Маша с мамой не стали размениваться на областной центр и сразу отправились покорять столицу. Сняв все сбережения за три года, они с размахом заселились в квартиру-студию на периферии, зажатую между рынком и автобусной станцией, и оплатили аренду за четыре месяца вперед. Деньги подошли к концу еще до того, как их начали тратить.
Маша была спокойна и полна энергии. Не тратя времени на скучную распаковку вещей и обустройство скромного жилища, она сразу начала вливаться в жизнь города — в ее творческую, светскую и ночную стороны. Маша была своя в доску: легко находила язык с людьми, быстро изучила все популярные места, научилась говорить и одеваться как местная, словно никогда и не жила где-то на задворках Вселенной, а материализовалась здесь из столичного воздуха и концентрированного снобизма.
Мама тем временем жила между утренним приемом успокоительного и вечерним снотворным. В первый же день, несмотря на уговоры дочери пойти гулять, она начала активно изучать рынок труда. Столица предлагала вакансии и зарплаты, несовместимые между собой, и угрожала подвохом. После нехитрого расчета женщина без помощи узиста-экстрасенса сделала прогноз: полгода максимум, потом вернемся.
Не принимая критику от прогрессивного чада, она пошла по проторенной дорожке и устроилась поваром в местную частную школу, а по вечерам — посудомойкой в кафе у дома.
— Мам, ну опять ты у плиты круглые сутки! Как будто и не уезжала никуда. Так ведь и не поймешь прелести большого города. Ну выучилась бы на кого-нибудь. На дизайнера там или на сомелье, ну или, на худой конец, на бровиста. Ездила бы на метро, пила кофе, адаптировалась.
— Маш, я не готова сейчас учиться идти. Да и вообще не готова. Ты не переживай за меня, я справлюсь, адаптируюсь еще. Ты, главное, устройся, как хотела.
Повздыхав о неспособности матери мыслить прогрессивно, Маша устраивалась. Она устраивалась поудобнее в кафе, где за нее платили молодые люди, приехавшие, как и она, из регионов; устраивалась в ментальном плане — выстраивала с городом психологические и эзотерические связи, как ей рекомендовал блогер-рунолог; устраивалась в различных коллективах, где все разговоры велись об успехе и деньгах. Маша не спешила заводить работу и серьезные отношения с кем-либо. Она и город должны были как следует притереться друг к другу.
Через четыре месяца мама оплатила аренду уже из заработанных средств, ушла с должности посудомойки и взялась готовить для еще одного филиала школы. Маша тем временем успела бросить несколько курсов, сходила на прослушивание на радио, снялась в массовке какого-то студенческого кино, где за работу платили макаронами с тушенкой, и недолго погуляла с двумя бременскими музыкантами, один из которых оказался полным ослом, а второй — многодетным котом, не желающим остепениться.
***
— Мам, ты куда-то хочешь пойти сегодня? Может, закажем пиццу, посмотрим кино? Я что-то так устала, никуда не хочется, — зевала как-то вечером Маша в позе Ленина-гимнаста, когда мама наводила красоту перед зеркалом.
— Ты закажи, я тебе деньги на карту переведу. Можешь мне не оставлять, я вряд ли голодная буду, когда вернусь.
— В смысле? Откуда вернешься? —дочь села на диване и уставилась в спину матери.
— Меня тут на ужин пригласили,— мама оторвалась от зеркала и, словно школьница, смущенно хихикнула.
— Кто это? — почему-то совсем не обрадовалась Маша.
— К нам тут в школу приезжала проверка. Я их кормила биточками, которые ты с детства любишь. И глава комиссии попросил представить его шеф-повару. Ну я посмеялась. Шутка вроде забавная: шеф-повар в школе. В общем, выпили мы с ним кофе, как ты советовала. А сегодня я иду к нему, угощать домашним ужином.
— С ума сошла?! В гости? К незнакомому мужику? На ужин!
— А что такого?
— А ты не думала, что он от тебя совсем не ужина ждет?
— Дочь. Мне сорок, и я не замужем. Ему сорок пять, он красивый, умный и не женат. Мне в принципе будет приятно всё, что он от меня ждет.
— Да ты… Ты же рассуждаешь, как бесхребетная провинциалка. Словно у тебя выбора нет.
— Я тебя не узнаю́. Сама же меня сюда тащила, чтобы я жизнь жила, а не проживала.
Против таких аргументов сложно было выступать. До Маши внезапно дошло, что они с мамой поменялись местами, а это уже был перебор. На перечисленные деньги она заказала самую большую пиццу и весь вечер мучила себя обжорством. Это самобичевание закончилось ближе к полуночи. Тогда же вернулась и мама. Она даже не включила свет в прихожей, освещая ее своим счастливым видом.
— Ну и как? — мрачно спросила Маша.
— Хороший жук и совсем не колорадский, а вполне себе местный, — хихикнула мама и отправилась в душ.
Мама стала ходить на свидания чаще: посетила театр, стендап, сходила на джазовый концерт, завела читательский билет, вписалась в местный чайный клуб и прикрепилась к поликлинике. А через полгода взяла да и поступила на какие-то курсы по повышению квалификации, набрала сертификатов, научилась готовить сложные блюда.
Маша тоже времени зря не теряла. Она не собиралась сидеть у матери на ее крепкой шее и попробовала устроиться в престижные компании. Но как ни старалась она побороть перспективные должности, те постоянно клали ее на лопатки. Так и не найдя ничего подходящего, растеряв новых друзей, не готовых платить за нее просто так, Маша устроилась бариста, а через два месяца сменила должность на ночного бармена.
Рутина обволакивала, рисовала под глазами синяки, воровала время и силы. Личная жизнь тоже как-то не складывалась. В баре окосевшие посетители, конечно, делали Маше невнятные намеки, но все они, как правило, и рядом не стояли в словаре синонимов с понятием «чистая любовь». В конечном итоге Маше всё это осточертело.
Нет комментариев