Личная История

Отец-турист, стремясь сделать эффектный снимок, поставил своего маленького ребенка на вытянутые руки над пропастью, глубина которой составляла восемьдесят метров. Служба безопасности установила личность мужчины. В отношении него был наложен административный штраф, а также введено ограничение на посещение всех национальных парков на территории государства.

В 14 лет мальчишка записался в детскую кинологическую секцию при клубе собаководства. Светлана одобрила решение сына, но в душе боялась, что Лешка пойдет по стопам отца и свяжет свою жизнь с опасной профессией. В 16 лет Лешка принес домой щенка немецкой овчарки и долго не мог подобрать ему кличку. Как-то он вернулся из школы домой и услышал, как мама говорит щенку: - Ох, лихо ж ты мое, опять чего-то набедокурил, разбойник. Мальчишка улыбнулся. В детстве, когда он куда-нибудь залезал или приходил с улицы грязным поросенком, мама, вздыхая, произносила те же самые слова. Лешка зашел в комнату и, смеясь, сказал: - Вот и кличка появилась. Будет он у нас Лихом. За два года Лихо вырос в красивого, мощного и дисциплинированного служебного пса. Лешка гордился и своей работой, и талантами собаки. Подошло время идти в армию, и Лешка написал в военкомате просьбу идти служить вместе с собакой. В тайне от мамы он готовил Лихо к такой службе, и надеялся успешно пройти экзамен уже в армии. Их отправили в учебный центр, где три месяца Лешка и Лихо доказывали, что готовы к службе. После учебки их направили на границу с Таджикистаном. Парочку встретили на заставе душевно, и сразу же за ними закрепилось словосочетание «Лихо и Беда». Так и говорили, когда солдат и собака выходили в патруль: «Лихо и Беда пошли на дело!». Служба шла своим чередом, пока однажды, на одном из очередных ночных патрулирований, не случился трагический инцидент. Встреча с нарушителями закончилась перестрелкой, в которой один из бойцов был ранен, второй убит, а Лешка пропал. Лихо тоже был ранен. Поднятая по тревоге застава прочесала весь участок, но парня не нашли. Целый месяц командование обеих стран вело поиск солдата, но положительного результата не было. С тяжелой вестью в дом к Светлане пришел офицер из военкомата, он же привел с собой Лихо. Пес оправился от ранения, но заметно прихрамывал на переднюю лапу. Слушая рассказ офицера, женщина тихонько плакала и поглаживала Лихо по голове, а тот жался к ее ногам, положив голову ей на колени. Военный что-то говорил о надежде, чуде и продолжении поисков, но Светлана не слушала его. Она посмотрела в глаза собаки и сказала: – Ох, лихо ж вы мое. С этого дня в парке прохожие каждое утро и вечер видели интересную пару. Женщина средних лет медленно шла по дорожкам, ведя на поводке прихрамывающую немецкую овчарку. Было в них столько спокойствия, благородства и какого-то внутреннего достоинства, что многие оборачивались вслед. Каким-то подсознательным чувством люди ощущали, что этих двоих объединяет не связка «хозяин-собака», а что-то большее. Женщина отдавала команды тихим голосом и много разговаривала с псом. Пес же не суетился, внимательно слушал хозяйку и никогда не гавкал. – Лихо, сегодня пирожков напечем с грибами и капустой. Тесто как раз подойдет. Завтра выходной, сходим на речку, поплаваешь. Прошел год. К Светлане вновь пришли из военкомата. Принесли какие-то продукты, корм для собаки. Объяснили, что если через год никаких известий о сыне не будет, его можно будет признать умершим. Женщина спокойно выслушала офицера, поблагодарила за внимание, и, странно улыбаясь, закрыла за ним дверь. – Ты его не слушай, Лихо. Лешка жив, я чувствую. Однажды в квартиру позвонил незнакомый молодой человек. Светлана растерялась, но Лихо не зарычал, а почему-то завилял хвостом. – Здравствуйте, Светлана Андреевна. Я Никита Павлов, служил вместе с Бедой, ой, с вашим сыном, – видя замешательство женщины, быстро проговорил парень, – привет, Лихо, узнал, чертяка, – улыбаясь, добавил он, глядя на пса. Они проговорили до позднего вечера. Никита рассказывал о службе, Светлана поила его чаем с печеньем, показывала Лешкины детские фото, вспоминала смешные случаи. Неожиданно Никита замолчал, с лица его сошла улыбка, он как будто собирался с духом: – Светлана Андреевна, вы только не примите меня за сумасшедшего, – тихо, практически шепотом, проговорил парень. Женщину насторожили его слова: – Что такое, Никитушка? – Лешка просил передать вам, что обязательно вернется домой. Мать ойкнула, прикрыла рот рукой, по щекам полились слезы. Встрепенулся Лихо - пес поднялся с лежанки и подошел к Никите, ткнулся носом в колено и гавкнул. – Вы только не волнуйтесь. Нет, я не видел Беду, и не знаю, где он, но… Лешка приснился мне две недели назад и просил передать вам его слова. Она плакала, не стесняясь гостя, Лихо лизал ей руку. Никита сидел, не двигаясь, боясь вмешаться. Он понимал, что сон не может быть гарантией чуда, но и не приехать к матери друга не мог, и просьбу его выполнить обязан был. Прошел еще один долгий год. И снова по парку гуляла странная парочка. Женщина и собака, прогуливаясь по аллеям, о чем-то говорили и не замечали никого вокруг. Стояла золотая осень. Солнце пробивалось сквозь поредевшую листву яркими сполохами и освещало лица прохожих, заставляя щуриться. Они дошли до конца аллеи и повернули обратно. А с другого конца аллеи к ним приближался высокий мужской силуэт. Окутанный солнечной дымкой, он шел, прихрамывая, и шаги его все замедлялись. Лихо насторожился, остановился и, тоненько заскулив, дернулся вперед. Светлана спустила петлю поводка с руки, и пес, почувствовав свободу, забыв о хромоте, понесся к тому, кого так долго ждал. Она стояла, безвольно опустив руки, и плакала. А там, вдалеке, стояли, обнявшись, ее Лихо и Беда. Автор ГАЛИНА ВОЛКОВА ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Она уже подробненько создала план их грядущей семейной жизни: сколько комнат будет в их будущей квартире, сколько детишек она купит в магазине, с кем они будут дружить… А! Не забыть бы сразу после свадьбы встать в очередь на мягкую тройку и на машину, а то до смерти не дождешься ни тройки, ни машины – вон, мама с папой все нервы себе уже перепортили! Верино будущее счастье разрушила Галька Горячова. В конце мая, она, стерва, уселась на плечо Саши Громова и звонила в колокольчик с алым бантом. Она, а не Вера! Дома родители не могли утешить несчастного ребенка. Впрочем, трагедия быстро рассосалась – за маем последовал июнь, каникулы на море, где Вера тоже немножечко влюбилась в мальчика Гену, отдыхавшего в санатории с папой и с мамой. Роман был так себе – ничего особенного. Гена был младше Верочки на целый год. А это – огромная разница. Потому, Верочка позволяла себя немножечко любить и даже приняла от тощего и бледного Геннадия в дар пару ракушек. Ничего более. Зато в деревне у бабушки Вера влюбилась в мальчика Гришу. Тому было (страшно подумать) четырнадцать лет. И он не обращал на Веру никакого внимания, хотя та каждый день с утра торчала на лавке у Гришиного дома и читала «Крестьянку». Гриша пару раз потрепал Верочку за косички и назвал «умницей». А потом уехал. Вера, пострадав пару дней, переключилась на игры с подружками и превесело провела оставшиеся месяцы лета, недоумевая, как же ее так угораздило влюбиться не в того человека? А виноват во всем Юра Шатунов! Уж больно пронзительно звучала песня «Пусть в твои окна смотрит беспечно розовый ве-е-е-чер!» Располагала к чувствам-с! Верочка росла, любови чередовались одна за другой. Был такой момент, когда Верочка любила не кого-нибудь, а самого Майкла Джексона. О! Эта лунная походка и белые носки! Вера воображала, как Джексон влюбится в нее и увезет в Америку. А там у него, между прочим, собственный диснейленд! Впрочем, к тому времени, когда Майкл в нее втюрится, она успеет подрасти. Зачем ей детские игры? Хотя… От куклы Барби, которую показывали в программе «До шестнадцати», не откажется никто. Даже взрослая женщина. В седьмом классе Вера краснела, соприкасаясь рукавами с Дениской Денисовым. Он очень вытянулся за последний год и был чемпионом школы по баскетболу. И еще у него откуда-то прорезался настоящий баритон. Дениска не замечал Вериной любви и вел себя по-скотски: дразнил Верочку косоглазой и оттягивал ей «сливку». Нос после «сливки» был лиловый. Этого Вера стерпеть не могла и мысленно Дениску бросила. Выкинула из сердца навсегда. А потом Вере стукнуло шестнадцать. И тут мама Веры обнаружила, какой тайфун вырастила. Вера влюбилась сразу, как только переступила порог общежития кулинарного техникума. И опять – в юношу, гораздо старше ее самой. Голубоглазый блондин Сережа Иванов, несмотря на простецкое имя, был чрезвычайно амбициозен и горд. Он метил в ресторанные шефы. Симпатичную Верочку он в своих планах на дальнейшую жизнь не видел. И правильно делал. Таких Верочек у него уже было… И будет – вагон. Да еще и возраст. В тюрьму Иванов не хотел. Иванов хотел в Москву. Поэтому он честно признался девушке: - Я не собираюсь заводить серьезных отношений. Ты слишком молода и наивна. Так что, Верка, извини – подрасти хотя бы! А Вера, не будь дурой, уже «придумала» их будущую семейную жизнь. И платье, и фату себе придумала. И детей. Пронесло Серегу, слава богу. От такой Веры всего можно ожидать. Шестнадцать лет, уф! Верочка остепенилась и занялась учебой. Учиться было интересно. Мама правильно посоветовала – настали такие годы, что – ой! А при кухне повар всегда сыт. Мама не прогадала. Дело двигалось к производственной практике, и ничто не предвещало беды. Но… Вера в очередной раз беспросветно влюбилась. Объектом теперешней Вериной любви стал какой-то призывник. Звали его Максимом. И в этого, тра-та-та, Максима (Перепелица, ешкин – выразился папа Веры) она и втрескалась. Максим, зная, что через пару месяцев ему надо будет «сшибать сапогом с травы прозрачную росу», затеял нехилый штурм Верочкиной крепости. Ему не хотелось идти в армию просто так, не познавши вкус девичьей любви. И не просто поцелуев, а полного набора. И Максим был напорист и нагл. Вера, Вера… Повелась на уговоры и честь свою сдала. Максимка встречался с ней упоенно. Вера обещала ждать, и все такое. Максим обещал писать, и все такое. Вера нарисовала себе светлое семейное будущее. Борщи и щи к обеду. Работящего мужа, печку, лавку и свечку. Про детишек, правда, пока не думала. Надо обустроить жилье сначала. Еще решить, где проживать с супругом. Родители Максима пока ничего не знали о Верочкиных мечтах, а если бы узнали, то не обрадовались бы. У них на сына были совсем другие планы, и какая-то поварешка в их перспективы не вписывалась совсем.

— Ваня! А я уж тебя потеряла! Слышу гвалт стоит, проводница опасается подойти. Думаю, как ты там? Такие ведь и обидят за нечего делать! — произнесла дама. — Ой, Верунчик! Да я бы их! Ты чего вышла-то, Верочка? Ты же дама! — мужчина робко улыбнулся и прошмыгнул в купе. Дама окинула взглядом меня и еще парочку скучающих. Угрозы себе и второй половине не увидела. И скрылась тоже. А позже мы встретились в вагоне-ресторане. Мест не было, и я пристроилась к ней за столик. Мужа не наблюдалась. Расправившись с мясом и картошкой, дама зычно сказала: — Меня Вера Андреевна зовут. Можно просто Вера. — Вы одна? Муж позже подойдет? — Отдыхает он. Не придет. Я ему горло шарфиком обмотала, морса брусничного дала. Представляешь, ехать, а Ванечка зaболеть придумал! Эх, какой. Выскочил ковер хлопать в одном свитере. Вот недоглядела! — последовал ответ. — Наверное, вы его очень любите. Вон, думали, что xyлиганы, встречать вышли. Это ж вы его защищали, а не он вас. И сейчас с такой нежностью говорите! — мечтательно предположила я. — Да Ванечка мне в наследство достался. Не мой он муж. Хоть и живем вместе. Горюет пока. Жена-то его первая недавно ушла в мир иной. Святая женщина. Добрая какая! — вздохнула Вера. — Как это? В наследство? — охнула я. И Вера рассказала. Ванечка этот раньше жил с Лидией. Они еще со школы дружили, вместе в институте учились. Поженились. Он изобретательный очень — хоть что мог придумать. Талантливый. Заказы от фирм поступали, жили материально хорошо. Только вот в обычной жизни Ванечек был не приспособленным. В магазине мог сдачу забыть, дорогу переходил не там, где надо, не знал, что где кyпить и как вообще, вертеться-то. Очень наивный. Мог совершенно постороннему человеку денег дать. — Не от мира сего твой мужик. Будто по ошибке его на Землю закинули. Одно непонятно — мы ничего заработать не можем, бьемся как рыбы об лед, а этот до того башковитый, что деньги сами текут! — удивлялись их друзья. Лидия на жизнь не жаловалась. Ее энергии и практичности хватало на двоих. Она сама одевала мужа на работу, смотрела, взял ли он перчатки, завязал ли шарфик. Потом машину кyпила, отвозить стала. А то Ванечек однажды в такси не тот адрес назвал, задумался. Они удивительным образом дополняли друг друга. Только когда однажды она угодила в бoльницу на неделю, то придя домой, ахнула. Муж все это время грыз сухую лапшу, пил воду. Даже чайник не грел. И все, что она оставила в заморозке, так и лежало. — Без тебя не хочется. И аппетита нет! — улыбнулся Ванечек. Сын уродился весь в него. Андрюша. Такой же сверхумный, но очень скромный и рассеянный. Правда, интеллектуальные способности Андрюши ценились. А вот жену он себе нашел под стать — тихую девушку Олю из деревни. За главного в семействе, несомненно, Лидия была. И она уже приготовилась и дальше тянуть всех, тем более, внук Лешенька родился. Но… вдруг зaбoлела. И слегла. Дом осиротел. Ванечка в панике не знал, что делать. Нет, он обратился к лучшим докторам. И был готов заплатить любые деньги. Только не лeчилoсь это. И у Лидии ceрдце крoвью oбливалось. Не за себя. Она мужественно все терпела. Но не смогут же без нее муж и сын! Прoпaдут! Это же, как орхидею осенью в Cибири высадить! Надеясь, что приживется и даже цвести будет! И молилась Лидия не о себе. А о том, чтобы Бог помог, помог спасти мужа, сына и внука. И вот тут-то появилась Вера. Она работала сиделкой и приходилась дальней родственницей доктору, который Лидию вел. Когда Вера первый раз вошла в дом, ее встретил почти хрупкий мужчина, похожий на культурного виконта, говоривший так тихо, что она еле расслышала. Везде царило запустение и уныние. Горы грязного белья, немытая посуда (хотя машинка имелась посудомоечная) и полное ощущение беды в спертом воздухе. На кровати в комнате – бoльная, слабая, очень худенькая большеглазая женщина. Улыбнулась Вере. Та вздохнула и засучила рукава. К вечеру квартиру было не узнать. Все сияло чистотой и свежим воздухом. Из кухни доносился восхитительный аромат котлет, пирожков и жареной курицы. Чистенькая Лидия уснула на свежей постели. Ванечка ее, который хотел ужом выскользнуть за дверь по делам в одной ветровке (он никогда не думал толком, что надевает), был остановлен зычным басом: — Стоять! Вы чего это, милый человек в такой холод в летней одежде направились? Не хватало еще, чтобы слегли. Жене нужны вы сейчас здоровым, непорядок! Так, вот эту курточку одевайте. И шарфом давайте обмотаю. И ушки шапкой прикройте. Все, вперед и с песней! — отрапортовала Вера. А у Лидии в комнате слезы на глазах выступили. Дым коромыслом стоял, а сейчас порядок. Громко разговаривает, ходит как слон в посудной лавке эта Вера. Но в руках все кипит и главное — человек хороший! — Спасибо, Господи. Под присмотром теперь они, — прошептала она. И решилась, когда совсем худо стало, на разговор с Верой. Вначале издалека начала. Мол, где живет, как дела. Вера жила с мамой и семьей сестры. В «двушке». Тесновато, конечно. Старалась больше на работе бывать. Потому что дома бoльно народу много, без нее там весело. Она бы и ушла, да пока средств кyпить не было, снимать тоже дорого. Лет озвучила без прикрас — 45. Замужем не была. Романы были, но не до марша Мендельсона. Она и не унывала. Ничего, одна проживет. Первая, что ли такая? И Лидия выдала: — Вера, ты заботься о нем, когда меня не станет. Оставляю тебе своего мужа по завещанию! Образно говоря. Завещаю, в общем. Он так легко простужается, всем доверяет! Вера дар речи потеряла. А когда набрала воздуха, чтобы отказаться, Лидия начала рассказывать. Вера хмурилась. Слушала. — Не откажи! Хотя бы просто пригляди за ним первое время! Верочка, на колени бы встала, да не могу! — прошептала Лидия. Вера пообещала. Не стало вскоре Лидии. Вера подумала — да ну это все! Еще скажут, что она из-за квартиры к мужчине пристала. Да и не нравится она ему нисколько. И он ей вроде тоже. Что за человек? Как божья коровка. Только чувствовала себя не очень — все-таки слово дала. И решила навестить. Постучалась. Никто не открывает. Дверь толкнула — не заперто. В дальней комнате, где Лидия располагалась на полу Ванечка сидел. В руках держал халат жены. Зарылся в него и выл. Как собака, брошенная хозяином. Да надрывно так, трясло всего. Вера к нему. Он ее увидел, в руку вцепился, заплакал. — Эх ты, бедный. Права Лида-то была. Совсем тебе плохо. Ничего, сейчас, чайку попьем, ничего, потерпи ты, родненький! — и Вера засуетилась. Жалостливая она оказалась очень. И добрая. Дом ожил. Иван к каждому приходу ждал ее у дверей. Радовался. — Я потом переехать решила. Думаю, чего бросать-то одного? Мои только обрадовались, им места больше. Ребенка, по сути, я большого получила, а не мужика. Но умного! С деньгами проблем вообще нет. Меня заставил от работы отказаться, я же сиделкой в нескольких местах подрабатывала. Злые языки пробовали позлословить, да я их быстро заткнула. Вот люди собак и кошек с улицы подбирают, правильно? А ведь и человек такой может быть! Беспомощный, брошенный. Словно черепаха, которую панцирем кверху перевернули и сказали: «ползи»! Как ему жить-то? Помогу, сколько могу. Хороший он, Ванечек. Ласковый. Нужны мы все-таки друг другу! К сыну его сейчас едем. Попросил помочь с ребенком! А я и рада. Десятерых вынянчу, надо будет! — рассказала мне Вера. Тут дверь в вагон-ресторан отворилась. И, прижимая букет полевых цветов, в длинном шарфе вошел ее Ванечек. — Ты зачем встал! Слабенький же еще! Ох, ну нисколько нельзя одного оставить. Вспотел вон, переодеваться надо! — и Вера вместе с живым наследством направилась к двери. А он ее все шептал: — Верочка! А я тебе у бабушек на станции цветочков кyпил! Нравятся? Вера даже еще сильней зарумянилась. И тоже ему ручку на плечо положила. Из поезда они вышли раньше. Вера несла большущий чемодан, Ванечка ее — небольшую сумку. Она его все за верх куртки держала, поток людей шел. Видимо, чтобы не потерялся. И так они улыбались, как два солнышка, что было понятно — будет она ему все-таки второй женой! Автор: Татьяна Пахоменко ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

В смысле, не пьяный? Мимо спешат другие люди. Вечер, надо скорей домой. Ползущего брезгливо обходят. Отворачиваются. Мне тоже надо домой. Меня ребёнок ждёт. Но вдруг не пьяный... Подхожу и опасливо спрашиваю: "Ты в порядке?" Сама удивляюсь своему хамству: перешла на "ты" без экивоков. - По-мо-ги-те-встать, - говорит парень, прожовывая часть букв. Руки его скрючены. Ноги тоже. Он болен ДЦП. С рождения. Я протягиваю руку, за которую он хватает своей грязной измазанной рукой. От него пахнет...супом. - Ты как тут оказался? - спрашиваю. - Один. На дороге... - Я пошел за хлебом. Мачеха болеет. Упал. Меня велосипедист толкнул. Встать сам не смогу. - отчитался парень. В это время он уже встал, но руку мою держал крепко. - Далеко живешь? - спрашиваю я, прикидывая, что мне делать с ним. - Да нет, вон. - Машет рукой на дом рядом. - Доведи, а то я упаду опять. - Пошли, - соглашаюсь я. От него не пахнет опасностью. Пахнет супом. - Как зовут тебя? - Олег. - С кем живешь, Олег? - С мачехой. Она заболела. Нужен хлеб. - Ты пошел за хлебом, тебя толкнули и ты упал? - восстановила я ход событий. - Да. - А обычно кто покупает хлеб? - Мачеха. Мы идём вдоль многоподъездного дома. Люди вокруг с интересом оборачиваются. Грязный Олег (он полз от магазина, напоминаю) и я - нарядная, с презентации. Мы подходим к нужному подъезду. - Квартира 59. Первый этаж. Ключи - в кармане. - Олег поворачивается ко мне нужным оттопыренным карманом. Мы входим с ним в подъезд, он отпускает мою руку и впивается в спасительные перила. Здесь он уже почти дома. Он привычно, ловко подволакивая ноги, взбирается по лестнице. Я открываю квартиру 59 ключами Олега. Мы входим в прихожую. Пахнет супом. Слабый крик из комнаты: - Олежа, это ты? Где ты был два часа? Хлеб купил? Я кладу ключи на зеркало и выхожу из квартиры. Олег болен ДЦП. Он два часа назад вышел за хлебом в магазин напротив. Нормальному, здоровому человеку сбегать за хлебом - 10 минут. Но Олег болен ДЦП. Что не мешает ему есть хлеб. И он за ним пошел. И его толкнули. Он упал. И два часа полз обратно. Прямо по грязной мокрой дороге. Потому что все вокруг спешили домой. К своим детям, мужьям и жёнам. Со своей буханкой хлеба. И некогда помочь встать тому, кто упал. Не-ког-да. Я потрясена. Не могу пока сформулировать чем. Наверное тем, что всем вокруг нет дела ни до кого. Тем более до Олега. В грязном, скрюченного. Потому что каждый прошедший мимо ползущего человека уцепился за спасительную мысль "Он пьян!", оправдывающую его бездействие. Не потому что мы плохие. Мы просто спешим. У нас важные дела. А у Олега тоже дело - ему надо купить хлеб... Боже мой, что это было? Спустя 20 минут я звоню в квартиру 59 по домофону. Никто не открывает. Я дожидаюсь, пока кто-то выходит из подъезда, вхожу в него и звоню в звонок, над которым накорябано "59" (вряд ли Олег накорябал это сам - у него скрючены руки, ему не дотянуться). Мне никто не открывает. Наверное, Олег моется. А мачеха болеет. Я вешаю на ручку двери пакет. В нём батон и дарницкий. А ещё какие-то печенья, мармелад, чай. Олег с мачехой поедят супа с хлебом, который так и не купил Олег, а потом попьют чая с печеньем. Держись, Олег. И больше не падай.... Автор: Ольга Савельева ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Иcтopия, кoтopую в Тeaтpe нa Тaгaнкe знaли вce, нo мoлчaли: тaйнaя дoчь Выcoцкoгo. В июле 1980 года вся Москва прощалась с Высоцким. Его законные сыновья, Марина Влади в чёрном, коллеги по Таганке. Но в толпе была и другая женщина — красивая, молчаливая, рядом с которой стояла девочка лет семи. Никто из журналистов не обратил на неё внимания. А зря. О трёх браках Высоцкого написаны книги. О его любви к Марине Влади сняты фильмы. Но есть в его биографии страница, которую долгие годы не принято было открывать. Страница о дочери, которую он так и не признал. О женщине, которая вырастила её одна — и не сказала публично ни слова. Татьяна Иваненко пришла в Театр на Таганке в конце 1960-х. Высоцкий заметил её сразу. Коллеги называли её «русской Брижит Бардо» — эффектная блондинка с длинными волосами, умная, сдержанная. Таких женщин в его жизни не было. Режиссёр Георгий Юнгвальд-Хилькевич, снявший «Трёх мушкетёров» и лично знавший Высоцкого, сказал о ней слова, которые потом цитировали многие: «Единственной истинно и глубоко любящей Высоцкого женщиной была, конечно, Таня Иваненко. Для неё ничего, кроме Высоцкого, не существовало в жизни. Он был центром Вселенной. Нет — вся Вселенная. Остальное — ерунда. Это та любовь, о которой мечтает любой мужик» — Режиссёр Георгий Юнгвальд-Хилькевич, интервью журналу «Караван историй» Но у этой любви была особенность, которую нельзя было не заметить: Татьяна умела делать то, что не давалось никому другому. Она умела выводить Высоцкого из запоя. Возвращать к нормальной жизни. Он слушался её так, как не слушался никого — ни врачей, ни друзей, ни жён Их роман длился годами, пока вся страна рукоплескала его браку с Влади. Две жизни — публичная и тайная — существовали параллельно, и Татьяна знала своё место в этой драме с самого начала. Ультиматум, который она отвергла В 1972 году Татьяна Иваненко забеременела. Высоцкий в тот момент был официально женат на Влади — «главной романтической истории советского кино», любви, о которой писали газеты всего мира. И тут — ребёнок от другой. Его реакция была жёсткой. Он потребовал остановить процесс. По воспоминаниям Юнгвальд-Хилькевича, Высоцкий пригрозил: откажешься — больше меня не увидишь. Татьяна отказалась. «Что ж, — ответила она. — Я буду нести этот крест и исчезну из твоей жизни» — Слова Татьяны Иваненко, по воспоминаниям режиссёра Юнгвальд-Хилькевича Она не исчезла из театра. Но между ними всё изменилось. Открытая рана, которую оба научились не трогать. Дочь носит его отчество. Но его фамилии ей не досталось» 26 сентября 1972 года: рождение Анастасии Девочку назвали Анастасией. В свидетельстве о рождении — фамилия матери. От отца — только отчество. И тишина, которая будет длиться десятилетиями. Высоцкий не отказывался помогать финансово. Деньги передавал. Но прийти домой — не приходил. Актёр Иван Бортник вспоминал: незадолго до смерти Высоцкий приезжал к Татьяне, стучал в дверь, просил впустить. Дверь не открылась. Она видела его только со сцены Вот что острее всего в этой истории. По воспоминаниям коллег по театру, маленькая Настя бывала на спектаклях Таганки. Смотрела на отца из зала — в роли, под аплодисменты, за ярким светом рамп. Но домой он не приходил. Когда в июле 1980 года Высоцкого не стало, Насте было семь лет. Слишком мало, чтобы понять до конца. Достаточно, чтобы запомнить навсегда. Мать, которая хранила молчание всю жизнь. Татьяна Иваненко не дала ни единого интервью о Высоцком. Никогда не претендовала на его наследство. Не писала мемуаров. Не выходила на телешоу. Не жаловалась ни до смерти поэта, ни после. Время, когда молчать было единственным выходом В СССР 1970-х быть матерью-одиночкой значило носить клеймо. А если отец ребёнка — кумир миллионов, официально женатый на иностранке, — ситуация становилась и вовсе невозможной. Любой слух мог уничтожить карьеру Татьяны в театре. Настроить армию поклонниц против неё. Поставить под удар репутацию Высоцкого на Западе — единственном месте, где он чувствовал себя свободным. Соседка Анастасии — актриса Наталья Крачковская — описала Татьяну журналистам просто: «Эффектная блондинка. Всегда ухоженная, красивая. Живёт очень замкнуто. Дверь незнакомым не открывает». Это молчаливое достоинство само по себе — характеристика, говорящая больше любого рассказа. Внучка Высоцкого, о которой не знала страна У Анастасии есть дочь — Арина. Она получила образование в московской школе с углублённым французским — как и мать — и, по данным знакомых, окончила медицинский университет. В 2020-х журналисты нашли её страницу в интернете. Выяснилось: девушка не скрывает родство с дедом. Гордится. Три поколения женщин. Одна тайна на всех. И ни одной публичной жалобы — ни от бабушки, ни от матери, ни от внучки. Высоцкий был гением. И, как многие гении, он был очень сложным человеком в частной жизни. Он умел писать о честности — и не всегда был честен. Умел петь о смелости — и однажды не нашёл смелости признать родную дочь. Это не делает его стихи хуже. Это делает его — человеком. Со своей болью, своими ошибками, своим стыдом, о котором он говорил друзьям в приватных разговорах. Из Сети ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Усталая, она и не сразу заметила, что у нее гости. Сын и невестка заносили во двор пакеты с провиантом. – А ... Сынок никак? Лариса! – остановилась, разулыбалась. Редкие гости. Евгений раскрыл объятья ей навстречу. Алевтина – маленькая, щупленькая, но крепко стоящая ещё на ногах, пришлась головой сыну в грудь. Такая деревенская уже жительница в косынке. Но выросла она в городе, городская, в общем-то, женщина была. Детство её прошло в большом семействе, где все и всё переплеталось. Жизнь в узелок была завязана, в крепкий семейный узелок. Жили они в квартире, которую сейчас бы назвали коммуналкой, но тогда... В этой коммуналке жили и бабушка с дедом, и мамина сестра с мужем и детьми, и совсем чужие люди. Жили, как одна большая семья. Бабушка и старшие дети возили её маленькую в музыкальную школу на другой конец города, пока уже сама не начала туда ездить. Потом она поступила в музыкальное училище. А летом ... летом всей семьей они ездили в деревню – в старый родовой дом, стоящий на берегу реки Трясухи. В этот вот дом. Аля любила эти поездки. Долго потом вспоминала благодатную лесную тишину, их купания, ранние подъемы и завтраки бабушкиным киселем с горбушкой белого пушистого хлеба. Вспоминала их ребячьи развлечения и вечерние разговоры взрослых, текущие так неспешно под стрекот саранчи – то время, когда поужинали, спать ещё рано, а телевизора нет. Но есть – семья. Говорили, что когда-то этот дом был частью поместья – людским домиком на два крыльца, да на две горницы. Стоял он на отшибе между рекой и ручьем. Но поместье давно сгорело, а этот домик остался. Было время, когда оказывался он совсем заброшенным. Люди ушли из него, и только ветер, сорвав двери с петлей, гулял внутри, гонял снег по ледяным половицам. Деду эту избушку без окон и дверей, вернее место, посоветовал кто-то из родни – порыбачить тут. Место деду приглянулось, привез и бабушку. Постепенно дом стал их огородом, дачей, местом для всей семьи. Справили и документы на него. Дом загордился желтеющими на крыше заплатками из новенькой дранки, настоящим стеклом в окнах и даже новенькими досками пола и крыльца. Но все равно за зиму успевал загрустить. Опять супился и требовал нового ремонта. Тогда о нем говорили и как о ненужном совсем молодежи балласте. Так и вышло. Ушли старики – затрухлявел и дом. Молодежи он был не нужен. Все получали городские квартиры, все разъехались по необъятным просторам для лучшей жизни. Не нужен он был и Але. Она работала по специальности. Рано развелась– муж нашел другую, а она растворилась в сыне, желая для него лучшей участи и только хорошего. Сына выучила, женила. Вот только жену – сокурсницу Ларису, он привел жить к ним. Поначалу все шло прекрасно. Алевтина уволилась – помогала растить мальчишек, внучат - погодок. И Лариса, и Женя работали. – Мам, ну, как бы без тебя!? – говорила невестка, и было приятно. Годы начались тогда 90-е, с деньгами и зарплатами было туго, и они челночили – ездили даже в Китай. Все у них шло хорошо, совсем нормально – для тех нелёгких лет. Как оказалось, что квартиру дети приватизировали на всех, кроме нее? Алевтина и не заметила. А когда узнала, только и сказала – правильно! Она не вечная, пооформляй-ка это наследство... Так-то оно лучше. Пожалела об этом она позже. Когда мальчишки подросли, когда в двух комнатах стало всем тесно, когда совсем незначительно поссорились они с невесткой из-за какой-то шалости детей, и та ей высказала пожелание – пожить у сестры. Сын? Он всегда был ведомым. Лариса главенствовала в их семье. Вот тогда и поняла Алевтина, что совсем беззащитна, что на старости лет оказалась без угла и без сбережений. Все чаще вспоминалось детство, их многочисленное семейство, те совсем ничего не значащие тогда для них неудобства, то тепло, которое жило в семье, несмотря ни на что. Сестра, единственный близкий ей человек, тоже жила с детьми, плохо видела, и сама нуждалась в заботе. Алевтина съездила к ней в Пермь, погостила, а когда вернулась, увидела, что потеснили её здорово – вещи её были засунуты плотно в две полки, а кровать переставлена к окну так, чтоб уместилась новая мебель мальчиков. И так сиротливо и неуместно смотрелась эта кровать на фоне новой красивой мебели, всем своим видом говоря – вот если б ее тут не было, насколько б было лучше! И невестка – через губу ... Видимо, надеялась, что свекровь не вернётся. И сын – разбирайтесь сами, и внуки – ещё дети, и она – совсем не умеющая постоять за себя. Вот тогда и полезла Алевтина в шкаф – искать документы и ключи того старого дома. Одно название – дом, так избушка, дача ... Она давно думала о нем, но ... Она не была там много лет, и вероятнее всего, там остались одни лишь стены. Шла осень тогда, уже октябрь. Но Алевтина собрала какой-то скарб, и, сообщила сыну, что завтра поедет на ту самую дачу, которая стояла давно заброшенной. Он удивился: – Там уж, поди, и нет ничего. – Тогда вернусь. – Да не могу я тебя проводить, работа же. – Сама доберусь потихоньку. – Ну, давай, – и показалось ей, что сын обрадовался, надоело быть посредником между женой и матерью. – Бабуль, ты кидаешь нас? – шутил внук. Рискуя, что ночевать придется почти на улице, днём следующим отправилась она на электричку. В электричке, маленькая, одетая чересчур тепло для солнечного осеннего дня, чтоб поменьше нести в руках, она украдкой вытирала слезу. Куда едет? Куда... Село там, конечно, было – за ручьем. Но знакомых – никого. А просто стучаться в чужой дом, в поиске ночлега, совсем неловко. Дом с дороги открылся внезапно, как гриб-боровик. Огорожен он был частоколом, уже невидимым в зарослях. Да и сам дом зарос вишняком и пожухлой крапивой так, что только крыша и торчала. Но крыша есть – уже неплохо. Алевтина буквально притащилась – до того устала идти сюда с электрички, волоча тяжелую сумку. Села на разломанное крыльцо и заплакала. А дом, казалось, сочувственно подвывал её всхлипам всеми своими сквозняками, стонал заржавленными петлями. Но ...

Почему она не спешила? Да потому, что домой возвращаться совершенно не хотелось. А если точнее - не хотела видеть мужа. Внутренний голос давно говорил Валентине, что под одной крышей им с супругом осталось жить очень недолго. Отношения между ними давно стали холодными, нервными, то и дело перерастающими в скандал. Она и сейчас, внимательно вглядываясь вдаль, вела машину, и думала об этих странных, ненормальных семейных отношениях. В одном месте окружная дорога пролегала через маленькую деревню. Валентина, как положено, сбросила скорость, и вдруг, возле автобусной остановки, в свете автомобильных фар, увидела странную пожилую женщину. Эта старушка стояла, и держала на руках что-то завернутое в тряпицу, нежно прижимая это что-то к груди, словно грудного ребёнка. И при этом женщина смотрела на приближающиеся машины с такой надеждой, что Валентина не задумываясь, нажала на тормоз. Остановилась, вышла из машины и торопливо направилась к старушке. Подойдя поближе, она разглядела возле ее ног сумку на колёсиках. - Вы почему здесь стоите? - обеспокоенно спросила Валентина. - Вам нужна помощь? Что у вас на руках? Ребёнок? - Ребёнок? - Женщина растерялась от такого вопроса, и виновато заулыбалась. - Нет, это не ребёнок... Это хлебушек... - Что? - Теперь пришла очередь удивляться Валентине. - Какой ещё хлебушек? - Домашний... Из печки... Я тут хлебушек продаю... - Как это - продаете? Вы где его берете? - Сама пеку… И продаю… Пенсия у меня маленькая, вот я и подрабатываю. Когда денег совсем не хватает. А что, нельзя? Некоторые покупают. У меня хлебушек вкусный. А ещё говорят, что он счастье людям приносит. - В каком смысле - счастье? - Я точно не знаю. Мне так один мужчина говорит. Он у меня постоянно хлебушек покупает, и так говорит. Может, и сегодня появится. А вам хлебушек не нужен? Он ещё горячий. - Мне, хлеб? - Валентина понимала, что этой женщине, скорее всего, очень нужны деньги, и она тут же кивнула. - Да, хлеб нужен. Сколько стоит буханка? - Сто рублей, - осторожно назвала цену старушка, следя за реакцией потенциальной покупательницы. – Вам это не дорого? - А сколько у вас буханок всего? - Десять. У меня сегодня пока ещё ничего не купили. Я только что сюда пришла. А вам сколько нужно? - Я возьму всё! - твёрдо сказала Валентина, и собралась идти в машину за деньгами. - Нет! Я всё не отдам! - испуганно воскликнула женщина. - Почему? - Валентина замерла в недоумении. - Потому что я знаю, что вы покупаете, не потому что вам хлебушек нужен, а чтобы мне помочь. - Ну и что? - А вдруг он сегодня ещё кому-то нужен? Вдруг, тот мужчина опять подъедет, а у меня пусто? Валентина даже растерялась от такой наивности. - Ну, ладно. Тогда, скажите, сколько вы готовы продать? - Пять хлебушков отдам... - не очень уверенно ответила женщина. - А может, всё-таки, больше? - Нет... Так нельзя... – затрясла головой старушка. - Вы же покупаете из жалости. А этот хлебушек – он для еды. Он же из печки. - Ну, хорошо... - Валентина усмехнулась, сходила за деньгами и пакетом, положила в него пять - ещё очень теплых - буханок, и снова вернулась к своей машине. Через минуту она тронулась в путь. И вдруг почувствовала, что от этого сумасшедшего аромата свежего хлеба, который заполонил весь салон, ей нестерпимо захотелось есть. Не удержалась, отщипнула от буханки приличный кусок, положила в рот, и поняла, что ничего вкуснее в этом мире она ещё пока не ела. И тут же раздался звонок мобильного телефона. Валентина увидев, кто ей звонит, недовольно поморщилась, и поднесла телефон к уху. - Валя, - как всегда раздражённым голосом начал говорить муж, - заскочи в какой-нибудь магазин, и купи домой хлеба. - Что? - Валентина покосилась на хлеб, лежащий на переднем сидении слева от неё. - А почему ты вдруг вспомнил о хлебе? Потому что его у нас нет! Ни кусочка! А к тебе, как назло, припёрлись твои подруги! - Какие подруги?! - ещё больше удивился Валентина. - С какой стати? На дворе почти ночь. - А вот ты сама у них и спросишь. В общем, купи хлеба. Твои три подружки нагло уселись у нас на кухне, пьют чай, и изо всех сил дожидаются тебя. - Ничего себе... - Валентина резко нажала на газ. Она появилась дома, где-то, через полчаса. Вошла, и внесла с собой в жилище тот самый сумасшедший хлебный аромат. - Валька, как вкусно от тебя пахнет! - закричали восторженно подруги, с которыми она училась когда-то в университете, и полезли обниматься. И муж, учуяв сногсшибательный запах, нагло полез в её пакет за бабушкиным хлебом, отломил себе сразу почти полбуханки, поднес к своему носу, и ошарашенно уставился на жену. - Ты где такой обалденный хлеб умудрилась купить?! - Где купила, там уже нет... - пожала она плечами. Муж с этим отломленным куском хлеба ушёл скорей к себе в комнату, а Валентина осталась на кухне в окружении подруг. Там они просидели до полуночи - пили вино, закусывали этим неестественно вкусным хлебом, и отчаянно жаловались друг дружке - каждая на своего мужа. Даже всплакнули немного, от осознания того, что мужья им попались не те, о которых они когда-то мечтали. Когда начали прощаться, Валентина каждой из подруг всучила по буханке бабушкиного хлеба. Потом хозяйка закрыла за ними дверь, и, минуя комнату, где уже спал муж, пошла и сама укладываться спать - на диван в гостиной. А утром начались какие-то чудеса. Едва она проснулась, как рядом с ней на диван присел муж, и каким-то странным, ироничным тоном заявил: - Валентина, я, кажется, вчера твоим хлебом объелся, и у меня в голове случилось просветление. Заявляю тебе, что мы с тобой - дураки. - Чего? - вытаращила она на него сонные глаза. - Мы дураки, Валя. И нам нужно срочно исправляться. В общем, я приглашаю тебя сегодня вечером на свидание. В ресторан. В тот самый, где я делал тебе когда-то предложение. - Зачем? - Затем, что я хочу снова всё вернуть. Мне кажется, что любовь нашу ещё можно спасти. Вот. Я пошёл на работу, и... Вечером в шесть буду тебя там ждать. Приходи. Муж ушёл, и Валентине вдруг показалось, что утро сегодня какое-то не такое, как всегда. За окном было так светло, как будто на дворе уже не осень, а ещё только - ранняя весна. И поэтому, Валентина прямо сейчас начала ждать этого странного, вечернего свидания с мужем. И тут же раздался телефонный звонок. Звонила одна из вчерашних подруг, и, задыхаясь от эмоций, сообщила: - Валька, представляешь, мы с моим сегодня ночью помирились! Нет, ты только подумай, мы же на днях собирались с ним разводиться, и вдруг... До трёх часов ночи мы ели твой хлеб, и мирились... Спасибо тебе, Валечка! - А я-то здесь причём?.. - растерялась Валентина. После обеда ей позвонила вторая подруга, а затем - и третья. И обе рассказали, что у них дома вдруг всё самым неожиданным образом наладилось. И какие же вчера они были дурочки, что ругали своих мужей. После таких заявлений Валентина прошла на кухню, достала из хлебницы оставшуюся – уже начатую - буханку, и опять с наслаждением вдохнула её аромат. Потом снова отщипнула маленький кусочек, положила в рот, и только сейчас почувствовала, что у этого хлебушка не совсем обычный вкус. Валентине показалось, что в нем явно присутствует нежный привкус любви... Любви ко всем людям... Автор: А Анисимов ____________________________________ Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛

Замахнувшись, бабушка молча швырнула поленом в тетку и процедила сквозь зубы: - Не помреть… Вовремя отскочив, соседка, убежала восвояси. Бабушка не знала что надо делать с недоношенными детьми, но почувствовала, что надо взять лукошко и набить его пухом. Осторожно уложив ребенка на мягкое дно, она поставила лукошко на горячую печку и стала искать пипетку для кормлений и доить тощую козу. Новость о предстоящей кончине недоношенного младенца быстро облетела деревню. Делегация из баб в тот же день ввалилась в дом. Молча потоптавшись у двери, председательница делегации робко шепнула: - Нюрк, а Нюрк… Можа подсобить чаво надоть? Ты если чаво, скажись. Бабушка зыркнула орлицей и отрезала: - Коли подсобить, так сами - бабы. Чай знаете, чаво в дому надоть делать, а коли хоронить пришли – так я с вас начну сперва. Вона ухват видали? - Нюююр… Да ладно тябе… Што будь то и будь, а подсобить мы завсегда. Чай понимам… Следующие месяцы в дом Кондрашиных входили и выходили люди. Некоторые, правда, сразу вылетали кубарем – те, кто осмеливался сомневаться в жизнеспособности младенца, который несмотря ни на что, даже на лютые морозы за окном, сопел себе в лукошке на печке. Бабушка два раза в день топила печку и купала маленькое тельце, а накупав и с трудом накормив из пипетки козьим молоком, намывала весь дом – никакой заразы не должно быть рядом с дочкой, с Нинухой. Нинуха скоро выросла и затопала жизнерадостным бутузом по горнице, а бабушка родила еще троих дочерей. Одна из них, моя мама, в 1979 году лежала на реанимационной кушетке, едва отойдя от наркоза, и слушала, как врачи шепотом обсуждают новорожденного ребенка, появившегося раньше срока с осложнениями: - Шансов мало… Переливание крови… Веса нет практически… Ставившая капельницу медсестра, уверенно вылепила: - Помрет… Мама с большим трудом огляделась, заметила краем глаза судно на тумбочке, взяла ослабленной рукой, и шарахнула медсестру по наглой хребтине. - Не помрет… , - слабым голосом прошептала мама и провалилась в спасительное бессознание. Когда она очнулась, было темно, тяжелая тишина висела в воздухе. Собрав все силы, мама еле-еле встала на ноги и поковыляла искать детскую реанимацию. Благо, реанимация была недалеко, иначе снова бессознание, снова бездна небытия. В зале с кюветами было несколько детей. Следуя естественному материнскому радару, мама безошибочно нашла свою безжизненную дочь, села рядом, очень осторожно вынула ее из инкубатора и прижав к груди, стала качать и напевать «На муромской дорожке». Это потом придумают метод «Кенгуру», гнездования и прочие тактильные практики. А в 79 – м году мама знала только, что никакая сила не помешает ей качать своего ребенка и петь свою любимую песню. Утром маму нашла санитарка: - Ах ты господи… Ложь ребенка-то, дура! Угробишь! Санитарка было протянула руки, чтобы отнять младенца, но отшатнулась под маминым взглядом. Потом к маме подходили врачи и медсестры, но никто не решался приближаться меньше, чем на два метра, и увещевали «сбрендившую» роженицу на безопасном расстоянии. Последним заявился главврач. Постояв с минуту и посмотрев на мирно спящего на руках матери ребенка, который приобрел человеческие оттенки кожи вместо вчерашних синюшных, он только раз взглянул в глаза этой женщине и понял, что никакая армия не вырвет у нее ребенка из рук. Главврач, на всякий случай ласково улыбаясь, осторожно подошел послушать ребенка, и с удивлением отметил, что сердцебиение и дыхание еще вчера умирающего ребенка, вполне нормализовалось, не представляя угрозы для жизни. Мама подобралась, вцепилась в ношу покрепче, готовая откусить руку по локоть любому, кто посмеет... Главврач удалился, распорядившись пускать мать к ребенку столько, сколько ей нужно. Через две недели персонал роддома, вздохнув с облегчением, выписал это семейство, радуясь, что мама больше не будет нарушать вековые порядки казенных учреждений. Мама работала на молочной кухне, поэтому приготовить недоношенной дочке высокопитательную и высококалорийную смесь не составляло для нее труда. Если бы Нестле подсмотрели, как она протирает гречку и кипятит сахар, а потом увидели, как недоношенный розовощекий толстопуз, высосав всю стеклянную бутылку, вышвыривает ее из кроватки широким жестом, то наверное, рецептура современных порошков была бы другая. Нередко мама получала таким образом бутылкой в глаз, и соседи вежливо кивали, выслушивая ее версию о разбойном нападении недоношенного младенца. Папа же подходил к кроватке и очень просил не портить ему репутацию – а то от людей стыдно. Об этих недоношенных и выхоженных новорожденных я думала в том роддоме, где родился мой ребенок. Целый месяц я жила в родильном зале на родильной кушетке. По какой-то неведомой причине никто не хотел отпустить меня жить в палату, объясняя это тем, что мало ли что, потом туды-сюды, лежи уж. Я и лежала. Рядом постоянно кто-то рожал и кричал сначала в один голос, а потом вдвоем с дитем. Я так к этому привыкла, что потом просто не могла спать в тишине и просила кого-нибудь покричать дурниной. Самый страшный момент для меня был тот, когда младенца кладут под лампу и оставляют орать три часа, успокаивая меня назидательным – конечно, так надо, легкие разрабатываются. Я понимала, что моего ребенка ждет то же самое, и тихо плакала, гладя живот и пытаясь безуспешно объяснить еще народившемуся ребенку необходимость такого мероприятия: - Ты родишься. Я буду на операционном столе. Я не смогу тебя взять на ручки, когда ты будешь кричать под лампой. Но знай, что я люблю тебя. Очнувшись от наркоза в день операции, в оглушающей тишине, я дико озираясь, закричала: - Где мой ребенок? Где? - Тихо-тихо. Что ты голосишь, - подошла медсестра со шприцем в руке. Слабой рукой я схватила ее за рукав и в ужасе прошептала: - Жив? Медсестра сначала не поняла, а потом замахала руками: – Да что ты, все нормально, слава богу, такая тяжелая операция - и все живы. Но напугал сначала твой – лежит под лампой и только кряхтит тихонько, так и не кричал. Вот ведь. Тихушник. Кряхтит и кряхтит себе. Я представила своего малыша в больничном одеяле и маленькой шапочке, только появившегося на свет, который лишь кряхтит от того, что он, минуя все задумки природы, оказался в бестолковом корыте с лампой, и просто не могла не начать реветь вместо него. Медсестра, нисколько не удивившись – мы тут и не такое видали, тут же притащила мне маленький спящий кулек ровно на пять минут. Я вцепилась в него тигрицей. - Не отдам, - шипела я столпившимся медсёстрам спустя час. - Да как же? Ты ж в реанимации. Кто за ним ходить будет? - Переводите. Меня. Куда. Хотите. Но с ним. Пришла заведующая. Посмотрела. Махнула рукой. Выписывались мы под бурные аплодисменты. Одна санитарка толкнула другую локтем и зашелестела громким шепотом: - Слава те хоспади, пацан. Не девка. Не заявится к нам рОдить.... Автор Наталья Пряникова ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Мимо ротозеев, кучей высыпавших из райпо, лёгкой походкой прошла белокурая девушка по имени Василиса, в простеньком ситцевом платье, которое безумно ей шло. Длинными локонами красавицы играл летний ветерок, а васильковые глаза излучали радость и любовь к миру. Девушка повернулась к группе застывших женщин и сказала: - Добрый день! Рада вас видеть, я так соскучилась по Новосёлкам. Как хорошо вернуться в родные места! Заходите в гости. Через пару минут Василиса скрылась за зеленой гущей деревьев. - Привет, зайду! - выкрикнул какой-то парнишка и тут же отхватил звонкий подзатыльник от матери. - Я те зайду! Это же Лесная, с этой семейкой связываться опасно. Понял меня? - отчеканила мать. - А чего такого-то? Вроде нормальная девушка, - обиженно промямлил паренёк, потирая затылок. - Ведьма она! Нормальная, как же! В следующий раз, как пойдёт мимо, в глаза ей не смотри, приворожит, чего доброго, - пояснила Романиха, самая мудрая из всех собравшихся. *** Романихе было за восемьдесят, она ещё была бодра и сама копала картошку, никому не доверяя свои грядки. Среди местных она пользовалась уважением и безграничным доверием. Именно Романиха однажды объявила «охоту на ведьм» в своей деревне, сведя со свету мать Василисы. Тогда десятилетняя Василиса осталась сиротой. Бабушка Матрёна взяла над ней опеку, и стали они жить вместе. Отца Василиса не помнила: сгинул в топях, когда ей только исполнился годик. Тогда Романиха всем сказала, что мужики в проклятой семейке колдуний не водятся, мол, быстро помирают. И прозвала всех женщин семьи Беловых «лесные», что на деревенский лад означало - ведьмы. - Как посмотрит иной мужик на такую лесную девку, так и сохнет потом по ней всю жизнь, - рассказывала Романиха людям, - вот раньше был у меня жених Никита Белов. И надо же было на краю деревушки поселиться этой Матрёне! Вот и «присушила» эта Лесная моего Никитушку. Женился на ней, Варвару народил, а потом сгинул мой сокол на бурной речке. Это всё Матрёна виновата! Я эту Варьку ихнюю терпеть не могла, такой же ведьмой с детства была! Ни одна собака на неё не лаяла, другие ребята в школе всю заразу соберут, переболеют, а ей хоть бы что! Знай, смеётся да веселится! А замуж выскочила, так и зятька Матрёна в могилу свела! Говорю вам, ведьмы они! А местные бабы крестились и не пускали дочерей водиться с Василисой, которая к тому времени уже пошла в первый класс. Девочка тянулась к детям, но те боялись не только подойти к дому Беловых, но и дружить со странной Василисой, которая любовалась каждым цветочком и разговаривала с бабочками, радуясь миру, словно разгадала какую-то его тайну. Бабушка Матрёна хорошо знала травы, а потому могла лечить ими практически любую болезнь. Эти знания она передала и дочери своей Варваре, заодно приобщая и маленькую внучку Василису. Самым интересным для Василисы было добывать цветы лунной травы, раскрывающие свои лепестки только при свете Луны. Вот и собиралась все трое в лес в полнолуние за ценными голубыми бутонами, чем ещё больше пугали маленькое население Новосёлок, которому, однако, это не мешало приходить к бабе Матрёне за помощью. Когда от горя и травли людей умерла мать Василисы, то и Матрёна продержалась недолго. Василису забрали в детский дом. Никто, в том числе и родственники, не захотел взять опеку над сиротой и оставить ребёнка в родной деревне. И вот она вернулась в родные сердцу места. Дом словно ждал хозяйку и радостно скрипел половицами под ногами Василисы. Девушка помнила каждый уголок и каждую вещь в комнате. Всё оставалось на своих местах, только покрылось слоем пыли, да мыши кое-где прогрызли пол. У Василисы ушло три дня на уборку дома и двора. Но это её не пугало. Василисе хотелось поскорее привести всё в порядок. Бабушкины травы так и висели на стене ограды. Василиса задела их, и ей на ладони посыпалась труха. Более десятка лет прошло с тех пор, как она, рыдающая и убитая горем девочка, покидала родные стены. Воспоминания нахлынули горькой волной, но Василиса не дала себе утонуть в них. Теперь она выросла и стала фельдшером, как мечтала бабушка Матрёна. Из раздумий Василису выдернуло настойчивое мяуканье. С голубятни на неё смотрел худой и чёрный, как смоль, кот. - Спускайся, котик, - позвала Василиса, - не бойся. Ох, какой ты тощий! Тебе жить негде? Оставайся, у меня в доме мышей полным-полно! А ещё я тебе за работу молочка давать буду. Кот, как по команде, словно ждал приглашения, быстро спустился по старой деревянной лестнице и подошёл к Василисе, изучающе поглядывая. Одни глаз у него был зелёный, а другой - голубой. - А ты красавец, - восхитилась Василиса, - неужели не нашлось никого, кто бы смог тебя приютить? Кот уже терся о ноги Василисы, признавая её своей хозяйкой. - Меня тоже никто не хотел брать, - сочувственно сказала девушка, - так что я тебя понимаю. Значит, встретились два одиночества? Пошли в дом. Кот чинно прошествовал за Василисой, задрав хвост трубой. Уже через пять минут он жадно лакал молоко из блюдца, одновременно прислушиваясь к мышиной возне под полом. Василиса сидела за столом и пила чай из любимой бабушкиной чашки. - А давай, я назову тебя Вороном? - спросила Василиса кота, - зря, что ли на голубятне жил? К тому же у меня будет свой собственный Ворон, только кот. Кот сидел и облизывал молочные усы. Он был совсем не против нового имени, тем более, что раньше его никак не звали. Он выживал на улице один, а теперь Ворон был кому-то нужен. Василиса почесала кота за ухом, и он довольно замурчал. - Ну что, пошли осматривать хозяйство, - сказала Василиса и надела резиновые сапоги и толстые рукавицы, - огород крапивой да лопухами зарос. У нас работы много. Девушка взяла «литовку», неумело наточила её брусочком, вспоминая, как это делала бабушка, и отправилась воевать с сорняками. Позади неё шествовал Ворон. Мимо дома Василисы лавировали любопытные кумушки, делая вид, что гуляют. Заметив, что Василиса тащит большую охапку крапивы, да ещё при этом разговаривает с чёрным котом, деревенские бабоньки переглядывались, шептались, а иные крестились. Далее результаты оперативных наблюдений моментально поступили в информационный штаб Романихи. - Говорила я вам: ведьма она! А вы сумлевались! Вот откуда у неё взялась чёрная кошка? А крапива ей на что? Как пить дать, на кладбище ворожить пойдёт! Помяните моё слово! Говорят, фельдшерицей Васька работать приехала. После учебы её назначили сюда. Будто нам одного Ивана Петровича мало. - Так он и так без отпуска работает, с тех пор, как Людмила в город уехала, - попыталась спорить молодая женщина Лена, держа на руках весёлого краснощекого карапуза, который никак не хотел спокойно сидеть на руках. - Ну, так выслали бы кого другого, - не унималась Романиха, - а не эту соплячку! Попомните меня, когда она всю деревню сглазит! Только успела Романиха договорить, как возле её дома показалась Василиса, за которой гордо топал чёрный кот. - Здравствуйте! - сказала девушка. В её руках был большой букет полевых цветов. Василиса прошла мимо, а замершие от неожиданности сплетницы, вытаращив глаза, наблюдали за ней до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. - А ну, Игорёк, сгоняй на велике, посмотри, куда Васька пошла. Тока незаметно! - приказала Романиха. Игорёк посмотрел на мать, стоящую рядом. Но та побоялась идти против самой влиятельной женщины деревни и кивнула ему. В душе она боялась за сына: вдруг Лесная на него порчу наведёт. Поэтому она напряжённо ждала, когда вернётся мальчик. Через десять минут Игорёк принёс весть: - На кладбище она пошла! Ещё цветов разных в поле рвала. Лица кумушек вытянулись от страха и удивления, а потом все услышали ожидаемое: - Ну, я же вам говорила: ворожить она пошла! Надо бы Ивана Петровича предупредить, какую он змею собирается пригреть. Романиха торжествующе смотрела на всех, подперев руки в боки. *** - Здравствуй, мамочка. Здравствуй, бабуля, - Василиса положила цветы на заросшие холмики двух могил, - как вы любите: ромашки и колокольчики. Надо бы тут тоже порядок навести. Ну вот, я и вернулась. Буду работать здесь фельдшером, как ты и мечтала, бабушка. У меня всё хорошо, вон, уже пушистый друг появился. Кот сидел рядом с Василисой и терпеливо ждал, когда они пойдут обратно. Это место ему решительно не нравилось. К тому же, он чувствовал скорбь хозяйки. На обратном пути обычно словоохотливая Василиса молчала, а кот теперь бежал впереди, оглядываясь на девушку. - Да иду я, иду, - с грустью сказала Василиса, - не торопись, в магазин ещё надо заглянуть. Вечером в райповском магазине было полно народу. Поздоровавшись со всеми - таков деревенский этикет - Василиса встала в очередь. Но каково же было её удивление, когда толпа расступилась перед ней, как море перед Моисеем. А у прилавка на неё смотрела испуганная продавщица, до которой буквально несколько минут назад дошли слухи о ведьме и кладбище. - Лесная, Лесная пришла, - прокатился еле слышный шепоток. Наступила звенящая тишина. Кажется, если бы сейчас Василиса сказала: «Бу!», то посетители бы выбежали, ломая двери. Продавщица дрожащими руками отпустила товары Василисе, а потом с облегчением выдохнула, когда та вышла. Сразу после того, как за ней закрылись двери, Василиса услышала рокот голосов. - Наверное, тебя обсуждают, - услышала Василиса за спиной мужской голос. Она обернулась. Перед ней стоял высокий молодой мужчина лет тридцати и улыбался. В уголках его глаз образовались маленькие морщинки-лучики. Василиса сразу поняла, что этот человек не как все. Его взгляд был прямым и добрым. - Может быть, - ответила она, - а ты откуда знаешь, что меня? - Ещё бы не знать, не каждый день к нам фельдшер из города приезжает, к тому же, такой, что держит в страхе всю деревню, - засмеялся парень, - кстати, меня зовут Иван, я тут хирургом работаю, а ещё терапевтом и педиатром в одном лице. Словом, один я тут врач и очень рад, что мне выслали тебя на помощь. А тебя зовут Василиса, я знаю. - Так это ты - Иван Петрович? - удивилась Василиса, - а я так и не зашла познакомиться, извини, много дел по дому было. Как-никак, больше десяти лет без хозяев простоял. Через три дня у меня кончается отпуск. Но я зайду в фельдшерский пункт уже завтра. Хочу всё заранее посмотреть, как и что. - Давай сумку, тяжёлая ведь, - вместо ответа сказал Иван, - слушай, почему тебя называют «лесная»? - А ты, наверное, городской? - улыбнулась Василиса. - Ага, - кивнул Иван и с лёгкостью подхватил набитую до отказа авоську. - Сразу видно, - сказала Василиса, - поэтому и не боишься, а то смотри, как заколдую-заколдую! Сначала они смеялись, но, когда Василиса рассказала Ивану про свою жизнь, то ему стало не до смеха. - До чего же люди тёмные! - воскликнул он, - верят во всякую чепуху! Сами пользовались знаниями твоей бабушки и тут же кидали в неё камни! И это в двадцать первом веке! - Не обращай внимания, хотя это тяжело, - вздохнула Василиса, - а вот и мой дом, зайдёшь в гости? А то мне ещё надо Ворона кормить. Иван, задрав голову к небу, спросил: - Ничего себе! У тебя есть свой ворон? А он сейчас тебя видит? - А как же, вон, в окошко смотрит, - сказала Василиса. Заметив чёрного кота в окне, Иван понял, кого имела в виду девушка, и расхохотался: - Вот так байки и рождаются. Кот Ворон - оригинально. Иван провёл у Василисы весь вечер: помог спилить сухое дерево, заменил сгнившие деревянные ступеньки, починил велосипед, а потом они наслаждались ужином и много болтали, как настоящие друзья. А по деревне пополз слух, что Лесная приворожила доктора. Поэтому, когда через три дня Василиса вышла на работу, то не обнаружила привычной очереди из страждущих. В больничном коридоре не было ни души. - Ничего не понимаю, сегодня же должен быть медосмотр, - развёл руками Иван. - Это из-за меня, - нахмурилась Василиса, - люди боятся колдовства и несуществующих драконов. - Пошли чай пить, - сказал Иван, - не хотят - не надо. Так продолжалось три дня, пока в больницу не вбежала та самая Лена с тяжело дышащим годовалым малышом в руках: - Доктор, помогите! Он синеет! - Что случилось? - навстречу ей вышла Василиса, - Иван Петрович в райцентр уехал, но скоро будет. Проходите, кладите мальчика, я его осмотрю. Лена, увидев Василису, испуганно попятилась, но, взглянув на задыхающегося сына, зашла в кабинет. Мальчик хрипел, глаза его закатились. - Что он ел? Быстро говорите! Времени нет! - крикнула Василиса, осматривая ребёнка. - Ничего такого, разве что муж дал ему козинак погрызть, - ответила плачущая Лена. - Он был с арахисом? - Да, обычный козинак, а почему ты спрашиваешь? - Некогда объяснять, - сказала Василиса, набирая в шприц лекарство. После укола малыш задышал ровно, щеки его порозовели. - Пойдёмте в палату, мальчика нужно понаблюдать дня два. Иван Петрович приедет, назначит лечение, но больше никаких козинаков, тем более арахиса. - Спасибо тебе, Василиса, ещё бы немного, и лишилась бы я своего Тимочки, - плакала Лена, - прости меня, что не зашла к тебе, не проведала, а ведь я напротив живу, я всё же сестра твоя троюродная. - Ничего, - сказала Василиса, - бывает. Василиса поняла, что ещё на одного друга у неё стало больше. И это была её маленькая победа. ***