспомнила лишь потому, что он удивительным образом связан с тем, что произошло чуть позже. Однажды после окончания службы я осталась в соборе. Тогда, в 1980-е годы, люди в храмы практически не ходили, так что я была одна в целом соборе. Вдруг вошла возмущенная псаломщица Светицховели и недовольно сказала: – Сюда ведут Габриэла. Он пьян. В плохом настроении. По дороге плюется и ругается матом. Разве ты не слышишь, в каком он состоянии? Уже подошел! Убегай отсюда, чтобы он тебя не оскорбил. Я испугалась, но спросила: – Кто такой Габриэл? – Разве не знаешь, это сумасшедший. Он живет в курятнике в монастыре Самтавро. Похоже, сейчас убежал! – В курятнике? Фу! Наверное, у него грязные руки! Какой ужас! Надо бежать. – Да, уходи скорее, а то он может даже и ударить. Он же сумасшедший! Его не поймешь! – Вот только этого мне еще не хватало! Как я мечтала о настоящем духовнике! А тут этот ненормальный пришел! Я в сердцах спросила: – И почему держат его в монастыре?! А вдруг он убьет кого?то? И его не привлекут к ответу! – Жалеют его! Жалеют! Быстрее уходи! Быстрее! – крикнула мне вслед псаломщица и сама тоже заторопилась. Услышанное меня очень напугало, и, не взглянув на этого опасного монаха, я быстро покинула собор. Меня так устрашил этот случай, что из-за него я перестала ходить в церковь, оставила службы. Прошло полтора года. Был праздник Шавнабада (Шави – черная, набада – бурка). Шавнабада – это название горы рядом с Тбилиси, где находится одноименный монастырь. Друзья предложили мне пойти на праздник, и я согласилась. Было 11 октября 1991 года. В монастыре меня снова встретили мои друзья и с радостью сообщили: – Ты знаешь, кто здесь? Отец Габриэл, юродивый пророк. А я про себя подумала: «Я от него из Светицховели убежала, а он повстречался мне тут!» Я очень испугалась. Но захотела хоть издали взглянуть на него, кто же такой этот ужасный и сварливый монах. А он там уже с кем?то ссорился. Его голос доходил до небес – так сильно он кричал. Я его не видела, но хорошо слышала голос. В то время я увлекалась фотографией и по дороге делала снимки. Решила и отца Габриэла сфотографировать, но осторожно, издали – страх перед ним у меня был все?таки непреодолимым. И вот, те минуты навсегда остались в моей памяти, те величайшие минуты… Там был холм, я поднялась на него, осторожно посмотрела сверху и увидела поразительного человека – это в ту же секунду заставило меня раскаяться. Он был каким?то нездешним, не из этого мира. Монах, чье лицо светилось. Он пришел сюда с самым тяжелым окровавленным крестом, из прошлого – явился в наше время. Я видела его лицо. Это был всеми брошенный человек, к которому отнеслись несправедливо, забросали камнями, не поняли, подняли на смех, а под конец его все покинули. Тогда я этого не понимала сполна, но все это неосознанно ощущалось. Потом только догадалась: в отце Габриэле я видела незнакомого мне и брошенного мною Бога. Как будто две минуты назад случилось это все, все, что написано в Евангелии. Как будто не оставалось времени на размышление. Меня пронзило чувство, что обязательно нужно идти за ним. Обязательно надо обречь себя. Надо нести вместе с ним этот окровавленный, тяжелый крест. Если пойдешь за ним, то это будет вечная жизнь. А если останешься – это будет вечная смерть. Я думала: «Что будет со мной? Сейчас он встанет и уйдет». Я взглянула на него и впервые в моей жизни поняла, что уже и любила, и одновременно боялась его. Впервые осознала, что значит любить и бояться Бога. «Что будет со мной, если он уйдет? Я останусь одна. Я должна пожертвовать собой, Господи, помилуй!» Это был абсолютно мертвый для этого мира человек. И более того, он ежедневно умирал. В нем живым было только Евангелие. Потом уже я убедилась, что Евангелие – это живой организм. У него есть сердце, легкие, почки, оно бьется, дышит и действует. Громадное раскаяние охватило мое сердце. Ведь тогда я и представления не имела о Боге. У меня была своеобразная вера, исходящая из разума, и совершенно без любви. Из-за своего невежества и необразованности я подумала: если этот человек был бы Христом, тогда действительно стоило бы пожертвовать собой. Огорчилась я тогда, что отец Габриэл не был Христом. Отец Габриэл сидел вместе с прихожанами и проповедовал, – на склоне маленького холма, несколько поодаль и сбоку от меня. Я могла видеть только половину его лица. Смотрела на него сверху. Народ сидел полукругом и слушал его проповедь. Я не посмела подойти ближе к нему из-за страха и уважения. Думала, знает ли он сейчас, что я на него смотрю. Как только я это подумала, отец Габриэл взглянул прямо на меня. Удивительное чувство охватило тогда мое сердце. Как в зеркало заглянешь и увидишь все, такой я стояла перед ним. Я догадалась, что он все знал обо мне. И даже больше того, что я знала о себе сама. Потом отец Габриэл склонил голову и провел рукой по бороде. Как будто Господь сказал ему что?то обо мне. Затем он снова взглянул на меня. И я воспользовалась этим моментом и сфотографировала его. Слава Господу, что эта фотография существует и ныне, и многие знают об этом. Потом он наклонил голову и снова взглянул на меня. Этого я уже не смогла вынести и скрылась. Убедилась, что в христианстве не существует ни женского рода, ни мужского. А есть огненный ангел в виде молнии, грома и грозы, ходящий по земле. В тот день предсказал отец Габриэл, что все начнется с Сухуми: – Я вижу страшное кровопролитие. В Сухуми сбросят большие бомбы. Там пойдет и восстанет народ против народа. Он предсказал в Грузии оползни, землетрясение, тбилисскую войну, потерю территорий, сокращение границ, – что впоследствии и свершилось. – Грузию ожидают такие дни, подобных которым даже в «Картлис цховреба» (летопись «Жизнь Грузии») не описаны, и еще многое другое. Тогда я очень удивилась и, конечно, не поверила. Для меня все это было абсолютно невозможным. Казалось, что он преувеличивал. В отце Габриэле преувеличенного в действительности ничего не было, ни на йоту. В нем всегда все было умеренно. Истинный пророк, всегда правдивый. Очень мне хотелось подойти к нему и преклонить колени перед ним. В душе я почувствовала, что перед нами стоял величайший монах Грузии. Из-за его величия и моего недостоинства я не посмела подойти. Считала себя последней грешницей, недостойной того, чтобы приблизиться к нему. Меня охватило какое?то великое раскаяние. Впервые охватила грусть, что у меня не было духовного отца, что я ни разу не исповедовалась. Вспомнила Светицховели, как я ходила туда на службы, и тот раз, когда убежала оттуда. Потом случилось так, что настоятели всех монастырей, присутствовавшие на празднике, пригласили отца Габриэла на торжественную трапезу. Пригласили и других гостей, включая меня. Я сидела в углу стола. Смотрела и не могла вынести величия отца Габриэла. Подумала: «Только бы он не заметил меня и не взглянул бы на меня». А он, наоборот, так и поступал – сидел, повернувшись в мою сторону, но не смотрел на меня. Несмотря на это, я сердцем почувствовала, что он все время смотрит на меня. И вообще, как будто именно из-за меня он и пришел сюда. Я почувствовала, что он обладал абсолютными знаниями о людях, об их душевном состоянии… Он поворачивался в мою сторону – и, плача, опять отворачивался. А затем поднялся, взял в руки чашу с вином и произнес тост за Пресвятую Богородицу… и опять заплакал. Он произносил только одно слово: «Богородица!» – и плакал, как будто у него не хватало слов рассказать нам о тех страшных муках, которые претерпела Пресвятая Богородица ради нас. Это было более чем слово – в нем одном были переданы все мучения Богородицы. Я впервые в жизни видела такую веру. Подумала: «Кто этот монах? Человек или ангел? Как он верит, как любит! Стоит на ногах, плачет, и произносит только одно слово: ?Богородица”, и плачет, плачет, потому что верит – Богородица всем все простила». Прошу Господа простить меня, раскаиваюсь – несмотря на то, что в тот момент Евангелие у меня было и я его прочитала полностью, из-за моего недоверия и невежества я не почитала Матерь Божию. Я считала, что Она была выдуманным героем этой великой книги. Господи, прости! Я думала: «Как можно всех за все-все простить? Ведь я – непрощающая». Хотя, конечно, вслух об этом я никому никогда не говорила. Как хорошо увидел отец Габриэл состояние моей души! И как он начал давать именно ту пищу, которая требовалась моей душе. Тогда отец Габриэл показал мне, какой величины вера и любовь были у Богородицы, Которая всех за все простила. За унижение, оскорбление, издевательство, предательство и распятие. Она простила врагов и убийц единственного невинного Своего Сына. Всех за все простила. Не существует более сильной любви, чем эта. И эта любовь равносильна распятию… Отец Габриэл произносил одно только слово: «Богородица», стоял и плакал, и этим знакомил меня с живым Евангелием, с незнакомым мне Богом. Меня тогда удивила стойкость, непоколебимость отца Габриэла в вере в Богородицу. Я самый счастливый человек. Мною еще сильнее овладели раскаяние, грусть и тоска. Я не выдержала этого, встала и вышла на улицу. В душе же мечтала: «Только бы он сейчас встал и ушел бы, так, чтобы ни разу не взглянул на меня и не заметил бы меня». Как только я это подумала, он встал и пошел следом за мной. Я сфотографировала и этот момент, это фото тоже существует. Я его напечатала спустя 20 лет. Он прошел с опущенной головой, даже не взглянул на меня, точно так, как я и хотела. Остановился рядом, спиной ко мне. Что?то сказал своему собеседнику, что шел позади, перекрестился и так ушел, будто я там и не стояла. Меня охватило такое сильное сожаление, что захотелось плакать – оттого, что я не исповедовалась ни разу и ни разу не приняла Причастие. В это время вышел настоятель монастыря и спросил: – Вы случайно не на Исповедь пришли? Я ответила: – Нет, батюшка. Я даже и не представляю, как я должна исповедоваться. – Ну-ка, идем в храм! – сказал он. В тот день я впервые исповедовалась с Божией помощью и по молитвам отца Габриэла. Будто и правда отец Габриэл из-за меня пришел на Шавнабада. В тот день он поставил меня перед Христом. Кетеван Бекаури

О значении молитвы 🌻 И как умирает человек, если прекратится дыхание, так умирает и душа без непрестанной и всегдашней молитвы. 🌺 Молитва помогает всем, но каждый должен по силе подвизаться, а Бог, в соответствии с пpоизволением человека, подает Свою благодать. 🌻 Молитва – это единственное средство, которое содействует очищению разума, и без нее мы не можем жить духовно. 🌺 Молитва является единственным умилостивлением и небесной птицей, которая на крыльях своих может в мгновение ока доставить уму вести от Бога и Спасителя нашего, чтобы примирить обе стороны и соединить Бога Невещественного с человеком, скажем, ничтожным и вещественным