Личная История

Старуху звали Маргарета. Ей было семьдесят восемь. Такой возраст, когда человек уже не спорит с судьбой, а просто слушает, как в темноте трещит лед на стекле. Она жила на краю деревни, у холма, в маленьком каменном доме. Печь давно остыла. Последние поленья ушли еще в декабре. Вода в кружке у кровати покрылась тонкой коркой льда. Окна изнутри побелели от мороза. В деревне почти никто уже не говорил громко. Голод делает людей тихими. Не потому что им нечего сказать, а потому что силы нужны даже на дыхание. Это была та страшная зима после года без лета. Урожай погиб. Мука исчезла. В суп клали крапиву, кожуру, все, что еще можно было назвать едой, если очень хотелось жить. Маргарета уже не могла дойти до церкви, где иногда раздавали жидкую похлебку. Ноги отказали три дня назад. Она лежала под всеми одеялами, какие были в доме, и думала не о смерти даже. О холоде. О том, что холод не приходит сразу. Сначала мерзнут пальцы. Потом плечи. Потом внутри становится пусто, будто тебя уже вынули из собственной жизни и оставили только тело. У нее было два сына. Один не вернулся с войны. Другой умер от болезни в голодном лагере. Мужей она тоже пережила. Дом, в котором когда-то звучали шаги, кашель, разговоры у печи, теперь слушал только ее короткое дыхание. И вдруг у окна послышалось шуршание. Не стук. Не человеческая рука. Что-то мягкое, упорное, живое протискивалось в щель между ставней и каменной рамой. Маргарета повернула голову, сколько смогла. На пол упала кошка. Она была трехцветная, с мокрой от снега шерстью. Постояла секунду, словно тоже не верила, что нашла укрытие, потом прыгнула на кровать и медленно прошла по одеялу к груди старухи. Маргарета не прогнала ее. У нее не было сил даже поднять руку. Кошка свернулась рядом. И вдруг под одеялом стало чуть теплее. Совсем немного. Не так, чтобы спастись. Не так, чтобы поверить. Но после многих дней ледяной пустоты даже маленькое живое тепло ощущается как возвращение издалека. Ночью кошка начала рожать. Маргарета ничего не видела. В доме было темно. Только слышала слабые звуки, чувствовала влажные крошечные тела у живота и то, как мать вылизывает котят, будто в мире еще остался порядок: родить, согреть, накормить. Четыре котенка появились на свет на кровати женщины, которая сама уже почти уходила. Маргарета лежала неподвижно и впервые за много дней не чувствовала себя совсем одной. Рядом кто-то дышал. Кто-то искал молоко. Кто-то боролся за жизнь так упрямо, будто весна была не мифом, а обещанием. Утром кошка поднялась. Она оставила котят у живота Маргареты, под одеялом, где еще держалось тепло. Спрыгнула на пол, подошла к окну и исчезла в снегу. Старуха решила, что кошка ушла навсегда. Так часто бывает с теми, кто выживает: они заходят на минуту, берут тепло, уходят туда, где у них больше шансов. Маргарета не обиделась. Даже в этом не было сил. Она лежала, слушала, как котята едва слышно шевелятся, и ждала, когда холод снова заполнит кровать. Прошло около часа. В щели у окна снова зашуршало. Кошка вернулась. В пасти у нее была крыса. Большая, серая, тяжелая. Кошка прыгнула на кровать, прошла к Маргарете и положила добычу не к котятам. Не рядом с собой. Она положила крысу прямо на колени старухе. Потом посмотрела на нее. Маргарета потом рассказывала, что это был не случайный взгляд. Не кошачье равнодушие. Не просьба. Кошка посмотрела на женщину, потом на крысу, потом снова на женщину. И Маргарета поняла. Это было ей. Не котятам. Не матери, которая сама была голодна. Ей — старой женщине, у которой уже не осталось сил выйти из дома, развести огонь, попросить помощи, добыть хоть что-нибудь. Кошка, родившая ночью четырех котят, голодная и промерзшая, поймала еду и принесла ее тому, кто не мог охотиться. Маргарета взяла нож. Руки почти не слушались. Пальцы были ледяные, кожа треснула у костяшек. Она содрала шкурку, как смогла, и съела мясо сырым, потому что готовить было не на чем. Это была первая еда за семь дней. Можно сказать, всего несколько сотен калорий. Можно сказать, крыса. Можно сказать, страшное время. Но иногда жизнь возвращается не хлебом на чистой тарелке. Иногда она возвращается через маленькое мокрое тело, которое протискивается в окно, рожает в темноте, а утром приносит тебе то, что должно было съесть само. Днем кошка ушла снова. Маргарета лежала и боялась пошевелиться, чтобы не раздавить котят. Она слушала ветер. Смотрела на серый прямоугольник окна. Думала о сыновьях. О том, что никто из людей сегодня не открыл ее дверь. А потом кошка вернулась второй раз. С новой крысой. И снова положила ее на колени. Сначала женщине. Потом кормила котят. И только потом ела остатки сама. На следующий день повторилось то же самое. И на следующий. В деревне продолжался голод. Люди прятали последние мешочки зерна, стыдились просить, варили то, что раньше выбросили бы скоту. А в доме у холма каждое утро происходило невозможное: кошка уходила в снег и возвращалась с добычей для старухи. Не один день. Не два. Девятнадцать дней. Маргарета назвала ее Гнаде — Милость. Но в тот первый день она еще не знала, что кошка будет возвращаться снова и снова. Она не знала, что священник, пришедший проверить, жива ли она, остановится на пороге и увидит не мертвую женщину, а старуху, сидящую в постели с четырьмя котятами на коленях. Она не знала, что эта кошка изменит последние годы ее жизни. Она знала только одно: на одеяле лежала вторая крыса. А кошка смотрела на нее так, будто спрашивала без слов: «Ты поняла? Это снова тебе»." Кошка смотрела на Маргарету так, будто ждала ответа. На старом одеяле лежала вторая крыса. Серая, тяжелая, уже начавшая деревенеть от холода. Для любого другого человека это было бы страшным зрелищем. Для Маргареты это было продолжением жизни. Она долго не могла протянуть руку. Не от отвращения. От слабости. Пальцы не слушались, будто принадлежали не ей. Ногти посинели, кожа на костяшках потрескалась. Кошка стояла рядом и не трогала добычу. За ее мокрыми боками еле угадывались ребра. Под животом пищали котята. Она сама нуждалась в еде больше любого в этом доме. Но она ждала. Маргарета подняла глаза. В этом взгляде не было человеческой жалости. Не было красивых слов. Не было обещания, которое можно нарушить. Была простая вещь: «Ешь». Старуха взяла крысу дрожащими руками. Нож лежал на табурете у кровати. Когда-то этим ножом она резала хлеб, лук, старое сало, яблоки для пирога. Теперь она держала его так, будто это был не кухонный нож, а последняя связь с миром живых. Она ела медленно. Не потому, что могла выбирать. Просто тело уже забыло, как принимать пищу. Каждый кусок давался трудно. Горло сжималось. Желудок болел. Но вместе с болью возвращалось тепло. Не в комнате. Внутри. Кошка легла рядом с котятами только после того, как Маргарета отложила остатки. Сначала она дала им молоко. Потом доела то, что осталось. Старуха смотрела на нее и впервые за много дней почувствовала не только благодарность. Ей стало стыдно. Странный стыд, почти детский. Как будто это не кошка лежала на ее постели, а кто-то сильный и молчаливый пришел туда, где люди не смогли прийти. В деревне у каждого было свое горе. Голод не делает людей жестокими сразу. Сначала он заставляет их считать. Сколько осталось муки. Сколько дней протянет ребенок. Можно ли отдать соседке кружку похлебки, если завтра твоя мать не встанет с лавки. Поэтому Маргарета никого не обвиняла. Она знала, как звучит пустой амбар. Знала, как женщины отворачиваются в церкви, когда видят чужую слабость. Не от равнодушия. От страха, что следующей будет их очередь. Но кошка не считала так, как считают люди. Она просто возвращалась. На третий день Маргарета уже ждала шороха у окна. Это ожидание было тонким, почти стыдным. Она боялась признаться самой себе, что надеется. Слишком многое в ее жизни не вернулось. Сын с войны. Второй сын из голодного лагеря. Муж, который когда-то по вечерам поправлял заслонку в печи. Лето. Хлеб. Голоса в доме. Все это ушло и не вернулось. А кошка возвращалась. Иногда утром. Иногда ближе к полудню. Однажды она пропала почти до темноты, и Маргарета лежала, глядя на окно, стараясь не думать о волках, ловушках и чужих голодных руках. Котята ползали под одеялом, слепые, мокроносые, цепляясь за жизнь крошечными лапами. Старуха прикрывала их ладонью. Она боялась, что если кошка не вернется, котята тоже уйдут вслед за ней. И тогда снова будет только холод. Перед сумерками в щели у окна заскреблись когти. Маргарета закрыла глаза. Не от усталости. От облегчения, которое оказалось сильнее ее тела. Кошка ввалилась в комнату, вся в снегу, с кровавой царапиной у уха. В пасти у нее снова была крыса. Она донесла ее до кровати, прыгнула тяжело, почти сорвалась, но удержалась. И снова положила добычу на колени старухи. Маргарета прошептала: — Милость ты моя. Так у кошки появилось имя. Гнаде. Она не отозвалась. Только дернула ухом и легла к котятам. Но с того дня Маргарета называла ее так всегда. В деревне о Маргарете вспомнили не сразу. Священник отец Бенедикт обходил дома, когда позволяла погода. Он уже привык стучать и не слышать ответа. В ту зиму двери часто открывали слишком поздно. Иногда в доме находили человека, который умер тихо, без свечи, без исповеди, без последнего глотка теплой воды. Иногда находили пустую комнату и следы на снегу. Люди уходили искать еду и не возвращались. Дом Маргареты стоял на краю деревни, поэтому до него добрались только через несколько дней. Отец Бенедикт шел туда с тяжелым сердцем. Он помнил эту женщину другой. С прямой спиной. С платком, завязанным аккуратно. С руками, которые могли вымесить тесто, заштопать чулок, поднять ведро воды. Он крестил ее внуков, если бы они родились. Но внуков не было. Он отпевал ее мужа. Потом слушал, как она спрашивала о сыне после войны. Потом молчал, когда пришла весть о втором. Есть горе, рядом с которым даже священник кажется бедным человеком. Он постучал в дверь. Ответа не было. Толкнул. Дверь поддалась с трудом. Снег намело у порога, дерево разбухло от сырости. В доме пахло холодом, старой тканью и чем-то резким, животным. Отец Бенедикт снял шапку. Он уже приготовился увидеть смерть. Но с кровати донесся тихий голос: — Не подходите резко, отец. У нее дети. Священник остановился. Маргарета сидела, подпертая подушками. Лицо у нее было серым, тонким, будто вся плоть ушла, оставив только глаза. Но она была жива. На ее коленях спали четыре котенка. Рядом, у самого бедра, лежала трехцветная кошка и вылизывала лапу. Отец Бенедикт долго молчал. Потом перекрестился. — Маргарета… чем вы питались? Старуха посмотрела на кошку. — Она приносит. — Кто? — Кошка. Священник решил, что она бредит. Голод делает с разумом страшные вещи. Человек видит хлеб там, где лежит камень. Слышит голоса умерших. Маргарета указала на подоконник. Там лежали три замерзшие крысы. Аккуратно, как запас. Отец Бенедикт подошел ближе. Он видел крыс в амбарах. Видел, как они переживают людей, потому что умеют находить зерно там, где человек уже сдался. Но он никогда не видел, чтобы кошка складывала добычу для старухи. — Она приносит мне, — сказала Маргарета. — Сначала мне. Потом кормит детей. Потом ест сама. Священник обернулся. Кошка подняла голову и посмотрела на него спокойно, почти строго. Будто он был гостем, которому позволили войти, но не доверяли полностью. Отец Бенедикт принес Маргарете то, что смог. Жидкую похлебку из крапивы. Кусок темного хлеба, больше похожего на спрессованную шелуху. Немного жира, завернутого в тряпицу. Он хотел взять котят, чтобы облегчить старухе жизнь. Маргарета резко прижала руку к одеялу. — Нет. Это было первое сильное слово, которое он услышал от нее. — Они с ней пришли. Пусть остаются. Священник не стал спорить. Он понял: эти котята уже были не обузой. Они были доказательством, что в доме еще что-то начинается, а не только заканчивается. С того дня отец Бенедикт начал приходить чаще. Не всегда с едой. Иногда ему просто нечего было принести. Тогда он приносил горячую воду в закрытой посуде, чтобы Маргарета могла согреть ладони. Иногда приносил щепки. Иногда просто сидел на стуле у кровати и слушал, как котята пищат под боком у матери. А Гнаде все равно уходила. Даже когда в доме появилась похлебка. Даже когда Маргарета уже могла съесть пару ложек и не потерять сознание. Кошка продолжала охотиться. Каждый день она исчезала в снегу. Каждый день возвращалась. Иногда с одной крысой. Иногда с двумя. Один раз принесла маленькую, почти тощую. Положила Маргарете на одеяло и, казалось, сама была недовольна добычей. Маргарета улыбнулась впервые за много недель. Губы треснули, выступила кровь. Но улыбка была настоящей. — Ничего, — прошептала она. — Сегодня и так хватит. Кошка моргнула. Может быть, ничего не поняла. А может, поняла больше, чем хотелось бы признать людям. Прошло девятнадцать дней. Девятнадцать раз Маргарета слышала шорох у окна и возвращение маленького тела, которое не имело причин спасать человека. Девятнадцать дней кошка выбирала порядок, в котором будет жить их странная семья. Сначала старуха. Потом котята. Потом она сама. В начале марта ветер стал другим. Снег еще лежал, тяжелый и грязный, но в нем появилась слабость. На крыше закапало. В деревне это услышали все. Люди выходили к дверям, смотрели на сосульки и боялись радоваться слишком рано. Весна после такого голода казалась не временем года, а слухом. Отец Бенедикт сумел организовать доставку еды тем, кто уже не ходил. Немного. Неловко. Поздно для многих. Но для Маргареты — вовремя. В тот день Гнаде ушла утром, как обычно. Котята уже подросли. Они ползали по одеялу, тыкались носами в складки ткани, падали друг на друга. Маргарета сидела у стены и грела руки о кружку с горячей водой. Она все еще была страшно худая. Но уже не лежала, ожидая смерти. Она слушала окно. К полудню кошка вернулась. В пасти у нее была еще одна крыса. Она прыгнула на кровать и положила добычу на колени Маргарете. Так же, как в первый день. Старуха взяла ее. — Спасибо, — сказала она. Гнаде посмотрела на нее долгим взглядом. Потом легла рядом с котятами. И больше не ушла. Маргарета поняла это не сразу. Прошел час. Потом второй. Кошка спала, поджав лапы. Иногда открывала глаза, проверяла котят, снова закрывала. На следующий день она тоже не пошла к окну. И через день. Будто знала: самая страшная часть закончилась. Будто ее работа была выполнена. После этого дом Маргареты начал медленно возвращаться к жизни. Не к прежней. Прежней уже не было. Сыновья не входили в дверь. Муж не кашлял у печи. Летний шум деревни не заполнял двор. Но по утрам на одеяле играли котята. Кошка лежала на подоконнике и следила за улицей. Отец Бенедикт приносил похлебку, иногда хлеб, иногда новости. Маргарета стала вставать. Сначала на минуту. Потом до стула. Потом до печи. В апреле она впервые открыла дверь сама. Воздух пах мокрой землей. Снег у забора потемнел, под ним проступала грязная трава. Маргарета стояла на пороге, держась за косяк, а Гнаде сидела рядом. Четыре котенка возились у ее ног. Соседка, проходившая мимо с пустым ведром, остановилась. Она долго смотрела на Маргарету. Потом сказала тихо: — Мы думали, вы умерли. Маргарета не обиделась. Она только погладила кошку по спине. — Я тоже так думала. Соседка опустила глаза. В этой деревне многие были виноваты друг перед другом, но не все были виноваты одинаково. Голод оставляет после себя не только могилы. Он оставляет неловкость между живыми. Люди помнят, кому не открыли дверь. Кого не позвали к столу. Кому не принесли хотя бы горячей воды. Маргарета никого не упрекала. Это было, может быть, самым тяжелым. Потому что упрек можно пережить. А молчаливое прощение иногда жжет сильнее. Гнаде осталась с ней. Котята выросли в этом доме, где когда-то смерть уже стояла у кровати и ждала своего часа. Они спали на лавке, гонялись за клубком ниток, царапали старый стул. Маргарета ворчала на них почти по-матерински. — Ну что вы за разбойники. Но всегда оставляла им самый теплый угол. Гнаде стала хозяйкой дома. Не ласковой игрушкой. Не украшением. Она была тем существом, которое однажды приняло решение. И этим решением изменило чужую судьбу. Маргарета прожила еще четыре года. Не легко. Не богато. Но уже не одна. Она часто сидела у окна и смотрела, как кошка спит на свернутом одеяле. Иногда ей казалось странным, что столько людей умеют говорить о милости, долге и любви, но в самый нужный момент все это оказалось без слов. Оно пришло на мокрых лапах. Пролезло в щель. Родило котят на груди у умирающей женщины. А утром принесло еду. Когда Маргарета умерла, Гнаде была рядом. Котята, уже взрослые, лежали на кровати. В доме было тихо, но не пусто. Отец Бенедикт записал ее смерть и добавил то, что редко добавляют в церковные записи. Он написал о кошке. О том, как она охотилась в снегу. О том, как приносила добычу женщине, которая не могла подняться. О том, как кормила себя последней. Люди потом спорили, можно ли называть это любовью. Кто-то говорил: животный инстинкт. Кто-то говорил: случайность. Кто-то пожимал плечами, потому что так проще, чем признать очевидное. Но Маргарета знала. Она видела этот взгляд над серой крысой на одеяле. Она чувствовала это маленькое тепло в первую ночь. Она слышала, как в доме, где уже почти не осталось жизни, четыре слепых котенка начали искать молоко. Любовь не всегда приходит красивой. Иногда она не пахнет хлебом. Иногда она не умеет говорить. Иногда она приносит то, что сама должна была съесть. На старости лет Маргарета не рассказывала эту историю громко. Она просто гладила кошку и говорила, если кто-то спрашивал: — Она пришла, когда никто уже не ждал. И этого было достаточно. Потому что в самой холодной зиме иногда спасает не тот, кто сильнее всех. А тот, кто, будучи голодным, все равно кладет добычу не себе под лапы. А тебе на колени. Из Сети ____________________________________ Приглашаем в наш новый паблик, где мы каждый день публикуем интересные истории, присоединяйтесь

- Привет, - нехотя ответила она. - Что надо? - Наташ, я решил вернуться. - Чего? – возмущённо воскликнула она. - Я решил вернуться, говорю. - Куда вернуться? - К тебе. - Ко мне? В третий раз вернуться, да? И с какого перепугу ты так решил? - А с такого, что я в нашей квартире прописан, - решительно сказал муж. – И я имею право там жить! - Во-первых, не в нашей квартире, а в моей, - грозно произнесла Наташа. - ты забыл, что ли? А во-вторых… Но договорить, что было во-вторых, она не успела, потому что бывший муж перебил её, заговорив умоляющим тоном. - Ну, Наташа, ну, войди в моё положение ещё раз. Меня с квартиры выгоняют. Представляешь? Прямо сегодня, не предупредив заранее. У хозяйки сын из тюрьмы вернулся. - Этот не мои проблемы, - железным тоном заговорила Наташа. - Я поверила тебе, что ты больше не станешь проситься ко мне на ночлег, и поэтому тебя пока не выписывала. Но теперь ты меня достал. - Ну, Наташа!- почти завопил он в трубку. - Ну, можно я поживу с тобой, пока не найду новую квартиру? Ну, пожалуйста. Всего несколько дней. Ну, последний раз. - Со мной? Поживешь? Но меня нет в городе. Я отдыхаю на море. У меня отпуск. Ты это понимаешь, Вадик? - На море? – Бывший муж обрадовался. - Это же классно. Пока ты на море, я и поживу в нашей квартире. - В моей квартире, - поправила она его. - Ну, да, в твоей, в твоей. Ключи у меня есть. Тогда, сегодня я там появлюсь? Ладно? - Вадик, я тебе этого делать не советую. – В голосе Наташи появился смешок. - Почему? – напрягся бывший муж. - Потому твоё место уже занято. В моей квартире, на нашей кровати, лежит другой человек. - Чего? – опешил Вадик. - Какой ещё человек? - Неважно, какой. Тебя это не касается. - Как, не касается?! - Бывший муж обозлился. - Ну, нет, Наташенька. Я там прописан, и поэтому... Я прямо сейчас поеду туда, и если что, вышвырну твоего сожителя... - Ну, если у тебя получится, действуй. - Наташа вдруг хмыкнула, и отключила телефон. Уже через полчаса бывший муж открывал своими ключами квартиру бывшей жены. Перед этим он выпил полстакана водки - для храбрости, и теперь стопроцентно был готов к встрече с незнакомым соперником. Надо отметить, что в молодости Вадик занимался боксом, и поэтому был крепким мужчиной. Вошёл в прихожую, внимательно осмотрел вешалку, но мужских вещей там не обнаружил. От сердца его немного отлегло. - Это она меня на испуг хотела взять, - пробормотал он, усмехаясь. - Эх, Наташенька, никого ты себе так и не нашла. Так, что, может быть, мы с тобой ещё опять сойдёмся? Если я захочу, никуда ты от меня не денешься. Он, уже в весёлом настроении, заглянул на кухню, прошёл насквозь гостиную, и направился в комнату, где стояла - когда-то общая их с Наташей - кровать. Открыл дверь, и... в ужасе застыл. На кровати, действительно, лежал человек, которого он больше всего боялся увидеть. - Ого! - воскликнула страшно удивлённая тёща. - Это кого это ко мне нежданно принесло? Каким ветром надуло? - Она лежала, среди бела дня, на кровати в одной ночнушке, и, как всегда, читала какой-то детектив. - Вадярий, ты ли это? - Ой... - Вадик попятился. - Нина Петровна, здрасьте… И до свидания. Я это... Я на минутку заглянул. Гляжу, Наташи, вроде, нет. Так что, я уже ухожу… - Стоять! - завопила тёща, да так, что у бывшего зятя на спине побежали мурашки. Он застыл, и с ужасом уставился на эту женщину. Потому что понимал, что бежать бесполезно. Дело в том, что Нина Петровна, в начале двухтысячных, работала в милиции. В той ещё милиции. И не просто работала, а ловила особо опасных преступников, боролась с группировками, и прочей организованной преступностью. И вот, как-то однажды, когда Вадик с Наташей жили ещё вместе, он изрядно выпил, и стал громко кричать на жену, прямо при тёще. Нина Петровна - сначала спокойно - попыталась пристыдить и урезонить зятя. Но Вадик - сгоряча - послал тёщу куда подальше. Нехорошо так послал, очень грязно и грубо. И дальше случилось то, что Вадик понять не мог до сих пор. Через секунду он уже лежал, уткнувшись носом в пол, и сзади на его запястьях сомкнулись настоящие наручники. Откуда эти наручники взялись у этой женщины, которая была в домашнем халате, - эту загадку он тоже до сих пор не разгадал. И вот теперь они опять встретились. - Ну, что, Вадярий, - теща всегда его так звала, наверное, за пристрастие к алкоголю, - я смотрю, ты решил бывшую жену подчистить, да? Пока она на югах, захотелось пошарить в её закромах? Выходит, опустился ты донельзя, зятёк недоделанный?.. Нина Петровна медленно приняла сидячее положение, и стала смотреть на него таким взглядом, что Вадику захотелось немедленно застрелиться. - Клянусь вам, я зашёл просто так, - упавшим голосом заблеял он. – Точнее, я хотел навестить Наташу... А тут вы... Извините меня, ради Бога. И отпустите, пожалуйста. - Ну, нет, мой мальчик, на этот раз ты от меня не уйдешь. Давно я тебя хотела отправить по путёвке в Магадан. Ты, я знаю, замучил дочку мою своими возвращениями. А она всё жалеет тебя, потому чтоб жить тебе негде. А в Магадане тебе и жильё организуют, и спецовочку выделят, и трёхразовое питание. С твоими накаченными бицухами ты там зарабатывать прилично станешь. Лес там ещё не весь повалили, для тебя несколько гектаров оставили. - Нина Петровна, да вы что? – застонал бывший зять. - Будьте человеком, отпустите, меня. Ну, что, мне, на колени перед вами встать? - Зачем на колени? – хмыкнула она. – Не надо на колени. Я не святая Тереза. Так… - Она задумалась. – Ты хотел перекантоваться здесь, наверное? Пока Наташка загорает. Так? - Нет, я уже расхотел, - замотал испуганно головой Вадик. – Уже не надо мне ничего. Вообще, ничего. - А ночевать где будешь? - Не знаю. В гостинице, наверное. - Зачем, в гостинице? Можно и здесь. На полу, на коврике. Я тебе и матрасик брошу. Переночуешь. Но с отработкой. - С какой ещё отработкой? Не нужно мне от вас ничего. – замотал он отчаянно головой. - Никакого матраца мне от вас не нужно. - Тебе может, уже не нужно, а мне – очень нужно. - Чего вам нужно?- опять испугался Вадик. - Мне нужно, Вадярий, чтобы ты сейчас переоделся в свои треники, которые ты до сих пор отсюда не забрал, взял в шкафу гель для мытья кафеля, который я вчера купила, и отдраил кухню с туалетом и ванной до блеска. Ты меня понял? Сделаешь дело, я тебя ужином накормлю, и на диван в гостиной пущу. А завтра с утра можешь быть свободен. И на этом, дорогу ты в этот дом забудешь. - А если я не соглашусь? – хмуро спросил бывший зять. - Тогда я опять наручники достану. Они ведь у меня всегда с собой. И что будет с тобой дальше – только Бог знает, и следователь… Через пять минут Вадик наводил чистоту в туалете. Автор: Рассказы Анисимова ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Мог бы побить потихоньку за закрытыми дверями, как делали, чего греха таить, многие его соседи. Но-нет! Душа требовала зрителя, возмущенных тонких вскриков и наскакиваний соседок, желавших вступиться за Мотьку. Протащив стонущую от боли жену вверх по улице, он бросал ее у дверей сельского магазина, вывалянную в пыли, в разорванной одежде, с неуспевшей еще запечься кровью на висках и разбитых губах, и спокойно заходил за бутылкой вина. Продавец - невысокая, но крепкая Анька, выпроваживала пьяницу быстро: схватит аршин для измерения тканей, деревянный, с железными острыми наконечниками с обеих сторон, и ну тыкать им бесстрашно прямо в лицо извергу. Получив достойный отпор, Мишка отходил от магазина, грязно ругался и ускорял шаг, чтобы догнать еле бредущую в сторону дома по щиколотку в дорожной пыли жену. Убежать у той не было сил, он настигал хрупкую жертву, ронял ее на дорогу и за волосы волок к дому. Жившие напротив Николай и Пелагея всегда защищали Мотьку. Не шли им впрок мудрые слова большинства соседей, что муж и жена-одна сатана, сами разберутся, а вот так вмешаешься, да еще и виноватым будешь, они помирятся, а с тобой здороваться перестанут. Полностью игнорируя подобную житейскую позицию, Пелагея, наскоро вооружившись коромыслом или лопатой, отбивала Мотьку и, прикрывая ее своим исхудавшим от тяжелого недуга телом, уводила к себе в хату, где на лавках, а то и на полу привычно спали мотькины дети. Пелагея промывала мотькины раны, смазывала их маслом, настоянном на лепестках белых лилий, и укладывала страдалицу рядом с детишками. Мишка бушевал, обещал непременно спалить полькину хату в ближайшие дни, а потом шел домой. Засыпал он чаще всего прямо на пороге, голова хозяина покоилась на глиняном полу хаты, а остальная часть тела оставалась на улице. Если дома был Николай, то битва прекращалась быстро. Для этого крепкому мужчине было достаточно, выйдя из двора, негромко произнести в адрес драчуна только одно слово: «Ну?», и Мишка сникал, отпускал Мотьку и, ссутулившись, шел к своей хате. Он знал силу рук соседа. Несколько лет назад Николай в назидание повесил Мишку за шиворот на сухой сук тутового дерева, где дебошир и провисел, беспомощно дрыгая ногами, пока Николай не снял его. Лучше уж не связываться, это даже пьяный поймет.... Почему другие односельчане не останавливали Мишку? Ни один из мужчин-соседей ни разу не встряхнул невысокого и не особо сильного по причине бесконечных пьянок драчуна. В молодости был Мишка лучшим в селе кузнецом, но пристрастие к алкоголю высушило крепкую некогда фигуру, высосало упругую твердость из чугунных мышц. Черные борода и волосы стали наполовину седыми, хоть лет Мишке всего и ничего-то: тридцать с хвостиком. Мотьку он приметил давно. Танцевала она красиво и была сильно похожа на цыганку не только внешне, но и повадками: гадала хорошо и умела приготовить разные настойки и мази, которые были необходимы в каждой семье тридцатых годов. Ближайшая аптека находилась в городе за семь километров. Не набегаешься! А как роды умела принимать-не было Мотьке равных: что у бабы, что у коровы. Сполоснет руки самогонкой, приступит к роженице и ну ей ласковые да утешительные слова приговаривать! И дитятко, скотинье ли, человечье, всегда живехонько! Помимо всего прочего Мотька могла по только ей известным приметам определить будущее новорожденного. А уж если на ладошку дитяти посмотрит-все расскажет: что надо воды остерегаться или огня в таком-то возрасте да какому ремеслу обучиться следует. Только никогда не говорила, сколько лет отмерено, хотя, наверное, и это ей было ясно видно в паутинке едва заметных линий ладони нового человечка. Говорят, многим повитухам Господь дает дар предвиденья в награду за их труд, за хлопоты и помощь в рождении нового человека. А может-в наказание. Кто знает... Мотька же была не просто повитухой. Она родилась ведьмой. По-другому и быть не могло, потому что ведьмами были все женщины их рода. Правда, мотькина мать Верка, черноволосая и черноглазая, еще в ранней юности наотрез отказалась обучаться ведьминскому ремеслу. «Мама, -сказала она, когда мать попыталась вовлечь ее в свои дела.-Люди в нашу сторону пальцем тычут, ведьмами обзывают. Я не хочу жить по-Вашему. Хоть убейте!» Может быть интересно:

Потом я узнала, что девушку зовут Дарья, в прошлом году она встречалась с нашим сыном, а теперь ждёт от него ребёнка. Даша уверяла, что никаких претензий к сыну не имеет, решение рожать приняла сама и на помощь от сына не рассчитывает. — Подождите, но я о вас впервые слышу…в прошлом году это когда? Летом Саши в городе не было. — Осенью, — ответила девушка — вы не ругайте Сашу, он не виноват, только про справку скажите. Спасибо. И она повесила трубку. Муж как узнал вскочил и в бешенстве заходил по комнате. — Пусть женится! Ребёнка сделал и в кусты! — Нет, ему до диплома ещё два года. Он сам ещё ребёнок! И этой девочке только только восемнадцать исполнилось… Уже вечером сын сказал, что они с Дашей встречались всего пару месяцев, а о беременности она сказала ему перед Новым годом. — Я ей ничего не обещал. Мы вообще ни о какой свадьбе не говорили. Погуляли немного и разбежались, при чем здесь дети… Я молчала не зная, что сказать. Что мы можем с отцом сделать? Настаивать на женитьбе? Какой смысл? Сын эту девушку не любит, когда какого мужчину удержали дети? В нашем случае все наверное будет так же просто: молодые разведутся ещё до того, как мы сможем выплатить взятые на свадьбу кредиты. — Мам, я предлагал ей прервать беременность, но у неё резус отрицательный, потом может совсем не родить. И вообще она очень хочет ребенка. При чем здесь я? — Ты знаком с ее родителями? Есть кому помочь с малышом? …Все оказалось хуже, чем я предполагала. Мать Даши — человек с тяжёлой зависимостью. Причём запойной. В период просветления она устраивалась на работу, наряжалась, ухаживала за собой, начинала активно искать спутника жизни. И каждого нового мужчину она объявляла Дашиным отцом. Вот я и подумала, что таким образом девочка решила создать себе новую хорошую семью: мужа, ребёнка и свекровь со свекром. Она все рассчитала, сын, как порядочный человек, пойдёт с ней в Загс, приведёт невесту в свой дом, расходы от платья до праздничного стола разумеется оплатим мы. — Мам, она с матерью вообще не живет, у неё небольшая квартира есть, которая от бабушки ещё досталась. Не буду я на ней жениться. — Конечно не будешь, — устало согласилась я — ты о справке не забудь завтра. В роддом завези. ⸻ Прошло два месяца. Даша больше не звонила, а мы упорно делали вид, что ничего не произошло. Как-то сын спросил: — Мама, мы второй телевизор совсем не включаем же… — Зачем он тебе? — Хочу Даше отвезти. У неё был старый, но сломался, вчера ездил помогал выбрасывать. — Даша?.. А она родила? — Да, мальчика, Димой назвала. — Похож на тебя?.. — Он ни на кого не похож — маленький, толстый, лысый, все время ест и спит… Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Валентина Михайловна поставила чайник и поймала себя на том, что снова смотрит в окно. Двор как двор — качели, тополя, чья-то кошка на скамейке. Но смотрела она не на двор. Смотрела в никуда, как умеют смотреть только те, кому есть о чём думать. Дочь позвонила ещё в пятницу. — Мам, я хочу познакомить тебя с Игорем. Мы уже полгода вместе, и я... в общем, это серьёзно. Валентина Михайловна тогда сказала «хорошо» и повесила трубку. А потом долго сидела с телефоном в руке. Серьёзно. Полгода. И только сейчас она узнаёт. Таня была у неё одна. И это многое объясняло — и материнскую тревогу, и ту особую, почти болезненную любовь, от которой иногда становилось трудно дышать обеим. Муж Валентины умер, когда Тане не было ещё и восьми. С тех пор они жили вдвоём — сначала в этой же квартире, потом Таня выросла и уехала в город, но звонила каждый день. Почти каждый. Про мужчин Таня не рассказывала. То ли берегла мать от лишних переживаний, то ли сама не очень-то верила в своё счастье. До этого был Роман — три года, съёмная квартира на двоих и в итоге ничего. Валентина тогда не плакала вместе с дочерью, а молча приехала, отмыла кухню, сварила борщ и уехала обратно. Иногда любовь выглядит именно так. И вот теперь Игорь. Приехали они в воскресенье. Валентина с утра затеяла пироги — с капустой, как умела только она, по рецепту ещё своей матери. Тесто мяла долго, дольше обычного. Руки помнят, что делать, когда голова занята другим. Таня вошла первой, раскрасневшаяся с мороза, в своём рыжем пальто, которое Валентина терпеть не могла. За ней — он. Валентина смотрела. Немолодой. Это было первое, что она отметила про себя, пока вытирала руки о фартук. Лет сорок пять, не меньше. Чуть седой на висках, в очках, которые он тут же снял и убрал в карман — видно, немного смущался. Невысокий. Одет просто: тёмный свитер, джинсы, хорошие ботинки. Не красавец. Совсем. — Мама, это Игорь. Игорь, это моя мама, Валентина Михайловна. — Очень рад, — сказал он и протянул руку. Крепкая, тёплая рука. — Я много о вас слышал. — Ничего плохого, надеюсь, — сказала Валентина суховато и кивнула в сторону кухни. — Проходите, пироги уже почти готовы. Таня поймала взгляд матери. В этом взгляде было всё: и «почему такой немолодой», и «почему не предупредила», и вообще весь тот молчаливый разговор, который они вели между собой уже лет тридцать без единого слова. За столом Валентина вела себя правильно. Наливала чай, предлагала пироги, спрашивала вежливые вещи — откуда родом, кем работает. Игорь отвечал спокойно, без суеты. Оказался инженером-строителем, из Пскова, жил в их городе уже лет двенадцать. Разведён, детей нет. — Детей нет, — повторила Валентина чуть позже, уже на кухне, куда вышла под предлогом новой заварки. Таня увязалась следом. — Мам. — Что «мам»? Я просто повторила. — Ты так это сказала... — Как? Таня вздохнула и взяла у матери чайник. — Он хороший человек. — Я пока не поняла какой он человек, — сказала Валентина честно. — Я увидела его сорок минут назад. — Ну так смотри, — сказала Таня. — Просто смотри, и всё. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️

Острый запах талого снега и прелой хвои всегда возвращал Павла в тот день. Февраль в Крыму — это не зима, это затянувшийся, промозглый депрессивный эпизод осени. Небо цвета дешёвого цинка давило на верхушки кипарисов, а ветер с моря приносил не свежесть, а липкую сырость, пробиравшую до костей даже сквозь тяжёлое кашемировое пальто. Павел ненавидел это место. Старое городское кладбище, втиснутое между новостройками и объездной дорогой, казалось ему огромной чёрной дырой, высасывающей жизнь. Но сегодня было пятое число. Пять лет. Он стоял у надгробия из чёрного габбро. Лаконично, дорого, мёртво. Анна Воропаева. 1988–2019. Фотография под стеклом ловила скудный свет: Аня улыбалась, чуть прищурив глаза, — тот самый взгляд, которым она смотрела на него за секунду до того, как визг тормозов оборвал всё. Павел не принёс цветов. Она ненавидела срезанные цветы, называла их «красивыми трупами». Он просто стоял, засунув руки в карманы, и чувствовал, как внутри разрастается привычная, ледяная немота. Пять лет он винил себя. Пять лет он жил на автопилоте, выстраивая бизнес-империю, чтобы просто не думать. Чтобы не помнить её крик. Ветки старого дуба над головой скрипнули. Ветер усилился, швырнув в лицо горсть ледяной крупы. Павел вздрогнул, стряхивая оцепенение, и уже собирался уходить, когда периферийным зрением уловил движение у соседней могилы. Там, в густой тени старого склепа, прямо на грязном, подтаявшем снегу, кто-то лежал. Павел сделал шаг, другой. Сначала показалось — бродячая собака. Но нет. Это был ребёнок. Мальчик, на вид лет шести-семи, сжавшийся в плотный комок. На нём была старая куртка не по размеру и рваные джинсы. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в ладони, и плечи его мелко дрожали. Не от плача — от пронизывающего холода. — Эй, малый, — Павел окликнул его, голос прозвучал неестественно громко в кладбищенской тишине. Мальчик не шелохнулся. Павел подошёл ближе, почти вплотную. Сердце резанула странная, забытая тревога. Он опустился на одно колено, пачкая дорогое пальто в грязи. — Ты живой? Слышишь меня? Худая, грязная ладошка отделилась от лица. На Павла посмотрели огромные, тёмные глаза. В них не было страха. В них была такая бездонная, взрослая усталость, что у Павла перехватило дыхание. — Прости, мама… — прошептал мальчик посиневшими губами. Голос был едва слышен, как шелест сухой листвы. — Я не хотел. Сильно не хотел. Павел замер. Адреналин ударил в виски. «Прости, мама…» На чьей могиле он лежит? Глаза мальчика закрылись, голова бессильно опустилась на снег. Из ослабевших пальцев выпал какой-то прямоугольник. Павел поднял его. Это была фотография. Старая, чуть потертая по краям, ламинированная. Мир вокруг Павла качнулся и рухнул. С фотокарточки на него смотрела Аня. Это был снимок, который он сделал сам. Прага, Карлов мост, их медовый месяц. Она смеётся, ветер растрепал её волосы. Эта фотография стояла у него на рабочем столе. Дома. В сейфе. — Откуда… Откуда это у тебя?! — Павел схватил мальчика за плечи, встряхнул. Голос сорвался на хрип. Ему хотелось кричать, требовать ответов, но ребёнок был без сознания. Его тело было пугающе лёгким и ледяным. Не думая, Павел подхватил мальчика на руки. Оставил Аню, оставил чёрный камень, февраля и ненависть. Сейчас существовал только этот тепловой контур в его руках, который медленно остывал. В машине он врубил печку на полную. Мальчик, которого он закутал в своё пальто, лежал на заднем сиденье, тяжело и прерывисто дыша. Павел гнал по трассе, игнорируя камеры. В голове царил хаос. Аня. Сын. «Прости, мама». Это бред. Этого не может быть. У Ани не было детей. У них не могло быть детей, врачи были единогласны. Но Prague, Карлов мост, Анин смех. Эту фотографию никто не видел, кроме него. Дома, в огромной, стерильно чистой квартире, которая всегда казалась Павлу залом ожидания, он уложил мальчика на диван. Стянул с него мокрую, грязную одежду. Тело ребёнка было покрыто старыми синяками и ссадинами. Мальчик бредил, что-то шептал про «тётю Валю» и «голодно». Павел вызвал своего частного врача. Пётр Ильич приехал быстро. Осмотрел, сделал укол, поставил капельницу. — Истощение, сильное переохлаждение, — резюмировал врач, вытирая руки. — Синяки… скажем так, не от игры в футбол. Мальчишку били, Паша. И долго недокармливали. Что это за ребёнок? — Я не знаю, Петя. Я нашёл его на кладбище. У него… у него была Анина фотография. Пётр Ильич посмотрел на друга поверх очков. Тяжело вздохнул. — Ты уверен, что это Анина? Может, похожа? Павел достал ламинированный снимок из кармана. Мост. Прага. Аня. Врач долго смотрел на фото, потом на спящего мальчика. — Глаза, — тихо сказал Пётр Ильич. — Глаза у него её. И твои. Смесь странная, но… Ты сделай тест ДНК, Паша. На всякий случай. Чтобы с ума не сойти... Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️

Во-первых, по фэн-шую, надо всегда в туалете крышку опускать. Иначе твои деньги улетят к сoседям снизу. Нет, не какашки в канализацию, а деньги. И к соседям снизу. Во-вторых, это уж не новость давно - трусы красные надо на люстру повесить. Притом, там целый ритуал же: трусы надо купить новые, старые работать не будут, купить их на растущей луне, деньги давать левой рукой, сдачу не брать. Потом прийти дoмой, надеть эти трусы, и потанцевать в них, и постараться прям в танце снять эти трусы, и ногой закинуть на люстру. Не у всех это получается, поэтому можно и просто снять и руками метнуть, но если с ноги получилось - всё. Бабло в дом привалит эшелонами прям. В-третьих, надо купить новый веник. И чтоб он стоял в углу прутьями кверху. Не дай Боже его вниз перевернуть. Опять все твои капиталы уйдут к соседям снизу. Это - основные постулаты. Дальше уже мелочи типа визуализации. Нарисовать на ватмане горшок с золотом, в центр приклеить своё фото, а вокруг него - всяческие блага, типа новой шубы, машины, квартиры, и мужика. На мужике нужно нарисовать толстую барсетку, набитую деньгами. Потому что на кой мужик без денег-то сдался? Ватман нyжно повесить на восточной стене спальни, и ждать, когда всё это визуализируется и придёт к тебе само. В кошельке нужно носить сухой лавровый листик - это к изобилию. Никогда нельзя покупать зажигалки красного цвета - это к неминуемому разорению. Никогда денег не будет, хоть паши как лошадь на трёх работах. Потрясти мелочью в окно в полнолуние - это само собой. А ещё хорошо помогают заговоры на деньги. Их много, но работают не все. Деньги нужно уводить оттуда, где они есть. Например, у соседей снизу. Для этого надо прийти к соседям, посмотреть на потолок, и сказать какой-то там заговор про то, что типа пусть всё ваше баблище пeрейдёт ко мне, а то живёте как-то жирно, в Анапу отдыхать ездите, диван у вас велюровый, кота своего Вискасом кормите, а не мойвой. Сразу видно: у вас денег лишних дофига. Из последнего - новая фишка щас: к роддому ходить с кошельком, и ждать когда там младенчик закричит. Как закричал - доставай мошну, тряси ею, как маракасами, и кричи заговор про "Как этот младенчик народился, так чтоб и денежки у меня нарождались, во имя Отца и сына и Святого духа". Говорят, прям верное средство. Вернейшее. Дeньжищи сразу так и прут. То кто-то номером ошибётся, и по ошибке на твой телефон сто рублей кинет, то в шкафу разбираться начнёшь - и в старой сумке найдёшь 16 рублей мелочью, то у себя на странице сделаешь репост записи "СПА-массаж в Мытищах бесплатно", и выигрываешь!!! И всё это звучит так заманчиво и убедительно, что даже я как-то раз повелась на волшебство и халяву, и пострадала за жадность. Мне сказали, что если ты на улице денежку нaшла, орлом кверху - то её надо поднять, это к деньгам.Я нашла такую денежку в метро, на выходе из турникетов. Сначала уже вышла, а потом нашла. Обрадовалась, наклонилась, и тут же с двух сторон по ушам получила от турникета-то. Аж уши хрустнули. С тех пор в халяву не верю. Предпочитаю худо-бедно работать как-то. Но, блин, каждый раз выходя из туалета - oпускаю крышку!! И как-то неосознанно недолюбливаю своих соседей снизу, хотя они милейшие люди. А знакомая моя недавно с инкассатором познакомилась. Так что есть, есть что-то во всех этих феншуях и визуализациях-то! Только нужно верить и ждaть. Ну, или не верить и работать. Автор: Лидия Раевская ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝 Выбор наших читателей >> Чтобы узнать Жми на картинку или текст внизу ⬇️

У любви в плену Она любила его всегда. Как помнила себя, так и помнила свою любовь к Генке! Генка был старше Таньки на 4 года. Ещё совсем сопливой девчонкой Таня смотрела на Генку с детским восхищением и знала, ещё тогда в 11 лет, что только он-Геннадий, станет отцом её детей! На автобазе прошла волна негодования. Пропал дальнобойщик Геннадий Терехов. КАМАЗ его стоит, а Генки нет! Как так?! Геннадий всегда был ответственным работником и прогулять смену не мог. Что-то случилось. Но Гена не отвечал на звонки и дома его тоже не было, вернее, он не открывал! Вызванные Лёхой, другом Генки, участковый и слесарь вскрыли замок, но ничего ТАКОГО не нашли. Всё, и недопитый чай, и бутерброд на тарелке, говорило о том, что Гена вышел сам из дома и почему-то не вернулся. 1. Танька спустилась в подвал. Генка спал. Она принесла блины, мёд и сгущёнку. -Ген, ты с чем будешь блины? С мёдом или сгущёнкой? А ,может, сметанки принести? Генка зашевелился, приподнялся. -Сгущёнка сойдёт! Генка чувствовал, что поправился на пару-тройку килограммов, брюки об этом говорили, но отказаться от Танькиных блинов не мог. Они так пахли, что отказ соответствовал бы убийству, а умирать Генка не собирался. И эта дура-Танька ему нравилась всё больше и больше! Этот разговор напоминал мирную беседу супругов, если бы не одно но… Левая рука мужчины была в наручнике и длинной цепью закреплена к перекладине перекрытия. 2. Полгода назад Татьяна встретила Геннадия в городе. Они не виделись 15 лет. Тем летом молодой человек вернулся из армии. За два года он возмужал, раздался в плечах и стал, кажется, ещё красивее. Танюшка не сводила с него глаз и всё старалась пройти мимо его дома, благо жила по соседству. Но он словно не замечал её, а всё обивал порог первой красавицы их посёлка Юльки Бариновой. А по осени Юлька и Генка, сыграв шумную свадьбу, уехали в город. До Тани доходили слухи, что через год у молодой пары родила дочка, они получили квартиру, а ещё через пять лет они развелись. Квартиру Гена оставил жене и дочке, а сам съехал в общежитие. Однажды мама рассказала Тане, что сын соседки завербовался на Север и укатил. Матери своей он регулярно высылает деньги, и Петровна хвалится, что он там «большие тыщи» зарабатывает. Девушка слушала маму, а потом залезала на чердак в своё укромное местечко, подальше от всех глаз, доставала фотографию любимого, которую украдкой стащила со стенда «Ими гордится школа» ещё когда училась в 8 классе, и плакала, прижимая фото к груди. Она верила, всегда верила, что Генка рано или поздно вернётся домой и они будут вместе. Ведь по-другому и быть не могло. Не зря всё детство он её в шутку называл колдуньей за огромный зелёные глаза и рыжие волосы, да за бабку-травницу. Но три года назад умерла Петровна, так и не дождавшись своего сына. Хоронили её соседи. Тогда-то Танька и узнала из документов, найденных в доме Тереховых, что ни на каком Севере сын соседки деньги не зарабатывает. Вернее, он на Севере, но отбывает срок за то, что избил в драке человека и сидеть ему ещё больше года. А спустя несколько месяцев Танюша похоронила маму и осталась совсем одна. Она научилась мастерить забавные игрушки и стала возить из в город на продажу. Эти деньги стали хорошим подспорьем к её скромной зарплате сельского библиотекаря. И вот они встретились. Татьяна отвезла в сувенирную лавку свои игрушки, торопилась на остановку и столкнулась с Генкой. Она узнала его мгновенно. Да, и мужчина всего несколько секунд внимательно вглядывался в глаза девушке и радостно воскликнул: -Танюшка?!Сколько лет, сколько зим?!- и, как-то, просто и обыденно обнял её своими большими руками и чмокнул где-то около уха. У Тани перехватило дыхание, её щёки загорелись и руки мелко задрожали. Она почему-то выдохнула: -А тёти Маши больше нет. Геннадий выпустил девушку из своих рук, отступил на шаг и сразу сник. Его плечи опустились, из глаз пропал живой огонёк: -Я знаю. Таня увидела муку и какую-то обречённость в любимых глазах и почувствовала, что нужно немедленно что-то предпринять, или Гена сейчас просто уйдёт, наскоро попрощавшись. -А поехали к нам. Не на долго. Поехали…пожалуйста. Отдохнёшь. Завтра же воскресенье – выходной день! Хоть поговорим спокойно. Генка прищурился, слегка склонил голову набок. О, Господи, как она любила этот его жест! Ещё секунда и она бросится ему на шею, начнёт беспорядочно целовать такое родное и любимое лицо и, чтобы этого избежать, сжала крепко кулачки. А мужчина окинул взглядом стройную фигуру девушки и рассмеялся: -Да, ты всегда была отчаянная. Помнишь, как бросилась в полынью за своей собакой? А как на крыше прятала котят от своей бабки? А как в драку кинулась мне на помощь? Танюшка засмеялась, Генка уже хохотал. -Знаешь, поехали! - вдруг согласился он. Они поймали попутку и через два часы были на окраине села. К дому они пришли уже затемно. Таня накрыла на стол, похвалив мысленно себя за то, что ещё с утра зачем-то напекла блинов и пожарила мясо. Метнулась в погреб за маминой наливкой, поднялась на чердак за тёплым пледом, на мгновение задержала взгляд на пучках трав, которые так и остались висеть вдоль стен после смерти матери. Она была знатной травницей, как и бабушка. Могла травами вылечить почти любую хворь не только у человека, но и у любой деревенской живности. Иногда бабку называли ведьмой и ведуньей, но Танюша не особо интересовалась их умением, она больше любила книги и просиживала ночи напролёт за романами, повестями и сказками. Они сидели за столом и вспоминали детство. Геннадий рассказал Тане всю свою жизнь. О том, как Юлька встретила богатого сынка директора местного кирпичного завода, а он, Генка, пошёл разбираться к новому ухажёру жены по-мужски и слегка перестарался. Парень попал в больницу, а брошенный муж под суд; о том, как вернувшись из заключения, долго не мог найти работу. Но теперь-то всё нормально: он работает в автопарке, снимает маленькую квартиру, вот только с дочкой бывшая не разрешает видеться. Гена почему-то не пил малиновую наливку, так отхлебнул пару глотков, и она рубиновым цветом переливалась в фужерах от света свечей, которые зажгла Таня. 3. Генка не знал сколько проспал, более того, даже не помнил того, как лёг спать. Он лежал на мягкой пуховой перине и был заботливо укрыт тёплым одеялом. Пахло какими-то травами, квашенной капустой. Он привстал на локте, на руке что-то звякнуло. -Что за ерунда? Где я?- вслух произнёс мужчина. Он оглянулся и понял, что находится в закрытом помещении, скорее всего в подвале. Чисто, сухо и тепло. В углу полки с какими-то банками, бутылками и пузырьками. Генка дёрнул руку и уставился на неё. Браслет от наручника смотрелся как-то нелепо и неправдоподобно. Мужчина откинулся на подушку, мысли метались в голове. Сверху послышался звук открываемой двери и в подвал спустилась Танька. Терехов уставился на неё. Это она? Она! -Ах, ты с..!-Генка грязно выругался. Его глаза метали молнии, он выкрикивал всё новые и новые оскорбления. Татьяна спокойно стояла на безопасном расстоянии, держа в руках поднос с едой. Геннадий бушевал минут 10. Он устал, слегка охрип. Свободной рукой вытер со лба пот и замолчал. Таня присела на стул около лестницы, всё также не выпуская из рук принесённый завтрак. -Зачем?-хрипло и уже спокойно спросил Генка. -Я люблю тебя.-девушка смотрела на него с надеждой и как-то виновато. -Я люблю тебя всю жизнь. Знаю, что тебе это не нужно …Но, пожалуйста…Мне очень нужно…очень…если ты сможешь…Если я тебе не совсем противна…Я хочу…Чтоб он был только твой…-и замолчала. По щекам покатились слёзы. До Генки дошло, о чём она просит. Он молчал некоторое время. -Уходи. Не могу видеть тебя. Таня вышла, оставив около него поднос. Теперь Татьяна проводила всё свободное время от работы около своего любимого. Генка со временем перестал кричать и оскорблять подругу детства, он как будто смирился. Таня читала ему книги, рассказывала новости, даже пела песни,и Геннадий всё чаще ловил себя на мысли, что почти не злится на эту дуру. Готовит она вкусно и разнообразно, через день устраивает ему баню-стирку, натащила всякие нужные и ненужные вещи, смотрит на него всегда преданно и влюблённо, говорит мягко и нежно, выполняет любое его желание. Не удивительно, что вскоре они стали близки. И если б не эти наручники, то Генка почувствовал себя счастливым! Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

практически при смерти и без материальной помощи родственников, столь необходимой в таком случае. Кроме всего прочего, у нее не было переломов, гематом в голове и прочих оперируемых неприятностей, но был ушиб головного мозга и пневмония, что в таком далеко не юношеском возрасте звучит почти как приговор… А к утру в отделении вдруг появился ее муж — подтянутый, аккуратный, благообразный дедушка нашел ее просто чудом. —Я понял, — говорил он, — когда Лидушка не вернулась с дачи, что что-то случилось, и что-то очень нехорошее, потому что она обязательно бы позвонила. Я подумал, что ее, вероятно, сбила машина… И поехал прямо к вам, эта больница ведь самая ближняя к нашим дачам… Ах, ну почему я не поехал с ней… Муж остался и стал ухаживать за больной, а она все лежала и лежала, не приходя в сознание и не подавая признаков осмысленной жизни… Он был неизменно корректен и вежлив, всегда чисто выбрит, аккуратно одет и ухаживал за больной безукоризненно. За время ее нахождения дотошные сестрички разузнали все о жизни этих двух стариков и, конечно же, рассказали и нам. Лида и Миша любили друг друга еще с института, понимали друг друга с полувзгляда, но мешало их счастью только одно — они были из разных слоев общества. Миша был из интеллигентов, из небогатых, но невероятно гордых польских дворян, успел даже поучиться в Пажеском Корпусе, а Лида — дочерью простого ремесленника, вечно нетрезвого и грязного. Это обстоятельство не останавливало молодых людей, и перед войной они поженились, несмотря на строгие увещевания Мишиной матери и поджатые губы деда. Войну они провели на фронтах — он в окопах, а она в медсанбате санитарочкой… Военная буря пощадила и его, и ее, но все же оставила свой след: у Лидочки, после простуд и изнурительной работы, не могло быть детей… Это обстоятельство угнетало семейную пару, и они взяли из детского дома мальчика — кареглазого и смышленого Андрюшу. А потом и девочку — Карину. Дети росли, родители работали, давали детворе образование, потом Андрюша познакомил их со своей невестой… Беда пришла внезапно. И Андрей, и Карина увлекались альпинизмом, вместе ходили в походы по горам, умели петь песни популярных тогда Высоцкого и Визбора, и вместе погибли под лавиной в Фанских горах… Как пережили это горе пожилые уже люди, дед не рассказывал, но смею думать, что нелегко. Они остались жить на этом свете, а их дети — лежать на кладбище под общей могильной для всех погибших тогда студентов плитой… — Вот вылечите мою Лидушку, и я вас удивлю, — любил говаривать старик. Мало кто верил в успех лечения, только искренняя вера пожилого человека и чувство долга заставляли делать все, что необходимо, чтобы Лидушка поднялась или хотя бы открыла глаза. Муж подолгу просиживал у ее постели, показывал ей, ничего не видящей и не слышащей, фотографии детей, рассказывал маленькие тайны своей обычной жизни — о проказах усыновленного им котенка, о ее цветах на подоконнике, о том, какой вкусный супчик сегодня у него получился… Читайте также:

Да и страшно уже было. Лет в пять, мать его первый раз за этот вопрос избила. Ну не совсем, но стукнула очень даже больно. Сашка неделю ходил с сине-зеленым синяком на щеке и всем хвастался, что подрался с Борькой, самым отъявленным хулиганом во дворе. В садичной группе ему, конечно, никто не верил. Где Борька, а где Сашка! Борька-то уже в третьем классе учится и с портфелем ходит, а Сашка — мелкий клоп только еще в подготовишке в садике. Борька его одной рукой и прихлопнет. Но несмотря на то что в Сашкином подвиге все сомневались, отношение все-таки изменилось. Зауважали, что ли. Но от этого легче не стало. Мать стала срываться все чаще и все чаще поднимать руку на него. В садике воспитательница Ольга Игоревна стала расспрашивать Сашку с пристрастием, с кем он так дерется и не обижает ли его кто-нибудь из взрослых. Сашка гордо молчал, но мать не сдавал. Потому что сам до конца не верил, что мама его бьет. А потом мать запила, несколько раз забыла его забрать из садика, и Ольга Игоревна уже не спрашивала Сашку, кто его бьет, а позвонила в органы опеки. И матери сказала, что ребенка у нее заберут, если она не перестанет пить и бить Сашку. Мать в этот день была не сильно пьяная, но сильно злая, поэтому она на Ольгу Игоревну наорала матом при нянечке, детях и других родителях, а Сашке поддала так, что он вылетел из раздевалки на пол в коридор. — Че стоишь, слушаешь, как на твою мать орут? — она зло щурилась на Сашку, и он понял, что его сегодня опять будут бить, — одевайся и вали на улицу! Больше Сашка в садике не появился. Мать утром собрала сумку с его вещами, и они поехали к бабке в деревню. — Погостить, — сказала мать. Сашка сначала обрадовался, потому что бабка была вроде бы доброй. А когда изредка приезжала в гости, тогда всегда была еда. Даже пироги были и ватрушки! Чего у матери не было никогда. Может, когда и было, но Сашка не помнил. Но когда мать сунула сумку бабке и сказала: — Забирай своего уб@дка, — пихнула Сашку в спину и ушла, хлопнув калиткой, он понял, что его просто выбросили, как ненужную вещь. Он испуганно посмотрел на бабку, которая стояла и молча разглядывала Сашку. А он не знал, что ему говорить и что делать. Надо ли бежать за матерью или надо улыбаться бабке. Башка наклонилась, взяла сумку и бросила Сашке: — Пошли. Он засеменил за ней в дом. Послушно снял сапоги в сенях, поставил ровно рядом с бабкиными, посмотрел на ноги и на торчащий палец из дырки полосатого носка. — Тапок для тебя нет, — сухо сказала бабка. — Я босиком привык, — как можно тише ответил Сашка. — Есть будешь? — Да, — еще тише сказал он, стараясь изо всех сил не расплакаться. — Правильно, — бабка посмотрела на него, как он украдкой вытер уголок глаза и беззвучно шмыгнул носом. — Мужики не ревут. Она занесла его сумку в маленькую комнату с железной кроватью со смешными железными шариками и веселыми полосатыми половичками. — Твоя комната, — поставила сумку на стул. — Одежду разложи в комод и иди мыть руки. Будем завтракать. Она вышла, а Сашка так и остался стоять посредине комнаты, не зная, что это такое «комод» и куда ему сложить одежду. — Ты скоро? — крикнула бабка. — Да, — сдавленно крикнул он, поставил сумку на пол и выложил одежду стопкой на стул. — Небогато, — бабка заглянула в комнату. — Комод, — она похлопала по боку темно-лакированного чудовища с ящиками. — Потом сложишь сюда. А вечером разберем, что у тебя есть из одежды и что надо будет купить. Через месяц Сашка понял, что жить у бабки, в принципе намного лучше, чем дома. Всегда есть еда, бабка строгая, но не злая, его не бьет и почти не ругает. А когда приходит пенсия, они идут в сельпо, и она покупает ему конфеты, а иногда танчик или еще какую-нибудь игрушку. Мать он больше не видел. Года через три, бабка уехала в город на два дня, оставила его на соседку бабу Маню. Приехала в черном платке и сказала: — Ну теперь ты точно уже сирота. Ни мамки, ни папки. — А что папка все-таки был? — угрюмо спросил Сашка. — Ну так ты не из пробирки взялся, — грустно усмехнулась бабка. — Живешь в его комнате. — И куда он подевался? Тоже также меня бросил? Сначала мать, потом меня, а потом и тебя тоже? Да? — Хватит, — остановила его бабка и ушла, ничего не объяснив. С этого времени Сашка просто взбесился. Постоянно задавал ей вопросы, кто его отец. Почему он живет у нее, а не у него. Почему мать бросила его у бабки и сказала, «забирай своего…» он пытался повторить это слово, но никак не выходило. Он злился, плакал, начинал орать. — Собирай вещички, сдам тебя в интернат! — хлопнула рукой по столу бабушка. — Хватит измываться надо мной! Хватит! — она упала на стул, обхватила руками голову и завыла. Сашка испугался и замолчал. Смотрел, как бабка, мерно раскачивается на стуле и повторяет «Лешенька, мой Лешенька» и воет. — Ладно, ладно, ты чего, — через минуту очнулся он и неуклюже обнял бабку. — Ну что ты, прости, прости меня, бабушка. — Ты меня прости, Саша, — бабка посмотрела на него и погладила по щеке. — Дура твоя мать, сама все испортила. Всем, всем нам испортила жизнь, — она судорожно вздохнула, встала, выпила воды и сказала. — Пойдем. Сашка ничего не спросил, оделся и пошел, молча за ней. Они пришли на кладбище. Сашка стоял и смотрел на овальную фотографию, с которой улыбался молодой и счастливый мужчина. — Сыночка мой, Лешенька, — всхлипнула бабка. — Из-за нее, из-за матери твоей он здесь. Как ее любил, как любил, как в кино показывают. — А она что? — спросил Сашка не веря, что это его отец. — Она? — сипло сказала бабка. — Тоже говорила, что любит, — помолчала, вздохнула и добавила. — Любила. Да только видно, недобрая была любовь. — Расскажи мне. Бабка помолчала, села на лавочку. — Неугодная богу такая любовь, когда себя забывают, — сказала она. — Так вот, они так и любили друг друга. Понимаешь? Сашка кивнул. Хотя и не понимал. Но чувствовал. — Он без нее дышать не мог. И она тоже. Поженились, уехали в город. А она решила проверить, насколько сильно он ее любит. Мало было ей. Стала с другим, с другом его играться, а Леша, чуть не умер от тоски и ревности. Ну и напился сдуру, напился так, что не помнил ничего. И проснулся после этого у себя дома с другой. А твоя мать увидела и выгнала его. Бабка помолчала, погладила фотографию сына. — Он умолял простить его. Но не вышло. Не выдержал. Понимаешь? — спросила, не ожидая ответа. — Вернулся сюда. Я нашла его, во дворе. Он уже не дышал, — бабка сказала это со сдавленным свистом, схватившись за горло. — А через полгода ты родился. Лешенька и не узнал, что у него сын. Сашка смотрел на фотографию и думал, а чтобы отец сказал, если бы знал, что у него сын. — А она не смогла жить с этим, — зло выдохнула бабка. — Ты как две капли на него похож. Вот и бросила тебя. Каждый день видеть напоминание своего греха, самое страшное наказание. — А для тебя? Я тоже напоминание? — Сашка внимательно рассматривал траву у себя под ногами. Бабка молчала, а Сашка боялся услышать ответ. — Ты для меня, — бабка помолчала, — ты для меня… — она сглотнула и снова погладила фотографию сына. — Я только ради тебя живу, Сашка. Автор: Шестакова Галина ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться