Марья Полесская | Рассказы

Я шла обратно и думала о матери. Она двадцать шесть лет жила одна с двумя дочерьми. Растила, кормила, одевала, поднимала огород, держала корову, работала в колхозе, потом на ферме, потом — когда ноги стали отказывать — бралась за что придётся: стирала, шила, вязала на продажу. И при этом — ни разу, ни одного раза я не слышала от неё жалобы. Ни на жизнь, ни на бедность, ни на нас. Только один раз, когда мне было четырнадцать и я разбила единственную хорошую тарелку, мать села на табурет, положила руки на колени и тихо сказала: «Ничего. Переживём. Мы всё переживём». -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- И я выросла с этим «переживём». Выросла и поехала в посёлок, и вышла за Бориса, и стала жить в чужом доме, и каждый вечер говорила себе: переживу. Мать научила меня терпеть, но не научила уходить. А теперь, когда её не стало, я вдруг поняла: она-то как раз хотела, чтобы я не терпела. Она копила, собирала, ходила в сельсовет — всё для того, чтобы у меня был выход. Не богатство, не ро

Неделю Люда жила у меня, и за эту неделю я поняла одну вещь: ребёнок, который боится, что его вернут, не капризничает и старается быть невидимым. Она сидела за столом и ждала — руки на коленях, спина прямая, как на уроке. Не шумела, не ходила по избе, даже кружку не брала, пока я не скажу. -----> 1 часть <----- -----> 3 часть <----- Первые дни я думала — стесняется. Чужой дом, чужая женщина, чужой порядок. Потом поняла: она не стесняется, а считывает каждое моё движение. Если я молчала — она замирала. Если я роняла ложку или хлопала дверцей шкафа громче обычного — вздрагивала и отводила глаза. Как-то я уронила чугунок, не удержав его мокрыми руками. Чугунок грохнул об пол и девчушка сразу вскочила с лавки и прижалась к стене. — Не бойся. Руки скользкие, уронила. А девочка ещё некоторое время так и стояла, не решаясь как быть дальше. После того случая я стала следить за собой. Не хлопать. Не ставить тяжёлое резко. К концу недели Люда стала есть иначе. Раньше она брала хлеб и отщипывал

Прасковья вернулась через полчаса. Я услышала, как скрипнула калитка, как прошли по двору тяжёлые шаги — не её. Мужские. Потом голос, глухой, низкий: — Ну? Всё? Сестра ответила тихо, я не разобрала. Голос принадлежал её мужу, Степану. Я видела его два раза в жизни: на свадьбе и потом, три года назад, когда приезжала к матери на Пасху. Крепкий, рыжеватый, с тяжёлыми руками и привычкой стоять, расставив ноги, будто занимает место заранее. Мама про него однажды сказала коротко: «Мужик хозяйственный. Только хозяйство-то у него не своё». -----> 1 часть <----- Я лежала на печи и не шевелилась. Степан и Прасковья стояли в сенях. Дверь в горницу была прикрыта, но стены в старых избах тонкие, а голоса у обоих не шёпотом. — Куда дел? — спросила Прасковья. — Куда надо. Не учи. — А если полезет искать? — Пускай ищет. Нету ничего — и не было. Скрипнула дверь. Прасковья вошла в горницу, посмотрела на печь. Я лежала лицом к стене, дышала ровно, глаза не открывала. Сестра постояла и вышла обратно. Вхо

Первой я подняла Нину Васильевну. Она открыла сразу, будто ждала. — Подвода у дома Раисы, — сказала я. — Фёдор. Петькина лошадь. Людки в доме нет, она у меня. Но они не знают точно, уедут искать. Нина Васильевна не стала переспрашивать. Накинула пальто, сунула ноги в сапоги и вышла. На ходу сказала: — Иди за Марфой Егоровной. Я — к Ивану Кузьмичу. Встретимся у правления. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Я побежала через огороды, по тропке вдоль заборов, где земля была мягкая и шаги не слышны. Ночь стояла безлунная, тёмная, но я ориентировалась. Я стукнула в окно. Тихо, два раза. — Марфа Егоровна, это Аксинья. Откройте. Фёдор подводу запряг. Тишина. Потом шарканье, стук засова. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо — без очков, бледное, со сбитой набок косой. — Когда? — Сейчас. Стоят у дома Раисы. Люды не нашли, но если поедут искать или утра дождутся и придут ко мне... Марфа Егоровна помолчала. Потом сказала то, чего я от неё не ждала: — Подожди. Я оденусь и пойду с т

Я лежала и считала. До станции двенадцать вёрст. Подводой — часа полтора, если дорога не раскисла. Фёдор выедет затемно, значит, часа в четыре, самое позднее — в пять. Поезд на район ходит один, утренний, в семь с чем-то. Если он уедет с девочкой, искать будет поздно. Люда заснула около полуночи. Я слышала, как дыхание её выровнялось, стало лёгким, детским. -----> 1 часть <----- Встала я в четвёртом часу. За окном было черно, только у Савельевых через два двора мерцал огонёк — там корова должна была отелиться. Я оделась тихо, стараясь не скрипнуть половицей. Люда спала на боку, подтянув колени, узелок лежал рядом, и рука её лежала на нём сверху. Я подбросила дрова, прикрыла заслонку. Печь загудела ровно, надёжно. Тепла хватит часа на три, не меньше. Потом я села к столу и подумала: к кому идти? К председателю — рано, и он не любит, когда приходят без повода. К участковому — далеко, он в Сосновке, за мостом, и пока дойдёшь, пока объяснишь — Фёдор уже будет на полдороге. К Марфе Егоровн

Матушки не стало в четверг, а я приехала в субботу. Автобус до райцентра шёл четыре часа, потом попутка до Берёзовки, потом три версты пешком по раскисшей дороге. Март стоял мокрый, низкий, небо лежало на крышах, и дым из труб не поднимался, а полз вдоль заборов. Я шла с чемоданом в одной руке и с узлом в другой, и всё никак не могла поверить, что иду не к матери, а мимо неё — мимо всего, что ещё вчера было живым. У калитки меня встретила Прасковья. Она стояла на крыльце в материнском ватнике, руки в карманах, платок повязан низко, по-хозяйски. Посмотрела на меня так, будто я опоздала не на два дня, а на всю жизнь. — Явилась. Я поставила чемодан на нижнюю ступеньку. — Когда хоронить? — Завтра. Уже договорились. Гроб привезли, Фёдор Ильич обещал подводу. Она говорила коротко, по-деловому, будто не о матери, а о заготовке. Я вошла в сени, и запах ударил сразу — тот самый, из детства: кислая капуста, печной дым, сухие травы под потолком. Только теперь к нему примешалось что-то чужое, тяжё

Я вернулась засветло и печь я затопила не сразу. Сначала сняла сапоги, поставила их носами к порогу, как ставила всегда. Потом сходила в сени за дровами. Берёза попалась сырая, пришлось подложить лучину и подождать. Огонь занялся нехотя, будто тоже устал. Я присела на лавку, послушала, как печь начинает гудеть, и только тогда выдохнула. В доме у меня всегда чисто. Не потому что я такая хозяйка, а потому что мусорить некому. Стол протёрт, миски на полке, занавеска на окне подшита ровно. Одна кровать, одна подушка, один стакан для чая. Иногда мне казалось, что дом мой — как витрина в сельпо: всё на месте, а брать некому. Темнело быстро. Ветер натянул тучи с запада, и дождь зашелестел по крыше мелко, настырно, будто кто-то перебирал горох на старом решете. Я задвинула заслонку, оставив щель для тяги, и села к столу. Картошка дымилась в миске, рядом стоял хлеб и крынка с молоком. Тихо и хорошо. Я ела медленно, не торопясь. Торопиться было некуда. А потом в дверь стукнули. Не постучали — с

Район встретил нас пылью и очередями. Грузовик остановился у базарной площади, шофёр махнул рукой — мол, дальше сами. Мы слезли с кузова, и я стояла на обочине, придерживая телогрейку на груди, и смотрела на серые двухэтажные дома, на вывески, на людей, которые шли мимо. -----> 1 часть <----- -----> 4 часть <----- Пётр стоял рядом. Осматривался — спокойно, без растерянности. Он бывал в райцентре по колхозным делам, знал, где что. — Контора райисполкома — вон там, за углом. Комиссия при ней должна сидеть. У здания райисполкома стояла серая машина с брезентовым верхом. Та самая, которую я видела в деревне, когда комиссия приезжала. Пётр заметил её раньше меня — чуть замедлил шаг, кивнул: здесь. Мы поднялись по ступеням. В коридоре пахло табаком, побелкой и мокрыми тряпками. Пол был деревянный, затёртый до блеска. Двери по обе стороны — закрытые, с табличками. За первым же столом сидела женщина в синем халате. Подняла голову. — Вам куда? — К комиссии, — сказал Пётр. — По колхозу «Рассвет»

Я не спала. Лежала на спине, слушала печь — она ещё дышала, но уже тише, глуше, как человек, который засыпает. Пётр рядом дышал ровно. Впервые за полгода — ровно. А я лежала и думала. Степан всё это он говорил так, будто передавал новость о погоде. Но ведь его послали. Не случайно он стоял у наших ворот, не случайно знал, что мы идём в контору, не случайно говорил именно то, что должно было нас остановить. Его послали, как посылают записку: донести, подождать, посмотреть, что будет. -----> 1 часть <----- -----> 3 часть <----- А ещё я думала о том, что Степан шёл за Петром после весеннего собрания. Тогда, когда Семён Лукич хотел сказать правду и не сказал. Степан шёл следом, и Семён Лукич оглянулся на него, замолчал и ушёл. А на следующий день старого счетовода уже не было в конторе. Степан не просто ходил мимо. Он знал, за чем ходит. Под утро я встала, тихо оделась. Вышла в сени, сполоснула лицо холодной водой из ведра. Руки озябли. Октябрь. В щели под дверью тянуло сыростью и прелым л

Вышли затемно. Пётр оделся первым — я слышала, как он тихо натягивает сапоги в сенях, как берёт телогрейку с гвоздя, как щёлкает дверная задвижка. Я встала за ним. Печь не топила — некогда. Сунула ноги в сапоги, накинула платок, проверила карман телогрейки. Записка была на месте, сложенная вчетверо, в тряпице. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Во дворе было темно и сыро. Октябрь пах мокрой землёй, прелым листом и дымом — у кого-то на краю деревни уже топили. Небо было серое. Пётр стоял у калитки и ждал. Когда я подошла, он ничего не сказал — просто пошёл вперёд, и я за ним. Мы вышли на дорогу, миновали колодец, свернули за крайний дом и двинулись по просёлку к Калиновке. Первые версты шли молча. Дорога раскисла от осенних дождей, сапоги вязли, и приходилось выбирать место, куда ступить. Пётр шёл чуть впереди, смотрел под ноги. Плечи у него были опущены, но шаг был ровный, не торопливый и не медленный — рабочий шаг человека, который привык ходить далеко. За Лисьим оврагом, где