— Раз твои деньги — это твои, значит со своими я делаю, что хочу, — с издёвкой ответила Катя мужу.

Воскресное утро начиналось идеально — с тишины, редкой и густой, как сироп. За окном шел снег, крупный и неспешный, укутывал голые деревья и припаркованные Воскресное утро начиналось идеально — с тишины, редкой и густой, как сироп. За окном шел снег, крупный и неспешный, укутывал голые деревья и припаркованные машины в белые чехлы. На кухне пахло свежемолотым кофе и корицей — Катя по привычке бросила палочку в турку, хотя никто, кроме неё, кофе с корицей в доме не пил. На секунду она замерла у столешницы, глядя на своё отражение в глянцевой поверхности кварца — лицо осунувшееся, под глазами тени, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди. Тридцать шесть лет. Архитектор. Сейчас — просто мама в декрете, у которой второй ребёнок спит в кроватке, а первый — трёхлетний Матвей — возит машинку по полу в гостиной, и его тихое жужжание единственный живой звук в квартире.
Андрей сидел за обеденным столом, уткнувшись в ноутбук. Его спина была прямой, как натянутая струна, пальцы замерли на тачпаде. Экран ноутбука отсвечивал в его очках, и Катя не видела выражения его глаз, но видела сжатые челюсти — желваки ходили ходуном под кожей. Он смотрел на таблицу. Их семейный бюджет. Вернее, то, что он называл «бюджетом», а Катя называла про себя «прокурорским отчётом».
— Кать, сядь, — сказал он тихо. Слишком тихо.
Она не обернулась. Насыпала корм в миску Бима — старого лабрадора, который тут же застучал хвостом по полу.
— Я задам вопрос. Только давай без эмоций. Почему в графе «прочие расходы» минус восемьдесят пять тысяч? Это почти четверть моей премии за квартал. Мы договаривались обсуждать крупные траты.
Слово «обсуждать» резануло слух. Катя знала этот тон — менторский, спокойный, убийственно рассудительный. Андрей говорил с ней как с подчинённой, которая провалила квартальный отчёт.
— Мы договаривались, — повторил он, не дождавшись ответа. — Я кладу зарплату на общий счёт, ты ведёшь хозяйство. Мои бонусы — это мой резерв. Мы так пять лет живём, Кать. И тут вдруг дыра.
Она медленно повернулась. Внутри всё дрожало мелкой противной дрожью, но лицо оставалось каменным. Три года в этом доме, три года декрета, три года она не рисовала, не проектировала, не дышала полной грудью — и вот он сидит и считает её деньги.
— Восемьдесят пять, — повторил Андрей. — Я просто хочу понять.
Катя подошла к ящику с приборами. Рука сама нырнула вглубь, нащупала бархатную коробочку. Она достала её и положила на стол — аккуратно, даже нежно. Открыла крышку. Внутри лежали часы. Тонкий золотистый ремешок, перламутровый циферблат, швейцарский механизм. Вещь, которую она купила себе сама — втайне, ночью, сидя в телефоне, когда тревога накрывала с головой и единственным спасением казалось хоть что-то красивое и принадлежащее только ей.
— Раз твои деньги — это твои, значит, со своими я делаю, что хочу, — с издёвкой ответила Катя мужу. Голос прозвучал ровно, но в последнем слове надломился. — Только эти деньги я взяла из тумбочки, Андрюш. Потому что моих «декретных» хватает на памперсы твоему сыну. На памперсы и на кабачковое пюре.....ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ