Личная История

Усталая, она и не сразу заметила, что у нее гости. Сын и невестка заносили во двор пакеты с провиантом. – А ... Сынок никак? Лариса! – остановилась, разулыбалась. Редкие гости. Евгений раскрыл объятья ей навстречу. Алевтина – маленькая, щупленькая, но крепко стоящая ещё на ногах, пришлась головой сыну в грудь. Такая деревенская уже жительница в косынке. Но выросла она в городе, городская, в общем-то, женщина была. Детство её прошло в большом семействе, где все и всё переплеталось. Жизнь в узелок была завязана, в крепкий семейный узелок. Жили они в квартире, которую сейчас бы назвали коммуналкой, но тогда... В этой коммуналке жили и бабушка с дедом, и мамина сестра с мужем и детьми, и совсем чужие люди. Жили, как одна большая семья. Бабушка и старшие дети возили её маленькую в музыкальную школу на другой конец города, пока уже сама не начала туда ездить. Потом она поступила в музыкальное училище. А летом ... летом всей семьей они ездили в деревню – в старый родовой дом, стоящий на берегу реки Трясухи. В этот вот дом. Аля любила эти поездки. Долго потом вспоминала благодатную лесную тишину, их купания, ранние подъемы и завтраки бабушкиным киселем с горбушкой белого пушистого хлеба. Вспоминала их ребячьи развлечения и вечерние разговоры взрослых, текущие так неспешно под стрекот саранчи – то время, когда поужинали, спать ещё рано, а телевизора нет. Но есть – семья. Говорили, что когда-то этот дом был частью поместья – людским домиком на два крыльца, да на две горницы. Стоял он на отшибе между рекой и ручьем. Но поместье давно сгорело, а этот домик остался. Было время, когда оказывался он совсем заброшенным. Люди ушли из него, и только ветер, сорвав двери с петлей, гулял внутри, гонял снег по ледяным половицам. Деду эту избушку без окон и дверей, вернее место, посоветовал кто-то из родни – порыбачить тут. Место деду приглянулось, привез и бабушку. Постепенно дом стал их огородом, дачей, местом для всей семьи. Справили и документы на него. Дом загордился желтеющими на крыше заплатками из новенькой дранки, настоящим стеклом в окнах и даже новенькими досками пола и крыльца. Но все равно за зиму успевал загрустить. Опять супился и требовал нового ремонта. Тогда о нем говорили и как о ненужном совсем молодежи балласте. Так и вышло. Ушли старики – затрухлявел и дом. Молодежи он был не нужен. Все получали городские квартиры, все разъехались по необъятным просторам для лучшей жизни. Не нужен он был и Але. Она работала по специальности. Рано развелась– муж нашел другую, а она растворилась в сыне, желая для него лучшей участи и только хорошего. Сына выучила, женила. Вот только жену – сокурсницу Ларису, он привел жить к ним. Поначалу все шло прекрасно. Алевтина уволилась – помогала растить мальчишек, внучат - погодок. И Лариса, и Женя работали. – Мам, ну, как бы без тебя!? – говорила невестка, и было приятно. Годы начались тогда 90-е, с деньгами и зарплатами было туго, и они челночили – ездили даже в Китай. Все у них шло хорошо, совсем нормально – для тех нелёгких лет. Как оказалось, что квартиру дети приватизировали на всех, кроме нее? Алевтина и не заметила. А когда узнала, только и сказала – правильно! Она не вечная, пооформляй-ка это наследство... Так-то оно лучше. Пожалела об этом она позже. Когда мальчишки подросли, когда в двух комнатах стало всем тесно, когда совсем незначительно поссорились они с невесткой из-за какой-то шалости детей, и та ей высказала пожелание – пожить у сестры. Сын? Он всегда был ведомым. Лариса главенствовала в их семье. Вот тогда и поняла Алевтина, что совсем беззащитна, что на старости лет оказалась без угла и без сбережений. Все чаще вспоминалось детство, их многочисленное семейство, те совсем ничего не значащие тогда для них неудобства, то тепло, которое жило в семье, несмотря ни на что. Сестра, единственный близкий ей человек, тоже жила с детьми, плохо видела, и сама нуждалась в заботе. Алевтина съездила к ней в Пермь, погостила, а когда вернулась, увидела, что потеснили её здорово – вещи её были засунуты плотно в две полки, а кровать переставлена к окну так, чтоб уместилась новая мебель мальчиков. И так сиротливо и неуместно смотрелась эта кровать на фоне новой красивой мебели, всем своим видом говоря – вот если б ее тут не было, насколько б было лучше! И невестка – через губу ... Видимо, надеялась, что свекровь не вернётся. И сын – разбирайтесь сами, и внуки – ещё дети, и она – совсем не умеющая постоять за себя. Вот тогда и полезла Алевтина в шкаф – искать документы и ключи того старого дома. Одно название – дом, так избушка, дача ... Она давно думала о нем, но ... Она не была там много лет, и вероятнее всего, там остались одни лишь стены. Шла осень тогда, уже октябрь. Но Алевтина собрала какой-то скарб, и, сообщила сыну, что завтра поедет на ту самую дачу, которая стояла давно заброшенной. Он удивился: – Там уж, поди, и нет ничего. – Тогда вернусь. – Да не могу я тебя проводить, работа же. – Сама доберусь потихоньку. – Ну, давай, – и показалось ей, что сын обрадовался, надоело быть посредником между женой и матерью. – Бабуль, ты кидаешь нас? – шутил внук. Рискуя, что ночевать придется почти на улице, днём следующим отправилась она на электричку. В электричке, маленькая, одетая чересчур тепло для солнечного осеннего дня, чтоб поменьше нести в руках, она украдкой вытирала слезу. Куда едет? Куда... Село там, конечно, было – за ручьем. Но знакомых – никого. А просто стучаться в чужой дом, в поиске ночлега, совсем неловко. Дом с дороги открылся внезапно, как гриб-боровик. Огорожен он был частоколом, уже невидимым в зарослях. Да и сам дом зарос вишняком и пожухлой крапивой так, что только крыша и торчала. Но крыша есть – уже неплохо. Алевтина буквально притащилась – до того устала идти сюда с электрички, волоча тяжелую сумку. Села на разломанное крыльцо и заплакала. А дом, казалось, сочувственно подвывал её всхлипам всеми своими сквозняками, стонал заржавленными петлями. Но ...

Просто — как было. Вы сами решите что думать Я до сих пор сам не знаю. ----- Часть первая. Баба Шура. Какой она была. Бабушку звали Александра Петровна. Баба Шура. Маленькая — метр пятьдесят пять, не больше. Быстрая — несмотря на возраст, двигалась быстро, почти бегом. Серебряные волосы собраны в пучок — всегда аккуратный, даже утром, даже когда болела. Руки — особенные руки. Никогда не останавливались. Пекла, вязала, полола, чинила, лепила. Из поколения которое не умеет сидеть без дела — не потому что не могут, а потому что не понимают зачем. — Бездельничать — это грех, Серёжа, — говорила она. — Руки даны чтобы работать. Я спорил иногда. Говорил — бабуль, отдыхать тоже нужно. Она смотрела на меня с мягким недоумением. — Я и отдыхаю. Вот сижу, вяжу. Разве это не отдых? Для неё — да. Для неё это был отдых. ----- Её дом Она жила в квартире на втором этаже старого дома. Небольшая — двушка, но казалась просторной. Потому что в ней было много воздуха. Много света — она любила свет, держала окна чистыми, занавески лёгкие. И запах. Запах её квартиры я помню до сих пор — через годы, через всё. Смородиновый лист, корица, что-то ещё неуловимое — её собственный запах, запах её вещей, её мыла, её жизни. Иногда — неожиданно, на улице или в чужом доме — я вдруг чувствую что-то похожее. И сердце сжимается. Резко, как укол. Это всегда застаёт врасплох. ----- Чай Чай у неё был особенным. Она заваривала в старом фарфоровом чайнике — белом, с голубыми цветочками, с отбитым краешком носика. Я сколько раз предлагал купить новый. Она отказывалась. — Этот чайник знает как надо, — говорила она. — Новый не знает. Смородиновый лист — обязательно. Летом — свежий, с куста. Зимой — сушёный, из мешочка на кухне. Она наливала чай особым образом — медленно, держа чайник высоко. Говорила что так лучше заваривается. Не знаю научно ли это. Но чай у неё был лучшим чаем в моей жизни. После её смерти я пробовал повторить. Покупал смородиновый лист, заваривал медленно. Не то. Никогда не то. ----- Её сад За городом у неё была дача. Небольшой участок — соток восемь. Но какой сад. Она знала каждое растение по имени. Не по латыни — по-своему. «Вот моя упрямица» — это о яблоне которая каждый год давала яблоки несмотря ни на что. «Вот моя капризница» — о розе которая цвела только когда хотела. Малиновки прилетали в её сад каждое лето. Это важно — запомните это. Она всегда останавливалась когда видела малиновку. Замирала. Смотрела. — Смотри, Серёжа, — говорила она мне с детства. — Малиновка прилетела. Это добрая птица. Она приносит добрые вести. — Бабуль, это просто птица. — Просто птица, — соглашалась она. Но смотрела на малиновку с чем-то большим чем просто интерес. Я запомнил это. Не осознанно — просто запомнил. Как запоминают многое из детства — без понимания зачем. ----- Что она говорила о смерти Баба Шура не боялась говорить о смерти. Не мрачно — нет. Спокойно. Как о чём-то естественном. Как о соседе который живёт рядом и когда-нибудь зайдёт в гости. — Я старая, Серёжа. Мне не страшно. — Баб, не говори так. — Почему? Это правда. Я долго жила. Хорошо жила. Грех жаловаться. Однажды — мне было лет двадцать пять — мы сидели у неё на кухне, пили чай. Был поздний вечер, за окном дождь. Она сказала вдруг: — Серёжа, ты знаешь что я думаю о том что после? — О чём после? — После смерти. Что там. Я не знал что ответить. Не ожидал такого разговора. — Не знаю, бабуль. Никто не знает. — Я знаю, — сказала она спокойно. — И что же? — Мы остаёмся, — сказала она просто. — Не так как сейчас. По-другому. Но остаёмся. Рядом с теми кого любили. — Откуда ты знаешь? Она улыбнулась. — Чувствую. — Потом добавила: — Твой дед — он рядом. Каждый день. Я чувствую. Дед умер за десять лет до этого разговора. Я промолчал. Не стал спорить. Она была так уверена — что спорить казалось жестоким. ----- Последние годы Последние лет десять я навещал её каждую неделю. Не из обязанности — из желания. Просто хотел видеть её. Хотел сидеть на её кухне, пить её чай, слушать её истории. Она рассказывала много — о войне которую помнила ребёнком. О муже — деде которого я почти не знал. О временах которые я знал только из учебников. Я слушал и понимал — это история. Живая история, из первых уст. Скоро её не будет — и этих историй не будет. Иногда я записывал. В телефон, украдкой — она не любила когда записывают. Говорила — зачем, память есть. У меня сохранились эти записи. Я их не перечитываю — не могу пока. Но знаю что они есть. Это важно — что они есть. ----- Последние месяцы Последние месяцы она слабела. Не резко — постепенно. Как свеча которая горит ровно, ровно — и вдруг замечаешь что стала меньше. Она не жаловалась. Никогда не жаловалась — это было не в её характере. Только однажды сказала: — Серёжа, я устала немного. Для неё — это было много. Это был её способ сказать что плохо. Я стал приезжать чаще. Два раза в неделю, потом три. Сидел. Пил чай. Слушал. Иногда она дремала пока я был там — прямо в кресле, с вязанием в руках. Я не уходил. Просто сидел рядом. Думал — успеть. Надо успеть. Побыть рядом пока можно. ----- Вторник Последний раз я видел её живой во вторник. Приехал после работы — часов в шесть. Она сидела в кресле у окна. Смотрела во двор — там играли дети, кричали, носились. Она смотрела на них с улыбкой. — Хорошо кричат, — сказала она когда я вошёл. — Громко. Значит здоровые. Я поставил чайник. Разложил продукты. Сел рядом. Она была тихой в тот день. Не грустной — именно тихой. Как бывает перед чем-то. — Как ты? — спросил я. — Хорошо, — сказала она. Потом поправила: — Устала немного. Но хорошо. Помолчали. Она вдруг сказала: — Серёжа, сядь ближе. Я пересел — прямо рядом с её креслом. Она взяла мою руку. Подержала. Её рука была маленькой — меньше моей в два раза. Тёплой. Немного шероховатой — от всей той работы которую она переделала за восемьдесят четыре года. — Ты хороший внук, — сказала она. — Бабуль… — Не перебивай. Хороший. Я знаю. Я не стал спорить. — Ты не грусти когда меня не будет, — сказала она. — Баб, ну что ты… — Серёжа. — Она посмотрела на меня. Глаза у неё были ясными — поразительно ясными для человека её возраста, для человека который устал. — Я не боюсь. Долгая была жизнь. Хорошая. Мне грех жаловаться. — Я знаю что не боишься, — сказал я. — Это я боюсь. — Чего боишься? — Что тебя не будет. Что я приеду — а тебя нет. Она погладила мою руку. — Я буду, — сказала она. — Не так как сейчас. По-другому. Но буду. Я тебе обещаю. — Это не то же самое. — Знаю. Но всё равно лучше чем совсем не быть. Мы помолчали. За окном дети всё ещё кричали. Солнце клонилось к закату. — Смотри внимательно, — сказала она. — Когда меня не будет — смотри внимательно. Ты всегда торопишься, всегда голова занята — работа, дела. Остановись. Посмотри. Я пришлю тебе знак. — Какой знак? Она улыбнулась — хитро, молодо. — Узнаешь. Ты узнаешь — я уверена. Я допил чай. Обнял её — осторожно, она была такой маленькой в последнее время. — Приедешь в пятницу? — спросила она. — Приеду, — пообещал я. Не приехал. В пятницу её уже не было. ----- Последнее что она сказала Когда я уходил — уже в коридоре, надевал куртку — она крикнула из комнаты: — Серёжа! — Что, бабуль? — Малиновку помнишь? — Помню, — улыбнулся я. — Добрая птица. — Вот, — сказала она. Как будто этим всё было сказано. Я не понял тогда. ----- Часть третья. Пятница Утро В пятницу утром позвонила мама. Я был на кухне — пил кофе, читал что-то в телефоне. Обычное утро. Дети ещё спали, жена Оля собиралась на работу. Телефон завибрировал. Мамин номер. — Серёжа. По голосу я всё понял сразу. — Мама. — Бабушка умерла. Ночью. Соседка утром зашла — она не ответила на звонок. Вызвали скорую. Тихо ушла, во сне. Я стоял посреди кухни с телефоном в руке. За окном был обычный пятничный день. Солнце. Птицы. Сосед внизу мыл свою машину — я слышал как жужжит шланг. Обычный день. А баба Шуры больше не было. ----- Как это ощущается Я не буду описывать подробно что я чувствовал. Потому что это не описывается. Потеря близкого человека — у каждого своя. Я не буду говорить за всех. Скажу только за себя. Было — пусто. Вот точное слово. Не больно — потом больно. Сначала — пусто. Как будто что-то вынули. Что-то что было всегда — с рождения, сколько себя помню. И вдруг — нет. Я сел на кухонный стул. Оля вышла — увидела моё лицо. Подошла. Обняла. Ничего не спросила — умная женщина, не спрашивает когда не нужно. Я сидел и думал — последний раз я видел её во вторник. Она взяла мою руку. Сказала — ты хороший внук. Хорошо что был во вторник. Хорошо что не откладывал. ----- Похороны Похороны были в понедельник. Людей пришло много — она прожила долгую жизнь, знала многих. Соседи, дальние родственники, люди которых я не знал — оказывается у неё было много знакомых о которых я не знал. Говорили хорошее. Правдивое — что редкость на похоронах. Я стоял и слушал и думал — я не знал её полностью. Думал что знал — а не знал. Столько всего было в ней что я не видел, не спросил, не успел. Это отдельная боль — то что не успел. После похорон все разошлись. Я остался ненадолго — один, у могилы. Стоял. — Баб, — сказал я тихо. — Ты говорила что пришлёшь знак. Я буду смотреть. Обещаю — буду смотреть. Ветер тронул траву. Я не знаю — знак это был или просто ветер. Но я почувствовал что-то. ----- Часть четвёртая. Воскресенье Я один Воскресенье. Два дня после похорон. Оля взяла детей и уехала к своей маме — я попросил побыть одному. Мне нужна была тишина. Не компания, не утешения — тишина. Оля поняла. Она умеет понять. Я остался в пустой квартире. Было около десяти утра. Серое ноябрьское утро — небо низкое, без солнца, без ветра. Тихое. Я сидел на кухне. Пил кофе — не чай. Не мог пить чай. Казалось предательством — пить чай без неё, без того чайника, без смородинового листа. Смотрел в окно. Думал ни о чём. Вернее — обо всём сразу. Так бывает после потери — мысли идут потоком, бессвязно, налезают друг на друга. Вспоминал её руки. Её голос. Запах её квартиры. Думал — больше никогда. Вот это страшное слово — никогда. Никогда больше не зайду к ней. Никогда не услышу. Никогда не выпью её чай. Никогда. ----- Звонок В одиннадцать часов зазвонил телефон. Домашний — старый аппарат на тумбочке в коридоре. Мы держим его для родителей и для пожилых знакомых которым привычнее звонить на домашний. Он звонит редко. Очень редко — может раз в месяц, не чаще. Я встал. Вышел в коридор. Взял трубку. — Алло. Тишина. Не гудки. Не помехи. Не чужие голоса на фоне. Просто — тишина. Живая тишина. Если вы понимаете что я имею в виду. Бывает тишина мёртвая — просто нет звука. А бывает живая — когда чувствуешь что на той стороне кто-то есть. Дышит. Молчит. Но — есть. — Алло, — повторил я. — Кто это? Тишина. Потом — на самом краю слышимости — что-то. Я до сих пор не могу описать точно. Не голос — нет. Не слова. Что-то похожее на дыхание — очень тихое, ровное. Или на ветер в трубке. Или на… Я не знаю на что. Потом — гудки. Я стоял в коридоре с трубкой. Сердце билось быстро — быстрее чем должно от обычного непонятного звонка. Я сказал себе — ошиблись номером. Позвонили и молчали. Бывает. Положил трубку. Вернулся на кухню. Сел. Кофе остыл. Я сидел и думал — почему сердце так бьётся. Почему от обычного молчащего звонка так бьётся сердце. ----- Малиновка Через десять минут после звонка я встал налить свежего кофе. Подошёл к окну — у меня на кухне подоконник широкий, я часто ставлю туда кружку когда смотрю на улицу. И увидел. На подоконнике — снаружи, за стеклом — сидела птица. Маленькая. С рыжей — почти оранжевой — грудкой. Малиновка. Я замер. Я живу на четвёртом этаже. В городе. Малиновки — лесные птицы, в городских дворах их почти не бывает. За семь лет в этой квартире — я ни разу. Ни одной малиновки на своём подоконнике. А тут — сидит. И смотрит на меня. Прямо — в глаза. Не через стекло как смотрят птицы когда видят отражение — а именно на меня. Я чувствовал это. Она не боялась. Другие птицы когда садятся на подоконник — беспокойные. Смотрят по сторонам, готовы улететь. Эта — сидела спокойно. Как будто пришла и никуда не торопится. Я не двигался. Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Пять. И в эту минуту — в голове всплыло её лицо. Её голос: «Смотри, Серёжа. Малиновка прилетела. Это добрая птица. Она приносит добрые вести.» Каждый раз. С моего детства. Каждый раз когда мы видели малиновку в её саду. Птица чуть повернула голову. Посмотрела на меня с другого угла. Потом — спрыгнула с подоконника и улетела. Вниз, во двор. Я стоял. Кофе я так и не налил. Сел прямо там — на кухонный стул. Сидел долго. Рационалист во мне говорил — совпадение. Птица случайно села. Малиновки иногда залетают в город. Ничего особенного. Но что-то другое — что-то что не имеет названия в инженерном образовании — говорило иначе. ----- Я позвонил маме Я позвонил маме. — Мам, у бабушки в саду были малиновки. — Были, — сказала мама. Удивлённо — почему я спрашиваю об этом сейчас. — Каждое лето. Она их любила. — Она говорила что малиновка — добрая птица. Добрые вести приносит. — Говорила. — Пауза. — Серёжа, что случилось? — Ничего. Просто вспомнил. Я не рассказал маме о птице. Не потому что скрывал. Просто — не был готов рассказывать. Хотел сначала сам понять что чувствую. ----- Часть пятая. Фотография Вечер воскресенья Вечером того же дня я достал старые фотографии. У меня есть коробка — большая, картонная. Туда складывались снимки годами — плёночные, распечатанные цифровые, открытки. Я сел на диван. Поставил коробку рядом. Хотел просто — посмотреть на неё. На молодую, на разные годы. Хотел вспомнить. Перебирал медленно. Баба Шура молодая — красивая, с тёмными волосами, смеётся. Баба Шура с дедом — стоят в саду, серьёзные, воскресный день. Баба Шура со мной — мне года три, сижу у неё на коленях, в руках что-то жую. Смотрел и вспоминал каждую. Потом — нашёл одну которую раньше не замечал. Или замечал — но не обращал внимания. Я — лет семи-восьми. Стою в бабушкином саду, в шортах, взлохмаченный. Смеюсь. И рядом — баба Шура. Смотрит на меня. А на её плече — птица. Маленькая. С рыжей грудкой. Малиновка. Сидит на её плече как ручная. Как будто так и надо. Я долго смотрел на эту фотографию. Потом перевернул. На обороте — её почерк. Она всегда подписывала фотографии — дата, место, коротко о чём. «Серёжа и малиновка. Лето 1989. Баба Шура говорит — птица приносит добрые вести». Лето 1989 года. Мне было семь лет. Я не помнил этой фотографии. Не помнил этого момента. Но она — помнила. Подписала. Сохранила. Я сидел с фотографией и думал. Утром — малиновка на подоконнике. Впервые за семь лет в этой квартире. Вечером — фотография с малиновкой. Которую я никогда раньше не замечал. Совпадение? Может. Но совпадение на совпадение — это уже другое слово. Не знаю какое. Но другое. -----

– Так мать-то и была больная. В мать она, видать. А отец – красавец, статный был мужчина, умный. Их любил очень. И жену, и дочь. Квартиру ему дали, а потом из-за Маши своей тут и остались они. Лечилась она в больницах постоянно. Рано отец-то ушел. А Машке – и квартира отдельная, и гараж... Дачу-то они продали. Как заболела жена, так и ... – Ой, не уверена я, не нравится мне это... , – качала головой Альбина. – Ну, дело ваше, – Клавдия разочарованно откинулась на спинку стула, – А она ведь и не уродина совсем. Приятная. Привыкнуть ведь ко всему можно. И не глупая, работает помощницей костюмерши в театре. Шить её ещё мать учила. Хозяйка квартиры, в которой шел этот разговор, работница московской сети торговли, женщина пышных форм Клавдия увещевала свою гостью – приехавшую из провинции двоюродную сестру Альбину. Сын Альбины Георгий приехал в Москву год назад. В вуз не поступил, потому как никогда и не мог учиться. Был он, в общем-то, бездарен, ленив и никчемен. Но было у него одно примечательное качество – он был очень хорош собой, умел блеснуть и знал, что нравится женщинам. Клавдия его давно б погнала с квартиры, но мать его усердно присылала ей деньги за проживание сына, а сын практически и не водился в квартире – он уж давно то с одной бабенкой жил, то –с другой. Клавдия, по своему, племянника любила, и очень хотела в Москве его устроить получше. Но подруг он искал ненадежных, частенько замужних, на работах не задерживался, жизнь альфонса его вполне устраивала. И вот пришла Клавдии идея – женить родственника на соседке, одинокой девице за тридцать, на которую, как на невесту, уж точно никто не глянет. Есть причины. И как только приехала его мать, начала работу в этом направлении. –Идея ведь хорошая. На днях вижу в авоське – одну морковку да лук тащит. Экономит. На лекарства много тратит, жаловалась. Дорогие у нее лекарства-то. И за квартиру прилично платит, квартирка-то – не моя холупа. А знаю, деньги-то у нее на книжке имеются. Вот уверена ... – А чего у ней за болезнь? – Ой, да не знаю. Родилась она у них такая. Шеи нет, руки странные – пальцы короткие, хромает так, ну... будто тянет ногу одну, – Клавдия изобразила, – Но лицо-то – ниче так, только лоб большой какой-то. А волосы – так, прям, загляденье. Мне б такие. Родители ее, сколько жили, столько лечили ее. Говорили: "А то б вообще не выросла." – Ой, батюшки! – А чего ему, Жорику-то! С лица воду не пить. Сразу москвичом станет, а ради этого и постараться, и потерпеть можно. Знаешь, сколько терпели мы, прежде чем эту комнату заиметь? А вам бы всё на блюдечке... – Да что ты! Что ты! – Альбина махала руками на обиженную хозяйку, – Благодарна я тебе век буду. И ему скажу, пускай... Разве против я? Только – за. Вот только его б уломать. Но ломать никого не пришлось. Георгий понял всё сразу и пустил свои опытные чары в указанном направлении. Долго ждать не пришлось. Соседка, особенная девушка Маша, шел которой четвертый десяток, влюбилась в Жорика довольно быстро. Ее понять было можно – в ее жизни не было ни одной, даже самой пустяковой, любовной истории. Пары теплых слов вполне хватило бы, чтоб она поплыла, а Жорик знал их куда больше. Маша придирчиво разглядывала себя в зеркале, поднимала руками веки, разглаживала лоб. Мама ей всегда говорила, что встретит и она того, кто разглядит ее красоту. Наверное, мама имела в виду красоту внутреннюю, душевную, потому что даже в период цветения девичества, расцвета не вышло. Маша была широкой в спине, ее тазовые кости с изъянами развивались неправильно, а грудь оставалась плоской, сколько б не глотала она таблеток специальных. Но зато кожа ее была гладкой и шелковистой, а глаза большие с темными загнутыми кверху ресницами. Она была инвалидом. И, как не крути, инвалидом быть ей всю жизнь. Но вот и у нее нашелся – ее принц. Который, таки, разглядел... – Маш, а ты уверена? Уж больно хорош, – смотрела на черно-белое фото Зинаида Матвеевна, костюмерша театральной труппы небольшого московного театра, где они работали. Было ощущение, что помощница держит портрет актера кино,– Может из-за прописки он? Маша выдернула у нее фотку, спрятала в саквояж и обиженно продолжила глажку. Именно из-за своей неуверенности и обиделась. Только убедила себя в том, что это любовь настоящая, а тут... – Да не обижайся ты. В тебя, конечно, можно влюбиться, но ведь ... моложе он. Да и пара ли вы? – А кто мне пара? Квазимодо, да? – Ну, что ты! –Зинаида уж поняла, что обидела невзначай, – Ладно, разве я против? Только осторожней будь. – А вы на свадьбу к нам придёте? – глаза Маши, и правда, были красивыми, сейчас они светились счастьем, – Я и Лиду позову, и Зою Дмитриевну с мужем. – На свадьбу? Придем, коль пригласишь... Ох, Машенька, ещё и свадьба будет? – вздыхала и качала головой Зинаида Матвеевна. Машу она всегда жалела. Выросла девочка в любви и заботе, беды не касалась, жизни совсем не знает. А Маша свадьбу хотела. Соседка тетя Клава, считай, сваха, познакомившая ее с будущим мужем, ее поддерживала. – Давай, давай, Машенька. Первый раз ведь замуж идёшь. – И последний, тёть Клав... – Ну да, ну да... И мать Георгия поможет. Свадьбу решили сыграть в Машиной квартире. Зал у нее просторный. Кое-что Маша заказала в столовой, кое-что готовить решила сама. Она сняла с книжки почти все деньги, хвасталась закупками Зинаиде Матвеевне. Та ее от расходов лишних остерегала, но Маша слушать ничего не хотела. Немного денег подбросила и будущая свекровь. Но Клавдии высказала – зачем свадьба, коль это фарс? Вынужденно, закусив губу, отдала деньги. Пусть фарс будет с эффектами. А Маша мечтала – хотела настоящую свадьбу, достаточно сытную и веселую. Как у всех. Как у здоровых ее подруг. И даже Зинаида Матвеевна махнула рукой: пусть, и правда, девка порадуется. Платье Маша желала непременно белое и пышное, фату – длинную. Шить всё решила сама. В эти дни Маша летала на крыльях. Она даже хромать стала меньше. Смотрела куда-то вдаль, мимо людей, ничего не слышала и замирала от своих мечтаний. А вот жених много работал, и даже уезжал в командировку. Маше его было жаль. Потому что на работе его не понимают, очень вредная начальница попалась ему. Вот, прям, убила б, до чего вредна! Поведал он невесте о своих материальных трудностях, и Маша достала из своих сбережений часть денег, отдала ему. А он ... Он был ей благодарен – хотел даже руку поцеловать, ее широкую руку с толстыми короткими пальцами. Но лишь склонился, замер и прижал руку ее к своему лбу. Друзей у Маши было немного. Но на свадьбу свою позвала и коллег-едва знакомых. Хотелось всем кричать о своем счастье. В пышном платье и фате она была похожа на приземистое облако. Жених – с розой в петлице и лакированных туфлях был до того хорош, что Маша пустила слезу. Как же ей повезло! Пускала слезу и Зинаида Матвеевна. Взгляд жениха на невесту – говорящий взгляд. После ЗАГСа водрузились все за столы, а когда кричали "Горько", жених прикрывался фатой невесты. – Не мухлюй, не мухлюй, в губы давай! – крикнул сосед дядя Митя. И Жорик впился в губы Маши, и даже повертел ее, как куклу, косясь глазами на гостей – смотрите мол: легко. И ничуть не противно. На свадьбе Маши гуляли и молодые практикантки из театра. И когда свадьба зашумела, жених оказался меж ними. Он их смешил, подливал им вино в бокалы, чокался. Они звонко заливались смехом. А потом он потащил одну из них танцевать. Жорик как будто вдруг забыл про невесту, верней уж, жену, вообще забыл – зачем он здесь. Его одёргивала мать, стыдила Клавдия. А Зинаида Матвеевна видела, как он в подъезде отчекнул руки матери, фыркнул что-то ей в ответ и направился в квартиру. Только опять не к молодой жене, а к своим новым подружкам. Кто-то из гостей пытался вразумить жениха, завязалась драка. Но драчунов быстро растащили. Свадьба погудела и начала таять. Остались только самые стойкие. А Маша ... Маша, сидела в сторонке. Потом стащила фату, ушла на кухню и начала мыть посуду, потихоньку стряхивая слезы с курносого носа. Мать Георгия и сваха Клавдия крутились тут же, возле Марии, успокаивали ее и оправдывали жениха. От этого становилось только хуже. Мария молчала, кивала, соглашалась, ковыляла по кухне и продолжала плакать. Наконец, разошлись все. Жорик ушел провожать гостей, был он уже изрядно выпивши. А Маша все выглядывала в окно, поджидая. Высмотрела все глаза, а потом с грустью обвела глазами свое жилище-содом, стащила свадебное платье, переоделась и направилась на его поиски. Она бродила по ближайшим улицам без всякого плана, смотрела по сторонам, как будто Жорик мог оказаться где-то тут. Приходило осознание. Становилось больно до реальной рези в сердце. Так и пришла она на Краснохолмский мост над каналом. Машины изредка проносились под фонарями моста, пешеходов не было. Вода внизу казалась черной, и бездной своей тянула к себе. Маша остановилась посреди моста. Она уж поняла, что совершила ошибку. Ночной весенний воздух разогнал туман в голове. Ей, как птице, крылья которой утонули в грязи, хотелось стряхнуть эту грязь и взлететь. Вся ее любовь – красивый фантик, в который завернули какую-то гадость. Как права была Зинаида Матвеевна, и как стыдно теперь перед ней ... Она наклонилась над перилами. Казалось, вот-вот полетит. И так свободно было здесь. Свободно и легко меж жизнью и смертью. Маша не умела преодолевать такие преграды, не смогла б забросить ногу. Но ей нещадно хотелось туда – как птице из клетки – на свободу. А может к маме и отцу, подальше от этой лживой жизни... Она подпрыгнула, ещё б чуток и перевалилась вперед ... – Э! Женщина! Вы что? Вы... Осторожно! За плечо ее придерживал молодой высокий парень в светлой рубашке без рукава, помог спуститься. Маша пришла в себя, огляделась – чуть поодаль стояла девушка в большом пиджаке не с ее плеча, смотрела с испугом. – Что? Я... Нет, я не... Просто на воду засмотрелась. – А может... – он посмотрел на подругу, как будто спрашивая разрешения,– Может Вас домой проводить? – Нет. Я сама. Что Вы... Девушка подошла ближе. Глаза ее были узкими, скулы – высокими. – Возьмите, – она протянула Марии букетик белых цветов. – Не надо, спасибо. Это же Ваши, – Маша приходила в себя. – Возьмите, возьмите! – девушка сунула букет ей в руки, Мария вдохнула аромат,– А пойдемте с нами прогуляемся. А? Мария показала на свою ногу. – Я хромая. Плохо хожу... –А мы и не спешим. Пойдёмте... Мария ещё поотнекивалась, но все ж сдалась. – А мы поженились сегодня, – поделилась девушка. – Правда? Поздравляю. Вы – счастливые. О себе Мария умолчала. Она, вероятно, чтоб убежать от своих дум, интересовалась ребятами, спрашивала о них. Оказалось, что девушка Гузель– узбечка, а парень Миша – русский. И ее родители, и его отец не одобрили брак детей. Мать Михаил потерял рано. Свадьбы у них не было, просто расписались. Денег не было тоже. Обоим остался год до окончания учебы в вузах. Жили они в разных общежитиях, и в первую брачную ночь им просто некуда было пойти. Они гуляли по Москве, совсем не знали – как будут жить этот год до распределения, но были счастливы. Они были так светлы, открыты и радостны сейчас, что, казалось, радость эта расточается вокруг. Светлая история этой пары стала контрастом ее истории. Возможно, именно поэтому Мария вдруг, неожиданно для себя самой, предложила им снять у нее комнату. Родня ей уж давно говорила, что квартира ее – ее хлеб, но Мария всегда стеснялась и побаивалась чужих. А тут... Молодожены переглянулись. – Это провидение какое-то – что мы с вами встретились, – качала головой Гузель в удивлении, – Мы ведь как раз и говорили с Мишей о жилье. А дорого? Они договорились о цене быстро. Потом проводили Машу до дома и расстались с ней до поры до времени. И почему-то Маша пришла домой уже спокойная. Уснула быстро, не ожидая своего загулявшего в первую ж брачную ночь молодого мужа. Засыпая, она думала о ребятах. Утром проснулась от стука. Продрала глаза, пошла открывать. Ее новоявленная свекровь и сваха Клавдия пришли помочь с уборкой. Они лебезили, хвалили свадьбу, благодарили ее за организацию, ругали и оправдывали Георгия. Хором говорили, что выпил он лишнего, уснул у родственников, а утром – вызвали на работу. – Ты уж прости его, Машенька. Мужики ведь они такие. Как дети... Семейная жизнь – штука нелёгкая. Прощать надо. Клавдия говорила и говорила. Протирала тряпкой, снимала многочисленные клеёнки с длинного стола и говорила. Порой – сущую ерунду. И Маша всё больше убеждалась, что соседка считает ее не больно умной. Не стоит, мол, утруждаться в объяснениях – этой и так сойдёт. – Ты теперь, считай, дочка для Альбины-то. Так слушай, что мать говорит. Мать ить плохому не научит. – Верно-верно, – Альбина прятала глаза, хватала посуду, бежала на кухню. – А вот с пропиской не тяните. Ведь Москва это. Сама знаешь, с пропиской-то дела Жорика сразу в гору пойдут. – Да-да, да-да, – кивала Альбина. – Решим. Вот сейчас брат приедет..., – тихо, не поднимая головы, ответила Мария. Она мела пол. – Какой брат? Обе, забыв о делах, повернули к ней голову. Маша спокойно мела и молчала. Она ещё не придумала ответ, потому что и брата-то только что придумала. – Какой брат, Маш? – Сводный. У отца ещё сын был от другой женщины, он моложе меня. Клавдия упала на табурет и чуть не съехала мимо, ухватилась за стол, стол поехал. Маша поддержала ее. – А чего ж ты не говорила? – Альбина хлопнула себя по бёдрам. – Да отец не афишировал. Все таки ... Ну, сами понимаете. – А чего ж брат на свадьбу не приехал? – Далеко он. Они с женой в Узбекистане живут. Она оттуда. Вот теперь в Москву переезжают. Здесь жить будут. – Где? – Здесь. Это ж его отца квартира. – Как это – здесь? Ты ж замуж вышла... Маша! – Так ведь... Всем места хватит. Клавдия вдруг завопила громко, раскачиваясь на табурете полным телом, размахивая руками и смеясь. – Ох и ну...ох и ну... Родственнички на Московскую квартирку набежали. Поняла я всё. Поняла! Эх, ты! Кулёма ты, Машенька. Обманывают тебя, вокруг пальца водят. Они сейчас приедут, а потом – пропиши. А потом детей тут родют, и ты их уже не выставишь. Ха!Выставят они тебя! На это и расчет. Узбеки, они такие ... Ты ж инвалидка. Думают, легко тебя обдурить-то... Вот те и на... Говоря это, она смеялась, держалась за живот. А потом вдруг резко поменялась в лице, сдвинула брови и продолжила уже грозно: – Но мы не дадим в обиду тебя! Пусть не думают! Теперь ты – наша родня. Ох, ещё и поборемся! – она потрясла полным кулаком, – Понаедут ... родственнички... – Срочно, срочно надо Жорика прописать. Чтоб понимали – есть у тебя защита, есть! – вставила свекровь. Маша продолжала мести, беспокоилась за разбитый свадебным весельем паркет, пожимала плечами. Она ждала квартирантов – Мишу и Гузель. Хотелось, чтоб к их приезду дома было чисто. Она любила свою квартиру. Мама старательной была хозяйкой. Она шила шторы. А кухонные – в крупную красно–белую клетку, шила уже сама Маша. И такие же подушки на стулья. В просторном, под тридцать метров, зале стояла модная польская ореховая стенка, заполненная книгами, бар-торшер, современная тахта. Для скромной девушки, какой была Маша, квартира эта была почти шикарной. Три комнаты и просторная кухня. Мария понимала, что обманывает тетушек, но не могла остановиться. Жорика она уже не ждала. Её "защита" появился лишь на третий день. Винился, клялся, что больше такого не повторится и опять ругал начальство. От него пахло женскими пряными духами и сигаретами. Он спросил и о брате, но слушал ответ без интереса: жевал, смотрел в окно. После ужина Маша включила ему телевизор. Он развалился на диване, сидел, широко расставив коленки, вот-вот задремлет. Маша ушла в спальню. Через минуту он заглянул туда, Мария раздевалась, оглянулась. – Маш, а мы это... Будем? Или... – Нет, – она стянула свитер, оголяя широкую спину в белой сорочке, – Я же – калека. Она сказала это спокойно, прекрасно понимая, что облегчает ему жизнь. – Да? Ну ладно..., – мигом исчез, и через минуту она уж услышала его храп. А Маша лежала и размышляла о разводе. Интересно – как это делают? Сложно ли будет? Теперь Георгий появлялся каждый вечер. Мать его уехала домой. И теперь Клавдия носила им пирожки, и все зудела о прописке. – Ох, молодые, прям завидую. Всё у вас впереди! Всё хорошо. Только с делами не тяните, не тяните... В паспортный-то стол когда? – А мне ещё паспорт не вернули, тёть Клав. И это была частичная правда. В день регистрации паспорт Маши забрали для смены фамилии. Наверное, он был готов, но Маша не спешила забирать. Говорить с Жориком им было не о чем. Он старательно играл роль заинтересованного в браке мужа, но Маша видела, как роль эта ему неинтересна. Она понимала, как крепко ухватились новые родственники за идею прописки в квартире и боялась перечить в открытую. Родня ее далеко, коллеги – тоже, а эти – вот. Уже залезли в ее жизнь в обуви, считая, что ею можно управлять, как глупой куклой. Маша боялась, кусала ночами губы и слушала храп нового мужа за стеной ... *** Иногда судьба ведёт странным путем. Но людей, с которыми пройдем мы жизненный путь, выбираем именно мы сами ... сердцем своим. Получается – из-за него всё, из-за сердца, ну, или – благодаря ему. 2 Часть >>Здесь 

Отец-турист, стремясь сделать эффектный снимок, поставил своего маленького ребенка на вытянутые руки над пропастью, глубина которой составляла восемьдесят метров. Служба безопасности установила личность мужчины. В отношении него был наложен административный штраф, а также введено ограничение на посещение всех национальных парков на территории государства.

Она уже подробненько создала план их грядущей семейной жизни: сколько комнат будет в их будущей квартире, сколько детишек она купит в магазине, с кем они будут дружить… А! Не забыть бы сразу после свадьбы встать в очередь на мягкую тройку и на машину, а то до смерти не дождешься ни тройки, ни машины – вон, мама с папой все нервы себе уже перепортили! Верино будущее счастье разрушила Галька Горячова. В конце мая, она, стерва, уселась на плечо Саши Громова и звонила в колокольчик с алым бантом. Она, а не Вера! Дома родители не могли утешить несчастного ребенка. Впрочем, трагедия быстро рассосалась – за маем последовал июнь, каникулы на море, где Вера тоже немножечко влюбилась в мальчика Гену, отдыхавшего в санатории с папой и с мамой. Роман был так себе – ничего особенного. Гена был младше Верочки на целый год. А это – огромная разница. Потому, Верочка позволяла себя немножечко любить и даже приняла от тощего и бледного Геннадия в дар пару ракушек. Ничего более. Зато в деревне у бабушки Вера влюбилась в мальчика Гришу. Тому было (страшно подумать) четырнадцать лет. И он не обращал на Веру никакого внимания, хотя та каждый день с утра торчала на лавке у Гришиного дома и читала «Крестьянку». Гриша пару раз потрепал Верочку за косички и назвал «умницей». А потом уехал. Вера, пострадав пару дней, переключилась на игры с подружками и превесело провела оставшиеся месяцы лета, недоумевая, как же ее так угораздило влюбиться не в того человека? А виноват во всем Юра Шатунов! Уж больно пронзительно звучала песня «Пусть в твои окна смотрит беспечно розовый ве-е-е-чер!» Располагала к чувствам-с! Верочка росла, любови чередовались одна за другой. Был такой момент, когда Верочка любила не кого-нибудь, а самого Майкла Джексона. О! Эта лунная походка и белые носки! Вера воображала, как Джексон влюбится в нее и увезет в Америку. А там у него, между прочим, собственный диснейленд! Впрочем, к тому времени, когда Майкл в нее втюрится, она успеет подрасти. Зачем ей детские игры? Хотя… От куклы Барби, которую показывали в программе «До шестнадцати», не откажется никто. Даже взрослая женщина. В седьмом классе Вера краснела, соприкасаясь рукавами с Дениской Денисовым. Он очень вытянулся за последний год и был чемпионом школы по баскетболу. И еще у него откуда-то прорезался настоящий баритон. Дениска не замечал Вериной любви и вел себя по-скотски: дразнил Верочку косоглазой и оттягивал ей «сливку». Нос после «сливки» был лиловый. Этого Вера стерпеть не могла и мысленно Дениску бросила. Выкинула из сердца навсегда. А потом Вере стукнуло шестнадцать. И тут мама Веры обнаружила, какой тайфун вырастила. Вера влюбилась сразу, как только переступила порог общежития кулинарного техникума. И опять – в юношу, гораздо старше ее самой. Голубоглазый блондин Сережа Иванов, несмотря на простецкое имя, был чрезвычайно амбициозен и горд. Он метил в ресторанные шефы. Симпатичную Верочку он в своих планах на дальнейшую жизнь не видел. И правильно делал. Таких Верочек у него уже было… И будет – вагон. Да еще и возраст. В тюрьму Иванов не хотел. Иванов хотел в Москву. Поэтому он честно признался девушке: - Я не собираюсь заводить серьезных отношений. Ты слишком молода и наивна. Так что, Верка, извини – подрасти хотя бы! А Вера, не будь дурой, уже «придумала» их будущую семейную жизнь. И платье, и фату себе придумала. И детей. Пронесло Серегу, слава богу. От такой Веры всего можно ожидать. Шестнадцать лет, уф! Верочка остепенилась и занялась учебой. Учиться было интересно. Мама правильно посоветовала – настали такие годы, что – ой! А при кухне повар всегда сыт. Мама не прогадала. Дело двигалось к производственной практике, и ничто не предвещало беды. Но… Вера в очередной раз беспросветно влюбилась. Объектом теперешней Вериной любви стал какой-то призывник. Звали его Максимом. И в этого, тра-та-та, Максима (Перепелица, ешкин – выразился папа Веры) она и втрескалась. Максим, зная, что через пару месяцев ему надо будет «сшибать сапогом с травы прозрачную росу», затеял нехилый штурм Верочкиной крепости. Ему не хотелось идти в армию просто так, не познавши вкус девичьей любви. И не просто поцелуев, а полного набора. И Максим был напорист и нагл. Вера, Вера… Повелась на уговоры и честь свою сдала. Максимка встречался с ней упоенно. Вера обещала ждать, и все такое. Максим обещал писать, и все такое. Вера нарисовала себе светлое семейное будущее. Борщи и щи к обеду. Работящего мужа, печку, лавку и свечку. Про детишек, правда, пока не думала. Надо обустроить жилье сначала. Еще решить, где проживать с супругом. Родители Максима пока ничего не знали о Верочкиных мечтах, а если бы узнали, то не обрадовались бы. У них на сына были совсем другие планы, и какая-то поварешка в их перспективы не вписывалась совсем.

Иcтopия, кoтopую в Тeaтpe нa Тaгaнкe знaли вce, нo мoлчaли: тaйнaя дoчь Выcoцкoгo. В июле 1980 года вся Москва прощалась с Высоцким. Его законные сыновья, Марина Влади в чёрном, коллеги по Таганке. Но в толпе была и другая женщина — красивая, молчаливая, рядом с которой стояла девочка лет семи. Никто из журналистов не обратил на неё внимания. А зря. О трёх браках Высоцкого написаны книги. О его любви к Марине Влади сняты фильмы. Но есть в его биографии страница, которую долгие годы не принято было открывать. Страница о дочери, которую он так и не признал. О женщине, которая вырастила её одна — и не сказала публично ни слова. Татьяна Иваненко пришла в Театр на Таганке в конце 1960-х. Высоцкий заметил её сразу. Коллеги называли её «русской Брижит Бардо» — эффектная блондинка с длинными волосами, умная, сдержанная. Таких женщин в его жизни не было. Режиссёр Георгий Юнгвальд-Хилькевич, снявший «Трёх мушкетёров» и лично знавший Высоцкого, сказал о ней слова, которые потом цитировали многие: «Единственной истинно и глубоко любящей Высоцкого женщиной была, конечно, Таня Иваненко. Для неё ничего, кроме Высоцкого, не существовало в жизни. Он был центром Вселенной. Нет — вся Вселенная. Остальное — ерунда. Это та любовь, о которой мечтает любой мужик» — Режиссёр Георгий Юнгвальд-Хилькевич, интервью журналу «Караван историй» Но у этой любви была особенность, которую нельзя было не заметить: Татьяна умела делать то, что не давалось никому другому. Она умела выводить Высоцкого из запоя. Возвращать к нормальной жизни. Он слушался её так, как не слушался никого — ни врачей, ни друзей, ни жён Их роман длился годами, пока вся страна рукоплескала его браку с Влади. Две жизни — публичная и тайная — существовали параллельно, и Татьяна знала своё место в этой драме с самого начала. Ультиматум, который она отвергла В 1972 году Татьяна Иваненко забеременела. Высоцкий в тот момент был официально женат на Влади — «главной романтической истории советского кино», любви, о которой писали газеты всего мира. И тут — ребёнок от другой. Его реакция была жёсткой. Он потребовал остановить процесс. По воспоминаниям Юнгвальд-Хилькевича, Высоцкий пригрозил: откажешься — больше меня не увидишь. Татьяна отказалась. «Что ж, — ответила она. — Я буду нести этот крест и исчезну из твоей жизни» — Слова Татьяны Иваненко, по воспоминаниям режиссёра Юнгвальд-Хилькевича Она не исчезла из театра. Но между ними всё изменилось. Открытая рана, которую оба научились не трогать. Дочь носит его отчество. Но его фамилии ей не досталось» 26 сентября 1972 года: рождение Анастасии Девочку назвали Анастасией. В свидетельстве о рождении — фамилия матери. От отца — только отчество. И тишина, которая будет длиться десятилетиями. Высоцкий не отказывался помогать финансово. Деньги передавал. Но прийти домой — не приходил. Актёр Иван Бортник вспоминал: незадолго до смерти Высоцкий приезжал к Татьяне, стучал в дверь, просил впустить. Дверь не открылась. Она видела его только со сцены Вот что острее всего в этой истории. По воспоминаниям коллег по театру, маленькая Настя бывала на спектаклях Таганки. Смотрела на отца из зала — в роли, под аплодисменты, за ярким светом рамп. Но домой он не приходил. Когда в июле 1980 года Высоцкого не стало, Насте было семь лет. Слишком мало, чтобы понять до конца. Достаточно, чтобы запомнить навсегда. Мать, которая хранила молчание всю жизнь. Татьяна Иваненко не дала ни единого интервью о Высоцком. Никогда не претендовала на его наследство. Не писала мемуаров. Не выходила на телешоу. Не жаловалась ни до смерти поэта, ни после. Время, когда молчать было единственным выходом В СССР 1970-х быть матерью-одиночкой значило носить клеймо. А если отец ребёнка — кумир миллионов, официально женатый на иностранке, — ситуация становилась и вовсе невозможной. Любой слух мог уничтожить карьеру Татьяны в театре. Настроить армию поклонниц против неё. Поставить под удар репутацию Высоцкого на Западе — единственном месте, где он чувствовал себя свободным. Соседка Анастасии — актриса Наталья Крачковская — описала Татьяну журналистам просто: «Эффектная блондинка. Всегда ухоженная, красивая. Живёт очень замкнуто. Дверь незнакомым не открывает». Это молчаливое достоинство само по себе — характеристика, говорящая больше любого рассказа. Внучка Высоцкого, о которой не знала страна У Анастасии есть дочь — Арина. Она получила образование в московской школе с углублённым французским — как и мать — и, по данным знакомых, окончила медицинский университет. В 2020-х журналисты нашли её страницу в интернете. Выяснилось: девушка не скрывает родство с дедом. Гордится. Три поколения женщин. Одна тайна на всех. И ни одной публичной жалобы — ни от бабушки, ни от матери, ни от внучки. Высоцкий был гением. И, как многие гении, он был очень сложным человеком в частной жизни. Он умел писать о честности — и не всегда был честен. Умел петь о смелости — и однажды не нашёл смелости признать родную дочь. Это не делает его стихи хуже. Это делает его — человеком. Со своей болью, своими ошибками, своим стыдом, о котором он говорил друзьям в приватных разговорах. Из Сети ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Мимо ротозеев, кучей высыпавших из райпо, лёгкой походкой прошла белокурая девушка по имени Василиса, в простеньком ситцевом платье, которое безумно ей шло. Длинными локонами красавицы играл летний ветерок, а васильковые глаза излучали радость и любовь к миру. Девушка повернулась к группе застывших женщин и сказала: - Добрый день! Рада вас видеть, я так соскучилась по Новосёлкам. Как хорошо вернуться в родные места! Заходите в гости. Через пару минут Василиса скрылась за зеленой гущей деревьев. - Привет, зайду! - выкрикнул какой-то парнишка и тут же отхватил звонкий подзатыльник от матери. - Я те зайду! Это же Лесная, с этой семейкой связываться опасно. Понял меня? - отчеканила мать. - А чего такого-то? Вроде нормальная девушка, - обиженно промямлил паренёк, потирая затылок. - Ведьма она! Нормальная, как же! В следующий раз, как пойдёт мимо, в глаза ей не смотри, приворожит, чего доброго, - пояснила Романиха, самая мудрая из всех собравшихся. *** Романихе было за восемьдесят, она ещё была бодра и сама копала картошку, никому не доверяя свои грядки. Среди местных она пользовалась уважением и безграничным доверием. Именно Романиха однажды объявила «охоту на ведьм» в своей деревне, сведя со свету мать Василисы. Тогда десятилетняя Василиса осталась сиротой. Бабушка Матрёна взяла над ней опеку, и стали они жить вместе. Отца Василиса не помнила: сгинул в топях, когда ей только исполнился годик. Тогда Романиха всем сказала, что мужики в проклятой семейке колдуний не водятся, мол, быстро помирают. И прозвала всех женщин семьи Беловых «лесные», что на деревенский лад означало - ведьмы. - Как посмотрит иной мужик на такую лесную девку, так и сохнет потом по ней всю жизнь, - рассказывала Романиха людям, - вот раньше был у меня жених Никита Белов. И надо же было на краю деревушки поселиться этой Матрёне! Вот и «присушила» эта Лесная моего Никитушку. Женился на ней, Варвару народил, а потом сгинул мой сокол на бурной речке. Это всё Матрёна виновата! Я эту Варьку ихнюю терпеть не могла, такой же ведьмой с детства была! Ни одна собака на неё не лаяла, другие ребята в школе всю заразу соберут, переболеют, а ей хоть бы что! Знай, смеётся да веселится! А замуж выскочила, так и зятька Матрёна в могилу свела! Говорю вам, ведьмы они! А местные бабы крестились и не пускали дочерей водиться с Василисой, которая к тому времени уже пошла в первый класс. Девочка тянулась к детям, но те боялись не только подойти к дому Беловых, но и дружить со странной Василисой, которая любовалась каждым цветочком и разговаривала с бабочками, радуясь миру, словно разгадала какую-то его тайну. Бабушка Матрёна хорошо знала травы, а потому могла лечить ими практически любую болезнь. Эти знания она передала и дочери своей Варваре, заодно приобщая и маленькую внучку Василису. Самым интересным для Василисы было добывать цветы лунной травы, раскрывающие свои лепестки только при свете Луны. Вот и собиралась все трое в лес в полнолуние за ценными голубыми бутонами, чем ещё больше пугали маленькое население Новосёлок, которому, однако, это не мешало приходить к бабе Матрёне за помощью. Когда от горя и травли людей умерла мать Василисы, то и Матрёна продержалась недолго. Василису забрали в детский дом. Никто, в том числе и родственники, не захотел взять опеку над сиротой и оставить ребёнка в родной деревне. И вот она вернулась в родные сердцу места. Дом словно ждал хозяйку и радостно скрипел половицами под ногами Василисы. Девушка помнила каждый уголок и каждую вещь в комнате. Всё оставалось на своих местах, только покрылось слоем пыли, да мыши кое-где прогрызли пол. У Василисы ушло три дня на уборку дома и двора. Но это её не пугало. Василисе хотелось поскорее привести всё в порядок. Бабушкины травы так и висели на стене ограды. Василиса задела их, и ей на ладони посыпалась труха. Более десятка лет прошло с тех пор, как она, рыдающая и убитая горем девочка, покидала родные стены. Воспоминания нахлынули горькой волной, но Василиса не дала себе утонуть в них. Теперь она выросла и стала фельдшером, как мечтала бабушка Матрёна. Из раздумий Василису выдернуло настойчивое мяуканье. С голубятни на неё смотрел худой и чёрный, как смоль, кот. - Спускайся, котик, - позвала Василиса, - не бойся. Ох, какой ты тощий! Тебе жить негде? Оставайся, у меня в доме мышей полным-полно! А ещё я тебе за работу молочка давать буду. Кот, как по команде, словно ждал приглашения, быстро спустился по старой деревянной лестнице и подошёл к Василисе, изучающе поглядывая. Одни глаз у него был зелёный, а другой - голубой. - А ты красавец, - восхитилась Василиса, - неужели не нашлось никого, кто бы смог тебя приютить? Кот уже терся о ноги Василисы, признавая её своей хозяйкой. - Меня тоже никто не хотел брать, - сочувственно сказала девушка, - так что я тебя понимаю. Значит, встретились два одиночества? Пошли в дом. Кот чинно прошествовал за Василисой, задрав хвост трубой. Уже через пять минут он жадно лакал молоко из блюдца, одновременно прислушиваясь к мышиной возне под полом. Василиса сидела за столом и пила чай из любимой бабушкиной чашки. - А давай, я назову тебя Вороном? - спросила Василиса кота, - зря, что ли на голубятне жил? К тому же у меня будет свой собственный Ворон, только кот. Кот сидел и облизывал молочные усы. Он был совсем не против нового имени, тем более, что раньше его никак не звали. Он выживал на улице один, а теперь Ворон был кому-то нужен. Василиса почесала кота за ухом, и он довольно замурчал. - Ну что, пошли осматривать хозяйство, - сказала Василиса и надела резиновые сапоги и толстые рукавицы, - огород крапивой да лопухами зарос. У нас работы много. Девушка взяла «литовку», неумело наточила её брусочком, вспоминая, как это делала бабушка, и отправилась воевать с сорняками. Позади неё шествовал Ворон. Мимо дома Василисы лавировали любопытные кумушки, делая вид, что гуляют. Заметив, что Василиса тащит большую охапку крапивы, да ещё при этом разговаривает с чёрным котом, деревенские бабоньки переглядывались, шептались, а иные крестились. Далее результаты оперативных наблюдений моментально поступили в информационный штаб Романихи. - Говорила я вам: ведьма она! А вы сумлевались! Вот откуда у неё взялась чёрная кошка? А крапива ей на что? Как пить дать, на кладбище ворожить пойдёт! Помяните моё слово! Говорят, фельдшерицей Васька работать приехала. После учебы её назначили сюда. Будто нам одного Ивана Петровича мало. - Так он и так без отпуска работает, с тех пор, как Людмила в город уехала, - попыталась спорить молодая женщина Лена, держа на руках весёлого краснощекого карапуза, который никак не хотел спокойно сидеть на руках. - Ну, так выслали бы кого другого, - не унималась Романиха, - а не эту соплячку! Попомните меня, когда она всю деревню сглазит! Только успела Романиха договорить, как возле её дома показалась Василиса, за которой гордо топал чёрный кот. - Здравствуйте! - сказала девушка. В её руках был большой букет полевых цветов. Василиса прошла мимо, а замершие от неожиданности сплетницы, вытаращив глаза, наблюдали за ней до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. - А ну, Игорёк, сгоняй на велике, посмотри, куда Васька пошла. Тока незаметно! - приказала Романиха. Игорёк посмотрел на мать, стоящую рядом. Но та побоялась идти против самой влиятельной женщины деревни и кивнула ему. В душе она боялась за сына: вдруг Лесная на него порчу наведёт. Поэтому она напряжённо ждала, когда вернётся мальчик. Через десять минут Игорёк принёс весть: - На кладбище она пошла! Ещё цветов разных в поле рвала. Лица кумушек вытянулись от страха и удивления, а потом все услышали ожидаемое: - Ну, я же вам говорила: ворожить она пошла! Надо бы Ивана Петровича предупредить, какую он змею собирается пригреть. Романиха торжествующе смотрела на всех, подперев руки в боки. *** - Здравствуй, мамочка. Здравствуй, бабуля, - Василиса положила цветы на заросшие холмики двух могил, - как вы любите: ромашки и колокольчики. Надо бы тут тоже порядок навести. Ну вот, я и вернулась. Буду работать здесь фельдшером, как ты и мечтала, бабушка. У меня всё хорошо, вон, уже пушистый друг появился. Кот сидел рядом с Василисой и терпеливо ждал, когда они пойдут обратно. Это место ему решительно не нравилось. К тому же, он чувствовал скорбь хозяйки. На обратном пути обычно словоохотливая Василиса молчала, а кот теперь бежал впереди, оглядываясь на девушку. - Да иду я, иду, - с грустью сказала Василиса, - не торопись, в магазин ещё надо заглянуть. Вечером в райповском магазине было полно народу. Поздоровавшись со всеми - таков деревенский этикет - Василиса встала в очередь. Но каково же было её удивление, когда толпа расступилась перед ней, как море перед Моисеем. А у прилавка на неё смотрела испуганная продавщица, до которой буквально несколько минут назад дошли слухи о ведьме и кладбище. - Лесная, Лесная пришла, - прокатился еле слышный шепоток. Наступила звенящая тишина. Кажется, если бы сейчас Василиса сказала: «Бу!», то посетители бы выбежали, ломая двери. Продавщица дрожащими руками отпустила товары Василисе, а потом с облегчением выдохнула, когда та вышла. Сразу после того, как за ней закрылись двери, Василиса услышала рокот голосов. - Наверное, тебя обсуждают, - услышала Василиса за спиной мужской голос. Она обернулась. Перед ней стоял высокий молодой мужчина лет тридцати и улыбался. В уголках его глаз образовались маленькие морщинки-лучики. Василиса сразу поняла, что этот человек не как все. Его взгляд был прямым и добрым. - Может быть, - ответила она, - а ты откуда знаешь, что меня? - Ещё бы не знать, не каждый день к нам фельдшер из города приезжает, к тому же, такой, что держит в страхе всю деревню, - засмеялся парень, - кстати, меня зовут Иван, я тут хирургом работаю, а ещё терапевтом и педиатром в одном лице. Словом, один я тут врач и очень рад, что мне выслали тебя на помощь. А тебя зовут Василиса, я знаю. - Так это ты - Иван Петрович? - удивилась Василиса, - а я так и не зашла познакомиться, извини, много дел по дому было. Как-никак, больше десяти лет без хозяев простоял. Через три дня у меня кончается отпуск. Но я зайду в фельдшерский пункт уже завтра. Хочу всё заранее посмотреть, как и что. - Давай сумку, тяжёлая ведь, - вместо ответа сказал Иван, - слушай, почему тебя называют «лесная»? - А ты, наверное, городской? - улыбнулась Василиса. - Ага, - кивнул Иван и с лёгкостью подхватил набитую до отказа авоську. - Сразу видно, - сказала Василиса, - поэтому и не боишься, а то смотри, как заколдую-заколдую! Сначала они смеялись, но, когда Василиса рассказала Ивану про свою жизнь, то ему стало не до смеха. - До чего же люди тёмные! - воскликнул он, - верят во всякую чепуху! Сами пользовались знаниями твоей бабушки и тут же кидали в неё камни! И это в двадцать первом веке! - Не обращай внимания, хотя это тяжело, - вздохнула Василиса, - а вот и мой дом, зайдёшь в гости? А то мне ещё надо Ворона кормить. Иван, задрав голову к небу, спросил: - Ничего себе! У тебя есть свой ворон? А он сейчас тебя видит? - А как же, вон, в окошко смотрит, - сказала Василиса. Заметив чёрного кота в окне, Иван понял, кого имела в виду девушка, и расхохотался: - Вот так байки и рождаются. Кот Ворон - оригинально. Иван провёл у Василисы весь вечер: помог спилить сухое дерево, заменил сгнившие деревянные ступеньки, починил велосипед, а потом они наслаждались ужином и много болтали, как настоящие друзья. А по деревне пополз слух, что Лесная приворожила доктора. Поэтому, когда через три дня Василиса вышла на работу, то не обнаружила привычной очереди из страждущих. В больничном коридоре не было ни души. - Ничего не понимаю, сегодня же должен быть медосмотр, - развёл руками Иван. - Это из-за меня, - нахмурилась Василиса, - люди боятся колдовства и несуществующих драконов. - Пошли чай пить, - сказал Иван, - не хотят - не надо. Так продолжалось три дня, пока в больницу не вбежала та самая Лена с тяжело дышащим годовалым малышом в руках: - Доктор, помогите! Он синеет! - Что случилось? - навстречу ей вышла Василиса, - Иван Петрович в райцентр уехал, но скоро будет. Проходите, кладите мальчика, я его осмотрю. Лена, увидев Василису, испуганно попятилась, но, взглянув на задыхающегося сына, зашла в кабинет. Мальчик хрипел, глаза его закатились. - Что он ел? Быстро говорите! Времени нет! - крикнула Василиса, осматривая ребёнка. - Ничего такого, разве что муж дал ему козинак погрызть, - ответила плачущая Лена. - Он был с арахисом? - Да, обычный козинак, а почему ты спрашиваешь? - Некогда объяснять, - сказала Василиса, набирая в шприц лекарство. После укола малыш задышал ровно, щеки его порозовели. - Пойдёмте в палату, мальчика нужно понаблюдать дня два. Иван Петрович приедет, назначит лечение, но больше никаких козинаков, тем более арахиса. - Спасибо тебе, Василиса, ещё бы немного, и лишилась бы я своего Тимочки, - плакала Лена, - прости меня, что не зашла к тебе, не проведала, а ведь я напротив живу, я всё же сестра твоя троюродная. - Ничего, - сказала Василиса, - бывает. Василиса поняла, что ещё на одного друга у неё стало больше. И это была её маленькая победа. ***

И, главное, заявляют, – мы не можем его выбросить на улицу – он же мучиться будет! Благодетели! – и Лика добавила несколько непечатных слов. – Вот до конца смены моей три часа. Три часа ему осталось жить. А мне уже некуда забирать. — А приюты? — Да звонила – переполнено все. С этим ковидом знаешь сколько животных выбросили? Ладно, прости, надо было мне высказаться… тебе настроение испортила… пошла я… поглажу его напоследок. А он как понимает – сидит и хоть бы шелохнулся. Кира положила телефон. Она была просто в ступоре. Как так – усыпить совершенно здорового кота? Это же запрещено!!! Ага, запрещено – кого это волнует – главное – цена вопроса. Она посмотрела на своих котов. Трое обнялись на кресле. Они всегда так спят – кучкой, сестрёнки. Самая мелкая кошка Даша устроилась под боком у пушистого Марка. Мнёт его лапками, а он её вылизывает. Ещё пятеро на диване. Десять. Куда ещё-то??? И так много. Но – усыпят же! Лика не сможет, протянет, так другие придут. Она решительно схватила телефон и набрала подругу. Та не отвечала… — Неужели я опоздала? – мелькнуло у Киры. — Кира? Что случилось? – раздался голос подруги. — Кот жив? — Жив… пока, – шмыгнула носом Лика. — Я приеду. Дай мне полчаса. Я его заберу. Не усыпляй. Она отключила телефон и стала быстро собираться. Она вдруг испугалась, что не успеет. Хотя и знала, что Лика будет тянуть до последнего. Но она там не одна в смене. Кира вызвала такси и уже через двадцать минут была около клиники, в которой работала подруга. Она вихрем ворвалась в здание и позвонила Лике. — На приёме, сейчас выйду, – ответила та. Кира села ждать. Лика освободилась. Взяла переноску с котом и пошла к начальству. — Зоя Фёдоровна, его забирают. Не будем усыплять! Начальница понимающе посмотрела на девушку. — Не будем. Ты просто волшебница, Лика. И чтобы никаких – «я уволюсь». Скажи своей подруге – пусть чипирует его. И вообще никаких проблем не будет. Его принесли без документов. Вот и надо сделать новые. Лика кивнула. — Спасибо, Зоя Фёдоровна. — Мне за что, – усмехнулась та, – это тебе спасибо. И подруге твоей. Лика вынесла переноску и отдала Кире. — Вот. Забирай. Кира поставила её на стол и открыла. Кот лежал и даже не шелохнулся. Он не повернулся к людям. Он всё понимал – его принесли yбить. И он ждал. Пусть так. Хозяйки всё равно нет. — Какой красивый, – выдохнула Кира, – породистый, будет у меня один породистый среди моих дворян. Как его зовут? А, впрочем, неважно. Дам новое имя. Новая жизнь – новое имя. Сколько ему лет? — Семь лет, – ответила Лика. — Молодой совсем. Жить и жить. И будет жить. Спасибо тебе. — Это тебе спасибо, – повторила Лика за начальницей. Кира зaкрыла переноску и пошла домой. Снова вызвала такси, чтобы скорее закончилась неопределённость для этого кота. Чтобы он скорее почувствовал себя в безопасности. Около дома она опустилась на лавочку собраться с мыслями. Она не особенно волновалась за своих котов. Они привыкли, что время от времени у них появляются новенькие и встречали их достаточно спокойно. — Как же тебя назвать? – спросила она у кота в переноске и заглянула в окошко зaкрытое сеткой. Кот всё так же лежал, не сдвинувшись ни на сантиметр, – ты такой красивый, породистый и имя должно быть такое… необыкновенное. Давай я буду звать тебя Вениамин. Определившись с именем, Кира встала и понесла Вениамина знакомиться с новой семьёй. Она поднялась на свой этаж, открыла дверь и как всегда слегка притормозила, встречая рванувшихся навстречу хвостатых друзей. Коты и кошки увидели, что хозяйка не одна и в свою очередь слегка притормозили с ласками. Кира воспользовалась этим и быстро разделась. Потом она взяла переноску и прошла в комнату. Квартира у неё была однокомнатная. Она в своё время много читала о том, как знакомить с новенькими, но держать в разных комнатах и давать принюхиваться через дверь, у неё просто не было возможности. Поэтому она приносила и выпускала. И изо всех сил старалась, что «старенькие» не чувствовали себя обделёнными появлением новенького. Она рисковала, забирая с улицы. Рисковала, что новенький чем-то болeeт. Но в этом случае, кот, которого она назвала Вениамин, был домашним и был совершенно здоров. Кира открыла переноску и отошла. Любопытные хвостики стали осторожно подходить к ней. Потом они остановились и ждали, когда их новый друг выйдет наружу. Но никто не показался. Они обескураженно посмотрели на Киру. — Ничего, хвостатые, пусть он сам решит, когда выйти. Она поставила переноску к стене и пошла на кухню. Было время обеда. Хвостики мгновенно позабыли про новенького и помчались за ней. — Ой-ой, – привычно ворчала Кира, – год не кормили, два не доили – ну дайте хотя бы положить всё! Не суйтесь под руки – рассыплю! Она расставила мисочки, положила еду. Насыпала Максу лечебный корм и приготовилась урезонивать желающих отжевать у кота дорогущий Хиллс. Коты и кошки подкрепились и удалились в комнату. Кира тоже решила перекусить. Открыла холодильник, но передумала. Она всё думала о новеньком коте. Прислушивалась – в комнате было тихо. Никто не скандалил, не кричaл. Кира заварила чай. Не допив чашку, пошла в комнату. Коты дрыхли на привычных местах, переваривая обед. И только самая молоденькая кошечка Даша устроилась на столе, так, чтобы можно было заглянуть в переноску. Кира помедлила – вынуть кота или пусть сам вы ходит? Решила не трогать. Она подошла к Даше. Девчонка была не больно ласковой, хоть и жила у Киры уже больше года. Давала себя погладить, но сама не приходила. Кира села около неё на стул и сказала: — Дашенька, помоги ему. Скажи, что мы не будем его обижать, что мы будем жить вместе. Что его теперь зовут Вениамин. Его больше никогда не выбросят как ненужную вещь. Дашка послушала, потом ткнулась носом в руку хозяйки, вытерпела поглаживания и cпрыгнула со стола. — Врединка ты моя, – улыбаясь, сказала Кира. – Никак не хочешь на руки. Ну как захочешь, придёшь. Кот продолжал тихо сидеть в переноске. До ночи он так и не вышел. Кира пыталась с ним поговорить. Но кот на неё не смотрел. Она вздохнула, снова покормила свою стаю и оставила корм для Вениамина, на случай, если он выйдет ночью. Кот сидел в переноске, пока все не улеглись спать. Он никак не мог заставить себя выйти. Нет, страшно ему не было, но переноска пахла его прежней хозяйкой. Слабо, очень слабо уже, но этот запах напоминал ему о прежней жизни. Он заснул и во сне видел, как она гладила его, кормила, с трудом нагибаясь, брала и споласкивала его лоток. Потом он проснулся. Природа напомнила ему, что он жив. Кот вспомнил – ему повезло и он не в том страшном месте, куда его принесли, чтобы yбить. Он осторожно высунул голову и наткнулся на взгляд молоденькой кошечки, которая одна не спала и караулила его. Кошечка, которую хозяйка звала Дашей, потянулась к нему. Он отшатнулся. Но выйти хотелось всё сильнее и он, наконец, решился. Даша снова потянулась к нему, обнюхала, потом повернулась и пошла куда-то, приглашая за собой. Кот вздохнул и последовал за ней. Даша привела его к лотку, и он поспешно им воспользовался. Наполнитель был не такой, как у него дома. Ах, ты ж – у него дома. Да нет того дома уже! Кот снова вспомнил прежнюю хозяйку. Но Даша не дала ему грустить, она повела его в кухню и подтолкнула лапой кормушку. Корм тоже был не такой. Но кот уже давно был голоден. Его дома – там, в стaром доме, – после cмeрти хозяйки почти не кормили. И он начал хрустеть. Тоже ничего. Можно сказать – вкусно. Непривычно – но вкусно! Кот утолил первый гoлод, попил воды, до него дошло, что пить он тоже хочет, потом вернулся и захрустел снова. Кира не спала. Она тихонько лежала и смотрела в тусклом свете, который давали фонари с улицы, как новенький всё-таки решился выйти. «Даша – умница, врединка, но умница», – подумала Кира, слушая, как кот хрустит кормом. Потом она услышала, как кот и Даша возвращаются. Кот, которого она назвала Вениамин, подошёл к переноске. Подумал. Кира, затаив дыхание, следила за ним. Вениамин не стал заходить в переноску. Вместо этого он запрыгнул в то кресло, где устроилась Даша. Вздохнул. Свернулся клубочком. Кошка устроилась рядом с ним. Кира облегчённо вдохнула. Привыкнет. Не за день, не за два, но привыкнет. Ко всему. К новым друзьям. К новому дому и имени. К ней, Кире. И её хвостики ему помогут. Утром Кира проснулась и увидела, что в кресле, где спал Вениамин, лежит любимая Дашина игрушка. Маленький мягкий медвежонок. Самой Даши, там, правда не было, она ночью перебралась спать к Марку, не желая обижать его. Прошло несколько месяцев. — Какой ты Вениамин! – бурчала Кира с зaкрытыми глазами, – ты просто Веник! Хулиганский пушистый веник. Дай мне ещё поспаааать, ну даааай, выходной же! Кыш, пернатый! Но Вениамин понимал, что она не сердится. Он давно привык ко всему новому. К имени, корму котам и кошкам. Давно перестал быть новеньким. Полюбил спать рядом с Кирой. И к тому, что утром дают вкусняшки. И поэтому совершенно не желал понимать – какой – такой – выходной. И он старательно топтался по Кире намекая – есть давай! Кире пришлось вставать. Она кормила хвостиков, не забывая оберегать Марка и его лечебный Хиллс. И думала. Было пять кошек и пять котов. Теперь на одного кота больше. Пять кошек и шесть котов. Равновесие нарушено! Восстановить его что ли… Автор: Валерия Шамсутдинова ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Деревня, где родилась Татьяна, носила ничем не примечательное название Загорки. Как водится в таких деревеньках, народ здесь был простой, можно сказать, существовал своим хозяйством. Работали люди в колхозе, а в свободное от работы время, которого было не так уж и много, крестьянствовали - держали скотину да огороды сажали. Татьяна тоже с малолетства помогала матери и на ферме, и по хозяйству. Всякое бывало: и в ледяной воде мёрзнуть приходилось, когда зимой бельё полоскала в проруби, и свежую траву на загривке таскать огромными тюками, не считаясь с возрастом, и дрова колоть, и глину месить... Жили они несколько обособленно: Тамара была необщительной, время на пустые разговоры у единственного деревенского магазина тратить не любила. Местные кумушки величали её за глаза соломенной вдовой, потому как отец Татьяны уехал на северá за длинным рублём вскоре после рождения дочери да так и сгинул где-то в далёких краях. Нет, он не погиб, не умер, просто обзавёлся другой семьёй, о чём однажды оповестил супружницу в письме. Тамара после того только больше замкнулась. А глядя на мать, и Танюшка не особо стремилась к общению со сверстницами. И - тем более - со сверстниками. Так и жила эта небольшая семья, как говорится, и при́ людях, и на усторóнье. Но молодость взяла своё. И Таня, едва исполнилось ей 17 годков, влюбилась. Николай Коренев жил неподалёку, уже отслужил в армии, вернулся в родные Загорки и устроился в колхоз механизатором. Справедливости ради надо сказать, что по нему сохла чуть ли не половина местных девчат: уж больно хорош собой был парень. Да и работящий, серьёзный - чем не жених? - Ох, Танька, - вздыхала иной раз Тамара, видя, какими взглядами провожает дочь соседа. - На него не ты одна заглядываешься, вон каких девок Кольке в невесты-то прочат. А Серафиме Кореневой в снохи абы кого не надо, она уж на председателеву дочку глаз положила. Забыла бы ты про него, доченька. И другие парни есть, может, и сладилось бы каким с другим-то. А так только себя изведёшь... Но сердечко Татьяны, прежде не знавшее подобных чувств, только сильнее билось, если где-то поблизости появлялся Николай. Сам же Коренев особо ни на кого не заглядывался: работал, ещё и учиться заочно поступил в техникум. Разве что на танцы в клуб ходил, как и другие деревенские парни. Татьяна тоже, как окончила десятилетку, поступила в медицинское училище. Домой ездила нечасто - лишних денег у них с матерью не было. В январе 1976 года первокурсница отдыхала на каникулах. Не заметила, как промелькнули две недели. Перед отъездом на учёбу решила сходить в клуб. Вся деревня там собралась: ещё бы, такое событие - строители БАМа на встречу с колхозниками приехали! Буквально месяц назад по Байкало-Амурской магистрали прошёл первый поезд, вся страна ликовала и чествовала молодых героев труда! После встречи с бамовцами молодёжь осталась на танцы. Татьяна же оделась, чтобы идти домой. И буквально у самого выхода её окликнул... Николай: - Таня, уходишь? Подожди, вместе пойдём. Татьяна вспыхнула, но остановилась. Николай накинул пальто, и они вместе вышли из клуба. Лёгкий морозец охладил пылающее лицо девушки. Она не знала, что сказать, боялась выдать свои чувства неосторожной фразой. Первым разговор начал Николай: - Ты тоже завтра уезжаешь? - Да, - ответила Таня, и, чуть помедлив, спросила: - А... ты? - У меня сессия начинается в понедельник, уже собрался. Председатель машину даёт, чтобы до станции доехать. Хочешь, вместе поедем? Таня кивнула: - Да, давай... Тамара, глянув на вернувшуюся из клуба дочку, вздохнула: видно, случилось что - уж слишком раскрасневшейся и какой-то взбудораженной была Татьяна. А когда та сообщила, что поедет на станцию не с колхозным молоковозом, а на председательском УАЗике вместе с Кореневым, мать только рукой махнула: разве слушают нынешние дети родителей? Говори-не говори, всё равно по-своему сделают. Так и началась дружба Татьяны и Николая. Оказалось, молодой человек тоже давно заприметил девушку, которая отличалась от подруг скромностью и серьёзностью. Весь месяц, пока Николай был на сессии, они встречались, ходили в кино, гуляли по заснеженным улицам областного центра. А перед возвращением домой Коля сделал Татьяне предложение... Свадьбу сыграли летом. Серафима, конечно, особо выбору сына не обрадовалась, но смирилась и препятствовать женитьбе не стала. Тамара тоже постаралась скрыть свою тревогу за дочь... От колхоза молодым выделили квартиру, и потекла их семейная жизнь. Татьяна просто светилась от счастья! Она по-прежнему училась, только теперь мчалась в родную деревню при любом удобном случае. А когда Николай приезжал на очередную сессию в город, они снимали комнату у какой-нибудь бабули и проводили время вместе. Так прошёл год, второй, вот уж и третий год на исходе... Таня окончила училище и вернулась на малую родину - в деревне как раз построили свою больницу, где она работала акушеркой. Николай тоже получил диплом, "дорос" до механика колхозного гаража. Казалось бы, живи да радуйся... Да только неспокойно было на душе у молодой женщины. Понимала она, что пора бы уже наступить беременности. Татьяна прислушивалась к себе, надеясь почувствовать признаки приближающегося материнства. Но - увы, обрадовать Николая, что скоро их семья пополнится, Таня не могла. Ей казалось, что муж всё чаще вопрошающе смотрит на неё, и от этого в сердце проникал холодный страх. Собравшись с духом, Татьяна отправилась в город - в роддом, где проходила практику. Завотделением внимательно осмотрела женщину, назначила анализы. И после этого у них состоялся непростой разговор. - Не буду ходить вокруг да около, Татьяна, ты сама акушерка, всё прекрасно понимаешь. Детей у тебя быть не может. Это факт. Нужно смириться. И, возможно, усыновить ребёнка. У нас бывают отказники, нечасто, но такое случается, - произнесла женщина, участливо взяв Таню за руку. - Подумайте с мужем, для вас это выход. Домой Татьяна возвращалась, словно в бреду. Николай ждал её, а когда увидел, понял всё без слов. - Танюш, эта врачиха может ведь и ошибаться, давай не будем думать о плохом, - попытался он утешить супругу. - Хочешь, в Москву поедем? Там вон какие светила работают!.. Но в словах мужа Тане слышалось... сомнение. Она покачала головой: - Нет, Коля. Это не ошибка. Я не смогу родить тебе ребёнка. И пойму, если... если... ты захочешь развестись. От этих слов всё внутри женщины похолодело. Она ждала ответа, но Николай молчал. И его молчание не оставляло Татьяне надежды..

Её звали Марфа — бабка-знахарка. Никто точно не помнил, сколько ей лет. Старики говорили, что Марфа появилась ещё тогда, когда лес был моложе, а дороги в деревню ещё не были проложены. Она жила в самой глубине деревни, в старой избе с крышей, покрытой мхом, а окна, затянутые рваным тюлем, мерцали странным светом по ночам. Сама Марфа была необычного вида. Лицо её было морщинистым, словно высохший лист, но глаза — ярко-голубые и живые, как весенний ручей. Волосы белые, с серебристым отблеском, заплетены в тугую косу, которая свисала до пояса. Она всегда носила длинное платье, подпоясанное старым ремнём, на котором висели амулеты из кости и маленькие мешочки с травами. К бабке Марфе приезжали со всех концов страны. Одни — за исцелением от болезней, другие — за советом, третьи — за защитой от недобрых духов. Говорили, что она умеет разговаривать с природой: шептать травам, вызывать дождь, слышать, как растут корни деревьев. Однажды к Марфе пришёл странный гость. Это был высокий мужчина с длинным пальто, покрытым пылью дорог. Он не хотел рассказывать, откуда идёт и зачем пришёл, но глаза его выдавали боль. Бабка встретила его у порога. — Проходи, сынок, — сказала Марфа. — Ветер принес тебя сюда не просто так. Мужчина осторожно переступил через порог и оказался в избе, где пахло сушёными травами и дымом. На полках стояли банки с неизвестными настойками, а на стенах — старые иконы и узоры, вырезанные по дереву. — Я слышал, вы можете… помочь, — сказал он тихо. — Вижу я не только твоё тело, но и душу твою, — ответила Марфа, не поднимая глаз от трав, которые она измельчала. — Сядь на скамью. Он сел, и бабка начала колдовать: брала травы, смешивала их с водой из родника, шептала слова, которые звучали как шёпот леса. Время в избе казалось остановившимся. — Скажи мне, что тревожит тебя, — попросила она. Мужчина молчал. Наконец он тихо произнёс: — Я… боюсь, что теряю память. Марфа кивнула. Она знала: это не простая болезнь, а след чего-то древнего, возможно, проклятья. Она достала из ящика маленький медный сосуд и начала готовить зелье. — Пей это на рассвете, — сказала она, протягивая сосуд. — И помни: память — это не только то, что хранится в голове. Иногда она спрятана в сердце. На следующее утро деревня Чистые Леса проснулась под лёгкий туман. Он стелился по тропинкам, скрывая дома и кустарники, словно природа сама пыталась оградить деревню от посторонних глаз. Мужчина, который пришёл к Марфе, уже сидел на скамье у крыльца, держа в руках медный сосуд с настоем. Он осторожно выпил его, ощущая странное тепло, которое растекалось по телу. — Теперь подожди, — сказала Марфа, — пока воспоминания вернутся сами. Их нельзя торопить. В тот же день к избе старой знахарки прибыли новые посетители. Сначала это была женщина с ребёнком на руках. Малыш хныкал, а глаза его были красными от слёз. — Он всё время болеет, — сказала мать. — Врачи разводят руками… Марфа посмотрела на ребёнка и сразу заметила, что болезнь не обычная. Она осмотрела малыша, шепнула несколько слов и достала из сундука маленький пакетик с травами. — Завари это на молоке, давай малышу три раза в день, — сказала она. — И не бойся. Тело его сильное, но нужно укрепить душу. Женщина благодарно кивнула, не смея спрашивать о подробностях. В глубине души она понимала: бабка Марфа не просто лечит тело — она разговаривает с самой судьбой. Вечером в деревню пришёл старик с кривой спиной. Он был почти слеп, и каждый его шаг сопровождался тихим скрипом посоха. — Бабка, слышал я, ты можешь видеть то, что скрыто от других, — сказал он. — Я потерял сына в лесу много лет назад. Говорят, он умер, но я чувствую, что это не так… Марфа внимательно посмотрела на старика. Она закрыла глаза и прислушалась к звукам леса. Шум деревьев, скрип веток, шорох зверей — всё это стало для неё языком, на котором природа шептала свои тайны. — В лесу есть тропинка, — сказала она наконец. — Идти по ней надо на рассвете, когда туман ещё не рассеялся. Ты найдёшь то, что ищешь, но будь готов к тому, что правда может быть иной, чем ты ожидаешь. Старик кивнул, его глаза наполнились надеждой. Он знал, что идти будет нелегко, но доверие к бабке Марфе было сильнее страха. Дни шли, и поток людей к бабке не уменьшался. Одни приезжали с болезнями, другие с загадками судьбы, третьи — с просьбами о помощи в любви или семейных конфликтах. Она принимала всех, не жалуясь на усталость. Вечерами она сидела у окна, смотрела на лес и шептала свои травяные заклинания, будто переплетая свои слова с дыханием природы. Марфа знала всё о деревне и её жителях. Она знала, кто в ссоре, кто в тайне переживает горе, кто готовится к большому счастью. Но главное — она знала, что каждому нужно дать не просто лекарство, а надежду. В один из вечеров к ней пришёл странный юноша. Он был худой, с глазами цвета лесного мха, и держал в руках старую карту. — Я ищу место, где спрятан родовой клад моего рода, — сказал он тихо. — Моя семья теряла его поколениями, и никто не может найти… Марфа посмотрела на карту, а потом на юношу. — Золото может обмануть, сынок, — сказала она. — Иногда то, что ищем, вовсе не материальное. Но если ты готов идти по тропе сердца, а не алчности, я покажу тебе путь. Она взяла его за руку, повела в лес и начала рассказывать о каждом дереве, каждом камне, которые хранят память предков. Юноша слушал, ощущая, как его душа открывается к чему-то большему, чем просто клад. Он понял, что бабка Марфа не просто знахарка — она проводник между миром людей и миром духов леса. С каждым днём к избе Марфы приходило всё больше людей. Её репутация росла, и слухи о знахарке из Чистых Лесов распространялись даже за пределами округа. Одним вечером, когда солнце уже садилось за лесом, дверь её избы скрипнула, и в дом вошла старуха в длинном чёрном плаще. Её лицо было скрыто под капюшоном, а руки дрожали от холода и времени. — Марфа… — сказала она слабым голосом. — Мне нужна твоя помощь. Бабка подняла глаза. Старуха была незнакомой, но в её присутствии чувствовалась некая странная сила. — Сядь, — сказала Марфа. — Что тревожит тебя, что привело через лес и туман? — Мой сын… он пропал. Но не просто так… — старуха вздохнула и опустила глаза. — Его похитили тени. Марфа нахмурилась. Она слышала о тенях — древней силе, которая жила в лесу ещё до появления деревни. Тени не были злом в привычном смысле, но они забирали людей, терзаемых своими страхами и тайнами. — Мы должны идти ночью, когда луна высоко, — сказала она. — Тени выходят тогда, и только тогда можно говорить с ними. Старуха кивнула, и они вместе вышли из избы. Лес встречал их тишиной, полной ожидания. Деревья шептали, а земля под ногами казалась мягкой и живой. Марфа шла вперёд уверенно, держа в руках светящийся мешочек с травами и кристаллом, который, как говорила она, мог привлечь духа леса к разговору. В глубине леса они нашли старый родник. Марфа встала на колени и начала шептать заклинания, травы смешались с водой, и на поверхности родника появилось мерцающее свечение. — Смотри внимательно, — сказала она старухе. — Иногда ответы приходят в образах. В воде показались тёмные силуэты. Один из них был человеческим — это был сын старухи, окружённый мягким, но плотным мраком. — Тени не причиняют вреда тем, кто чист сердцем, — сказала Марфа. — Они лишь тестируют смелость и правду. Если мы хотим вернуть его, мы должны пройти через их испытания. Марфа взяла старуху за руку, и они шагнули в мерцающий круг, который образовался над родником. Мрак окутал их, и они почувствовали, как лес вокруг оживает: шорохи превращались в голоса, листья светились слабым светом, а сами тени начинали двигаться, создавая сложные узоры. — Не бойся, — шептала Марфа. — Тени питаются страхом. Не дай им силы. Старуха сосредоточилась, вспомнив все свои силы, любовь к сыну и свою веру. Тени постепенно стали смягчаться, их силу заменило тепло, и вскоре перед ними стоял мальчик, живой и здоровый. — Мама! — закричал он и бросился ей в объятия. Марфа наблюдала за этим с тихой улыбкой. Её глаза снова блеснули — как озёра в солнечный день. На следующее утро деревня Чистые Леса проснулась в необычном мире: казалось, лес стал ещё глубже, ещё загадочнее, а люди, побывавшие у Марфы, возвращались домой с новыми силами и надеждой. Марфа же сидела у окна своей избы, снова измельчая травы, и улыбалась. Она знала: пока есть люди, нуждающиеся в помощи, лес будет хранить её, а она будет хранить лес. К бабке Марфе продолжали приезжать люди со всех концов — и не только за лечением. Кто-то приходил за советом, кто-то за утешением, а кто-то — чтобы услышать шёпот древних деревьев и прикоснуться к тайнам, которые она бережно охраняла. И каждый раз, когда кто-то уходил, бабка Марфа повторяла про себя: — Нет болезни, нет боли, нет страха, которые нельзя исцелить. Главное — видеть сердце человека. Однажды к избе Марфы пришёл молодой охотник. Его одежда была покрыта следами долгого пути по лесу, а лицо выражало одновременно усталость и тревогу.