Шустрый Повар На Одноклассниках!

«Быстро извинись перед матерью за этот убогий стол!» — рявкнул муж.

— Я тебе всегда говорила, сынок: дом держится на женских руках. А если руки привыкли только по клавиатуре в офисе стучать, то хорошей хозяйки не выйдет. Салаты пресные, картофель не доварен. Мы в наше время умели из ничего конфетку сделать, а сейчас молодежь только продукты переводит.
Я медленно расслабила руки. Спину ломило. Последние трое суток я спала по четыре часа. После работы бежала на крытый рынок, торговалась за лучшую фермерскую вырезку, тащила тяжелые пакеты на четвертый этаж без лифта, потому что Вадим уехал на автомойку — ему нужно было, чтобы машина блестела к приезду начальства. Я сама чистила три килограмма картошки, резала овощи, мариновала мясо, взбивала белки для десерта. Кожа на пальцах стянулась от постоянного контакта с водой и солью.
Я посмотрела на мужа. Ждала, что он скажет: «Мам, перестань, мясо отличное» или хотя бы просто переведет тему. Мы прожили вместе четыре года. Я оплачивала его курсы повышения квалификации из своей зарплаты логиста. Я возила его к зубному, когда у него раздуло щеку, и он боялся выйти из дома.
Вадим поймал мой взгляд. Потом посмотрел на своего начальника. На мать. Его лицо пошло красными пятнами. Он терпеть не мог выглядеть неидеальным в глазах руководства.
Он с силой оперся ладонями о столешницу, чуть приподнявшись со стула.
— Дария, ну это действительно ни в какие ворота, — произнес Вадим так громко, что жена его брата вздрогнула на соседнем стуле. — Мама права. Мы пригласили важных гостей, а ты накрыла стол как в привокзальной столовой. Ты нас позоришь.
Мой отец, Петр Ильич, сидевший на другом конце стола, подался вперед. Мама положила ладонь на его руку, останавливая.
— Быстро извинись перед матерью за этот убогий стол! — приказал муж, глядя на меня сверху вниз. — И перед Леонидом Аркадьевичем извинись. Скажи, что в следующий раз отнесешься к своим обязанностям ответственнее.
В кухне слабо гудел старый холодильник. Тянуло выпечкой. Этот домашний уют больше меня не радовал. Наоборот, подкатил комок к горлу.
Римма Эдуардовна выпрямила спину, ожидая моего покаяния. Вадим вздернул подбородок.
Слез не было. Не было даже дрожи в руках. Было абсолютное, прозрачное понимание того, что последние четыре года я работала на чужие хотелки...

«Пусть гниет в этой глуши», — бросил муж.

Роман всю дорогу ритмично отстукивал пальцами по рулю какой-то попсовый мотивчик. Он даже не пытался скрыть хорошее настроение, хотя вез жену, по мнению профессоров, доживать свой век в глухую деревню. Подвеска кроссовера жестко проглатывала ухабы, Злату каждый раз подкидывало на заднем сиденье. Она сидела неподвижно, уставившись в серый пластик подголовника.
— Инесса Валерьевна, вы бы окно приоткрыли, — подал голос Роман, поглядывая в зеркало заднего вида на мать. — Дышать нечем.
Свекровь демонстративно зашуршала оберткой от мятного леденца.
— А я говорила, что не надо было эту елку-вонючку на панель вешать. Злата, тебе не дует? Молчит. Ну и ладно. Ты пойми, Рома, там природа. Хвойный лес. Профессор ясно сказал: нужен абсолютный покой. В городе с нашей экологией она совсем ослабнет.4
— Мам, ну соседи же обсуждать начнут, — Роман небрежно объехал глубокую колею. — Скажут, сплавили немощную в Заболотье.
— Ой, да кому какое дело! — отмахнулась мать, поправляя воротник пальто. — У тебя бизнес-проект горит, у меня мигрени от недосыпа. Я не нанималась сутками с чужими проблемами возиться. Степанида за ней присмотрит. За ее-то плату она с нее пылинки сдувать будет.
Злата слушала этот диалог, не меняя позы. Месяц назад она узнала, что ее двоюродный дед из Мурманска ушел из жизни, оставив ей солидный счет в банке. Злата, наивная душа, примчалась домой, выложила бумаги на кухонный стол. Роман тогда чуть ли не на руках ее носил, а свекровь достала лучший сервиз и накрыла ужин.
Через неделю близкая подруга Маргарита, работавшая юристом, вытащила Злату в кофейню. Не заказав даже воды, она пододвинула по столешнице свой смартфон.
— Знакомый из службы безопасности скинул. Твой благоверный телефон в машине забыл, когда на мойку отдавал, а регистратор с функцией записи салона работал. Просто послушай.
Из динамика раздался голос Романа, смешанный с женским смехом.
— Да не выноси ты мне мозг, Милана! «Пусть гниет в этой глуши», — бросил муж в трубку кому-то до этого, а потом повернулся к собеседнице. — Так я ей и скажу, если будет сопротивляться. У нее нервный срыв на фоне новостей, вот-вот совсем сляжет. Сделаем нужные справки, оформлю опеку, и денежки деда будут нашими. Открою тебе твой косметологический центр. А бабкину развалюху в деревне я уже присмотрел.

Муж решил вернуться ко мне и троим детям — но не ожидал увидеть рядом со мной другого.

Ты посмотри на себя, Вера. Ты уже не женщина! Ты старенькая. Тебе уже сорок! Кому ты нужна с тремя детьми и своими морщинами? - Игнат застегнул куртку, которую я сама подарила ему на день рождения когда-то. - Я нашел нормальную женщину. Молодую. Она не ноет и не пилит, как ты. В отличие от тебя, она следит за собой.
Я хлопотала на кухне в халате, который носила уже лет пять. Суп булькал на плите. Рядом под крышкой шипели котлеты, дети за стенкой смотрели мультики. А мой муж, с которым нас связывали четырнадцать лет брака, уходил к какой-то Оксане из своего офиса.
Самое смешное, что я даже не заплакала тогда. Внутри была странная пустота.
Потом, конечно, был суд и развод, Игнату присудили алименты. Он их платил. Но такие, что едва хватало на хлеб и молоко. И то, если покупать самое дешевое. Он, видите ли, устроился на полставки, а основной доход получал «в конверте».
Я пробовала судиться. Но судья смотрела на меня с таким выражением, будто я пришла просить милостыню, а не законные деньги на своих детей.
Квартира осталась мне. Но с «сюрпризом». С долгами, которые Игнат навешал на нее, пока я варила эти супы и стирала его носки. Я узнала про это уже после развода, когда пришло первое письмо из банка. Три кредита на его имя, но один из них под залог квартиры. Деньги, видимо, уходили на Оксану и ее потребности.
Маша тогда училась в восьмом классе, Петька в пятом, Аленке было три года. Три года - это тот возраст, когда ребенок еще не понимает, почему папа больше не приходит, но уже чувствует, что что-то не так.
Я продала квартиру с согласия банка и раздала долги. На оставшиеся деньги в Москве можно было снять комнату на полгода. Или вернуться домой, в старый мамин дом.
Мама умерла два года назад, отец - еще раньше. Но дом остался. Он был еще крепкий, хотя и старый. С печкой, которую нужно было топить дровами, с туалетом на улице и колодцем вместо водопровода. Из благ цивилизации в доме было только электричество.
Я приехала туда в ноябре с тремя детьми и двумя чемоданами вещей. Маша посмотрела на этот дом и сказала:
- Мам, ты серьезно? Мы тут будем жить?
А я ответила:
- Серьезней некуда.
Первую неделю мы все спали в одной комнате, потому что протопить весь дом я не могла, дров не хватало. Петька научился колоть их на третий день. Ему было всего одиннадцать, а он колол дрова, пока его отец в Москве водил Оксану по ресторанам.

Муж решил вернуться ко мне и троим детям — но не ожидал увидеть рядом со мной другого.

Ты посмотри на себя, Вера. Ты уже не женщина! Ты старенькая. Тебе уже сорок! Кому ты нужна с тремя детьми и своими морщинами? - Игнат застегнул куртку, которую я сама подарила ему на день рождения когда-то. - Я нашел нормальную женщину. Молодую. Она не ноет и не пилит, как ты. В отличие от тебя, она следит за собой.
Я хлопотала на кухне в халате, который носила уже лет пять. Суп булькал на плите. Рядом под крышкой шипели котлеты, дети за стенкой смотрели мультики. А мой муж, с которым нас связывали четырнадцать лет брака, уходил к какой-то Оксане из своего офиса.
Самое смешное, что я даже не заплакала тогда. Внутри была странная пустота.
Потом, конечно, был суд и развод, Игнату присудили алименты. Он их платил. Но такие, что едва хватало на хлеб и молоко. И то, если покупать самое дешевое. Он, видите ли, устроился на полставки, а основной доход получал «в конверте».
Я пробовала судиться. Но судья смотрела на меня с таким выражением, будто я пришла просить милостыню, а не законные деньги на своих детей.
Квартира осталась мне. Но с «сюрпризом». С долгами, которые Игнат навешал на нее, пока я варила эти супы и стирала его носки. Я узнала про это уже после развода, когда пришло первое письмо из банка. Три кредита на его имя, но один из них под залог квартиры. Деньги, видимо, уходили на Оксану и ее потребности.
Маша тогда училась в восьмом классе, Петька в пятом, Аленке было три года. Три года - это тот возраст, когда ребенок еще не понимает, почему папа больше не приходит, но уже чувствует, что что-то не так.
Я продала квартиру с согласия банка и раздала долги. На оставшиеся деньги в Москве можно было снять комнату на полгода. Или вернуться домой, в старый мамин дом.
Мама умерла два года назад, отец - еще раньше. Но дом остался. Он был еще крепкий, хотя и старый. С печкой, которую нужно было топить дровами, с туалетом на улице и колодцем вместо водопровода. Из благ цивилизации в доме было только электричество.
Я приехала туда в ноябре с тремя детьми и двумя чемоданами вещей. Маша посмотрела на этот дом и сказала:
- Мам, ты серьезно? Мы тут будем жить?
А я ответила:
- Серьезней некуда.
Первую неделю мы все спали в одной комнате, потому что протопить весь дом я не могла, дров не хватало. Петька научился колоть их на третий день. Ему было всего одиннадцать, а он колол дрова, пока его отец в Москве водил Оксану по ресторанам.