Личная История

И, когда она в очередной раз вышла на балкон позвать меня, я услышал как Толька Коршунов выкрикнул: "Гвардеец кардинала на посту!" И я вцепился в него, хотя Тольке было целых одиннадцать лет и он даже уже был влюблен в Таньку, о чем поведал всему двору вырезанным на тополе объявлением "Я люблю тебя". Имя вырезать не стал, проявив недетскую мудрость. Толька валялся в пыли, совершенно не сопротивляясь, а только удивленно таращась на меня. Я пытался молотить его, приговаривая: "Гад, гад!" Под очередное "гад" меня подняла в воздух неведомая сила. Мелькнул яркий рукав, бицепс, усы и я оказался за обеденным столом с моей "не моей" бабой Феней. Мама назвала ее официально — Феодосия Николаевна и всегда повторяла: "Она не твоя бабушка". Моя бабушка была первая жена деда, баба Женя. Она жила в одном городе с нами, в центре России, а дед с Феней жили у моря. Оно — море — и стало причиной нашего знакомства. Я был худющим болезненным ребенком, и педиатр убедила мать, что море положительно скажется на моем здоровье. "Но обязательно не меньше месяца," — повторяла она. Когда мне было почти четыре года, меня повезли знакомить с дедом, морем и Феней. Феодосией Николаевной. Как бы не хотели мама с "моей" бабушкой изъять ее из этого уравнения. В первый раз мама была со мной две недели, натянуто общаясь с дедом и Феней. Убедившись, что старики вполне способны управиться с ее чахлым "цветком" жизни, она начала часто уходить в гости к подругам детства и задерживаться там допоздна. Я не хотел спать без нее. Ходил по квартире, поднывая. Дед уговаривал спать, а Феня сгребала в охапку, и говорила: "Борык, не куксись. Пойдем встречать маму!" Мы выходили в притихший двор, она сажала меня на качели. Качелей я боялся, мне казалось, что меня, такого легкого, подхватит ветер и унесет, но Феня мощной фигурой вставала ровно напротив качелей и и заключала подвешенное сиденье в свои уверенные руки, прежде,чем снова толкнуть. "Будешь наверху — смотри маму," — напутствовала она и легонько толкала качель. "Не виднооо," — ныл я, а она отвечала: "Значит, надо повыше. Не боишься?" Я мотал головой в разные стороны, и она толкала сильней. И в один день, взлетая до ветки тополя, я понял, что хочу, чтоб мама не торопилась. И мама, наверное, поняла. Она уехала, оставив меня с дедом и Феней на лето. Мы посадили ее на поезд, помахали в окошко и пошли домой обедать. А вечером мне почему-то захотелось плакать. Я помню ощущение полной опустошенности, и помню, как оно появилось. Оно появилось, когда я думал, что сегодня вечером не надо встречать маму и мы с Феней не пойдем качаться. Но после ужина она объявила:"Борык, не куксись, пойдем смотреть, как мама едет на паровозе." Мы ходили качаться каждый вечер. Дед поначалу говорил, что поздно, и "ребенку нужен режим", но Феня обрывала его на полуслове: "Не гунди, охламон, рыбенку много чего нужно." Охламон улыбался внутрь себя и капитулировал. Мы с Феней выходили, когда последние бабульки снимались с лавочек у подъезда, а возвращались к полуночи, покусанные комарами и абсолютно счастливые. Качели были моим личным раем. Качели которые качала Феня. Она раскачивала меня, а потом притормаживала и влепляла поцелуй в неожиданное место. Когда качели начинали останавливаться, а я просить: "Еще, еще!", Феня принималась щекотать меня. Я вертелся волчком, заливался на весь тихий гулкий двор, но не слезал с сиденья. Здоровье мое, несмотря на отсутствие режима, улучшилось. Встретив меня, загоревшего и слегка отъевшегося, на вокзале, бабушка Женя поджала губки. Стройность была одной из основных ее добродетелей, и она весьма боялась жирного и сдобного греха. Очень скоро после приезда домой я спросил, когда снова поеду к деду и Фене. — Лен, ты слышала?— крикнула бабушка моей маме, и не дождавшись ответа повторила: —Ты это слышала? — Мам, не начинай снова, это ребенок, — мама подошла ко мне и внезапно погладила по голове. Она редко так делала, мне стало так хорошо, и я снова вспомнил качели. Мне хотелось повторить свой вопрос маме, но я не стал. А в конце длинной-длинной зимы, когда я свалился с ужасной ангиной, мама сидя у моей кровати сказала: "Бобка, ну что же ты, выздоравливай! Скоро ведь поедем к деду!" Я выздоровел и мы поехали. Мама уехала через три дня. Была середина мая. Раз в месяц Феня наряжала нас с дедом "в парадное", и мы шли в переговорный пункт: попросить маму оставить меня еще на месяц. Вышло три раза. Дед работал сутки через трое, и в свободные дни старательно просаливал меня в море. А вечера были мои с Феней. И качелями. Взлет— посадка — поцелуй, взлет — посадка — объятия. — Борык, маму видишь? — Вижу! В окно! Она спит! — А Москву видишь? — Вижу! — Кремль красный? — Синий! — Значит, вечер! Смех-посадка-поцелуй, тихий подъезд, мы играем в шпионов, и, чтобы не будить деда, укладываемся вместе спать на диване. Находясь между этим хитросплетением взрослых, я совершал детские ошибки, но учился на них. Однажды я попросил бабушку Женю испечь оладушки как у Фени. "Борис, питаться жареным — вредно!" — выпалила она, но не преминула заметить под нос: "Своих детей сгубила, за моего взялась..." В моем сознании эта фраза повисла вопросом, но я промолчал. Летом меня снова отправили "на море": у мамы появился перспективный кавалер, и без меня было сподручней. Вопрос, зародившийся после обмолвки "моей" бабушки терзал меня, и я не знал, как поступить. Мне было уже шесть лет, и я начал ощущать какую-то неловкость в стальных объятиях Фени. К тому же я маялся, гадая, как она сгубила своих детей. Решился однажды спросить у деда. Он вздохнул, но ответил: "Утонули они на лодке с отцом их. Она с тех пор на море и не смотрит. И забудь, что я сказал, и с ней не говори." Я и не говорил, и даже позабыл, ибо мучивший меня вопрос разрешился. А качели так и были нашими, хоть я и мог уже качаться сам. Но не мог же я сам себя целовать? К следующему лету у деда начались проблемы со здоровьем, и вместо моря я отправлялся гулять во двор. А после драки с Толькой Коршуновым из-за Фени меня приняли в дворовое сообщество и я даже был частью "живой пирамиды", на которой стоял Толька, чтобы вырезать на тополе сердце, пронзенное стрелой, под своим "я люблю тебя". Да что там, и на море мы тоже гоняли, и строили шалаши, и даже пробовали влюбляться, и я еще не раз подрался из-за женщин. Было не до качелей. Феня ухаживала за дедом, и в квартире поселился тонкий, но устойчивый запах лекарств. А мама вышла замуж. За Толика. За другого, конечно, но вроде он тоже намекал, что "я люблю тебя". Эту новость мне сообщила Феня и, глядя на меня, добавила: "Не куксись! Это хорошо. Вы подружитесь." Я подумал: "Никогда!", а она оказалась права. Все эти события: дедова болезнь, замужество мамы, драка с Толькой и дворовая дружба подвели итог моего дошкольного детства. Остались лишь воспоминания: разрозненные, малосвязные, но при этом яркие до осязаемости. И в главном из них я подлетаю на качелях вверх, а потом меня целует в макушку Феня. Больше выездов "на море" не было, потому что началась другая жизнь. Мы приехали к деду через четыре года. На похороны. Я помню, как зашел в ту самую квартиру, а посреди большой комнаты стоял гроб. Феня провела нас с мамой мимо него в спальню и уложила спать с дороги. Назавтра была суета, похороны, поминки, и во всем этом я затерялся и чувствовал себя лишним. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

- Яночка, ну ты еще молодая и красивая, надо устраивать свою жизнь, - говорила ей мать, - время-то летит, ну зачем в одиночестве сидеть тебе. Но Яна твердо решила жить для себя и все, слишком много разочарований. Она думала: - Да, про время мама права. Летят дни, летит время, не интересуясь, счастлива я или нет, комфортно ли мне живется… Пока… Но нет, ведь решила, что никаких пока, хватило мне и мужчин и их любви. Не хочу. Яна только-только почувствовала себя более-менее нормально, никому и ничем не обязанной. Почему-то с ее бывшими у нее были сплошные обязанности, забота, ее любовь. А то, что ей самой это тоже было необходимо, забывалось. Нет, не забывалось, но она всегда ждала, надеялась, вот она для него, и может быть потом он для нее… Нет, о ней никто не думал, почему-то только и требовали от нее, она угождала, ублажала. Но всегда было только в одни «ворота». А сейчас ей хорошо и спокойно, она никому и ничем не обязана, наконец-то надо полюбить себя. Звонок в дверь застал Яну за чашкой кофе, пошла открывать дверь, пришла подруга Даша в самом что ни на есть возбужденном состоянии, бросилась обнимать. Яна поставила чашку с недопитым кофе прямо на полированную поверхность тумбы в прихожей, хотя обычно никогда себе этого не позволяла. Внутри кипело глухое раздражение. - Яночка, привет… Он такой… - она закатила глаза. - Кто, Антоха, твой муж? - Господи, ну при чем здесь мой муж? Ты меня слушать умеешь, Янка, я про своего Стасика. Даша тут же в красках рассказала, как на нее запал очередной мужчина, и именно о таком она мечтала всю жизнь. Но он тоже не свободен, и у них проблема – негде встречаться. При этом подруга так много значительно смотрела на Яну, что та спросила: - И что? Ты имеешь ввиду, что вы будете встречаться здесь, в моей квартире? - Ну, Яночка, ну пожалуйста, ну хоть на полчасика… У тебя же все равно сейчас никого нет. Хотя я не раз предлагала тебе… - Нет, квартиру свою не дам, не проси… Даш, я серьезно. Никаких «на полчасика. Подруга Дарья, поправляя идеально уложенные волосы перед зеркалом, только отмахнулась: - Яночка, ну что ты завелась? Ты просто сходишь в кино, посмотришь фильм, а я тут… пообщаюсь. Три часа, максимум четыре. Клянусь! Если я поеду к нему в отель, это будет уже слишком навязчиво, а тут - нейтральная территория, чай, кофе. Ты же мне друг? Ну хоть один раз. Я хоть узнаю, стоит мне с ним дальше встречаться или нет. Яна вздохнула. Дарья была замужем в третий раз и при этом умудрялась крутить романы на стороне с завидной регулярностью, меняя мужчин с легкость. Яна, напротив, после череды неудачных отношений, измен и горьких разочарований, дала себе слово: в сорок восемь с половиной лет она заслужила покой. Никаких сложных отношений, никаких попыток угодить, никакого ожидания чуда. Только работа, книги, прогулки и ее собственная, уютная квартира. - Ключи оставишь под ковриком, - сухо сказала Яна, натягивая пальто. - В спальню не водить. И пепельницу потом проветри. - Обижаешь! - проговорила вслед Дарья. - Это мужчина с театрального, очень тонкая натура! Яна лишь покачала головой, выходя на лестничную клетку. «Тонкая натура», которая идет на свидание в чужую квартиру, пока хозяйка в кино. Бред. В кинотеатре было темно и прохладно. Яна смотрела старую французскую комедию, которую видела уже раз десять. Знала все реплики наизусть, но это ее успокаивало. Предсказуемость была сейчас ее лучшим другом. Фильм закончился, зажегся свет. Яна не спеша прошла по фойе, размышляя, не зайти ли в книжный. И тут она почувствовала взгляд. Такой, от которого по коже пробегают мурашки, хотя разум говорит, что это глупости. Он стоял у афиши следующего сеанса. Высокий, подтянутый, с легкой благородной сединой на висках, которая только подчеркивала свежесть лица и ясность серых глаз. На вид чуть за пятьдесят. Спортивная куртка, джинсы, но сидело все на нем так, будто сшито на заказ. Он смотрел прямо на нее, и в этом взгляде не было обычного скользящего мужского оценивания. Было что-то другое. Удивление. Интерес. Восхищение. Яна отвела глаза и ускорила шаг. Только не это. - Простите, ради бога, - раздалось за спиной. - Голос был низкий, спокойный, без навязчивых ноток. - Я понимаю, что это выглядит банально, но я просто не могу уйти, не попытавшись. Яна остановилась, но не обернулась сразу. Внутри включился внутренний голос: - Не оборачивайся. Ты дала слово. Тебе это не нужно. - Я тоже смотрел этот фильм, - продолжил он, обходя ее и вставая так, чтобы видеть ее лицо. Он улыбнулся, и морщинки собрались у его глаз. Не насмешливо, а как-то по-доброму, устало. - И весь фильм думал, что рядом должна сидеть женщина, с которой хочется это смотреть. А когда зажегся свет, я увидел вас. И понял - вот она. Яна усмехнулась уголком губ. - Красиво говорите, словно поэт… - Я не пишу, я проектирую мосты, - парировал он, ничуть не смутившись. - Мосты - они честнее слов. Но сейчас я готов рискнуть. Позвольте пригласить вас на чашку кофе. Здесь, в кафе... Яна посмотрела на него. Спортивное телосложение, крепкая шея, спокойные, уверенные руки. Не похож на охотника за приключениями. Слишком уверенный и цельный, что ли. - У меня нет времени, - сухо ответила она, но ноги почему-то не двигались с места. - Врете, - мягко сказал он. - Вы смотрели фильм, который знаете наизусть. Вы не торопились на выход. Вы просто боитесь. - С чего вы взяли, что я боюсь? - спросила она. - С того, - он чуть наклонил голову, - что такая женщина, как вы, в сорок с небольшим, не может быть одна просто так. Это или выбор, или защита. Я вижу в ваших глазах защиту. А мне вдруг захотелось стать не тем, от кого защищаются… Хотя бы на один кофе. Меня зовут Павел. Этот выпад попал прямо в цель. Он не говорил комплиментов ее внешности, хотя Яна знала, что выглядит хорошо, он говорил о том, что было у нее внутри. О ее крепости, которую она выстроила вокруг себя. Она вспомнила Дарью, которая сейчас, возможно, развлекает «тонкую натуру» в ее собственной гостиной. Вспомнила все обещания, данные самой себе. И в этот момент что-то щелкнуло. Захотелось сделать наперекор. Наперекор подруге, наперекор своему одиночеству, наперекор здравому смыслу. - Яна мое имя, - сказала она, глядя ему прямо в глаза. - Только кофе. И без всяких «потом». Павел улыбнулся так, словно выиграл самый главный приз в своей жизни, и осторожно, едва касаясь, взял ее под локоть, ведя к кафешке. Они сели за маленький столик и разговорились. Кофе давно остыл, а они все сидели. Яна посмотрела на часы и ахнула: прошло не пять минут, а два с половиной часа… Подруга там должна уж нарезвиться. Павел проследил за ее взглядом и спросил с сожалением: - Яна, вам уже пора? Вас ждут? Знаете, мне очень не хочется, чтобы вы уходили. - Мне пора, - выдохнула она, чувствуя, как щеки заливает румянцем. - А вы разве не спешите домой? - Нет, не спешу, меня никто не ждет, - ответил он. – Я могу рассказать подробнее, но для этого вы должны будете остаться со мной еще некоторое время, - он улыбнулся обезоруживающей улыбкой. Соглашайтесь. Павел смотрел на нее вопросительно и ждал ответа. Яна не знала, как себя повести. Она же дала себе слово - больше никаких мужчин. Но с этим-то она и не собирается ничего такого… - А может… От одной мысли, ее бросило в жар. Хорошо, что полумрак, он не заметит. А он рассказал о себе подробнее. Павел действительно проектировал мосты, был вдовцом, уже пять лет, дочь училась в университете, и теперь живет в Москве. Говорил он просто, без рисовки, и Яна поймала себя на том, что слушает затаив дыхание. А потом, когда он рассказывал, как ездил на Байкал и как лед на озере гудит по ночам, она вдруг отчетливо поняла: она пропала. Наконец и Павел понял, что поздно. - Я провожу, - встал он. - Нет, - она положила ладонь на его руку, останавливая, и тут же отдернула, испугавшись своей смелости. - Не надо. Я сама. У меня… там подруга. Он не настаивал. Только спросил: - Яна, можно я позвоню? И я просто буду знать, что вы есть. Мне этого достаточно. На улице моросил мелкий, противный дождь. Яна стояла под козырьком, сжимая в руках ключи от квартиры, где сейчас, возможно, происходило очередное «свидание». А в голове у нее шумел байкальский лед и гудел голос Павла. Она посмотрела на свое отражение в темном стекле. Женщина с мокрыми от дождя ресницами, сорока восьми с половиной лет, давшая себе слово жить только для себя. И в этом отражении она увидела не умудренную опытом даму, а растерянную, счастливую и безумно испуганную девчонку, которая только что потеряла голову. Потеряла там, в душном кафе, за остывшим кофе, под рассказ о гудящем байкальском льде. Яна глубоко вздохнула, спрятала ключи в карман и, достав телефон, набрала сообщение Даше: «Освобождай квартиру. Я скоро буду. И знаешь... кажется, я тебя понимаю». Через день позвонил Павел, пригласил в кафе. Яна уже ждала звонка, удивляясь самой себе, как быстро она сдалась. Время в кафе пролетело быстро, он довез ее до дома и сказал: - Не хочется с тобой расставаться, посиди еще, - когда она собиралась выйти из машины. А она не нашла ничего лучшего, как проговорила: - Ну тогда идем ко мне... - повторять ему не нужно было, Павел тут же вышел из машины. Войдя в ее квартиру, разговора у них не получилось. Потому что Павел властно и одновременно нежно притянул ее к себе. Его губы нашли ее лицо, он ее целовал и зарывался в ее волосы. Яна не могла и не хотела сопротивляться…Она и подумать не могла, что такое бывает от прикосновений мужчины… - Ты мне очень нужна, я не хочу с тобой расставаться, - говорил Павел. У Яны в отличие от Дарьи, начался роман. Самый настоящий роман с самым настоящим мужчиной. Он предложил ей переехать к нему в загородный дом. Подруги, близкие и знакомые радовались, будучи уверенными, что это благодаря их стараниям Яна познакомилась с мужчиной. Яна с Павлом поженились и живя вместе помолодели лет на сто. Теперь она уверена, что любовь может нагрянуть и в сорок восемь с половиной… И еще Яна поняла, как здорово быть любимой и самой любить. Автор: Акварель жизни ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Там до недавних пор проводила она все вёсны и лета - вдали от городского грохота и пыли, в старом, дедовом ещё доме. Но годы берут своё, увы. И прошлой осенью, как только был собран урожай, дом перешёл новым хозяевам. Елена Фёдоровна вздохнула: эх, кабы не продала домик, копалась бы сейчас в грядках, кряхтя и ругая сама себя за азарт не по возрасту. Но что уж теперь горевать: что сделано, то сделано. Здоровье тоже не железное, надо и о нём подумать. Размышления женщины прервал звонок телефона. Номер был незнакомый, потому она с опаской ответила, как учила племянница: не "да", а "слушаю". В трубке послышался плач, затем невнятный женский голос произнёс: - Алё, алё! Тётя Лена, у меня беда случилась! Женщина напряглась: - Кто это? Наденька, ты? Что с тобой? - Да, тётя, я! В аварию попала... Сама виновата - не уступила другой машине, - плаксиво жаловалась собеседница. - Ох, да что ж это такое... А с голосом-то что у тебя, Надюш? - преодолевая сильное волнение, старалась держать себя в руках Елена Фёдоровна. - Я... У меня всё лицо разбито, говорить трудно, - ответила трубка. - А телефон? Почему не со своего номера звонишь? - всё ещё пыталась связать концы с концами женщина. - Тётя Лена, у меня телефон забрали парни из той машины, в которую я въехала, - ответила племянница. - И паспорт забрали. Ещё и избили меня! И сказали, если сегодня к вечеру ущерб им не возмещу, они меня найдут и всё равно всё вытрясут! Елена Фёдоровна просто кожей почувствовала, как поднимается у неё давление... Господи, это ж надо, на каких нелюдей Наденька нарвалась! Ничего не боятся, ироды! Тем временем в трубке продолжались рыдания: - Тётя, я не знаю, что делать! Они полмиллиона потребовали! А у меня нет таких денег! Помоги, тётя Лена, пожалуйста! - Да, конечно, Наденька, приезжай, денег я дам! - не раздумывая ответила Елена Фёдоровна: племянница была единственным близким для неё человеком, бросить девочку в беде женщина и помыслить не могла... - Нет, тётя, я сейчас в больнице, меня "скорая" привезла, доктора жду. Похоже, сотрясение. Я знакомую свою попрошу за деньгами приехать, ладно? А сама, наверное, здесь останусь, - извиняющимся тоном проговорила Наденька. - Ох, девочка моя, конечно, надо лечиться, раз сотрясение! Пусть знакомая приезжает. А в какой ты больнице? Я тебе хоть вещи какие привезу! Но племянница попросила не беспокоиться: авария произошла за городом, потому доставили её в ближайшую больницу на самой окраине... Завершив разговор, Елена Фёдоровна метнулась первым делом к комоду, где лежали документы, достала паспорт, сберегательную книжку. На ней - по старинке - хранились все её деньги, включая те, что она выручила от продажи дома. Глянула на часы: нужно торопиться, чтобы успеть снять необходимую сумму до того, как придёт знакомая Наденьки. Однако что-то беспокоило и даже... смущало пожилую женщину, помимо переживаний за племянницу. Но что, она сама не могла понять. Спускаясь по лестнице, Елена Фёдоровна в который раз прокручивала в мыслях разговор с Надюшей. "Доброе утро", - услышала она и, подняв голову, чуть не наткнулась на соседа сверху - молодого парня, поселившегося недавно на пятом этаже. - Здравствуйте, - ответила на автомате. Потом вдруг остановилась... Сосед этот, как она успела заметить, работает где-то в органах - видела его пару раз в форме. Может, посоветует что?.. - Извините, - повернулась она к молодому человеку, который уже поднялся на следующий пролёт, - вы, кажется, в полиции служите?.. Тот кивнул и произнёс: - Да, верно, служу... Меня Андреем зовут. А вас? Елена Фёдоровна представилась. Затем, сделав пару шагов вверх по ступенькам, остановилась в нерешительности... - Тут, Андрюша, такое дело, - начала она. - Племянница моя в аварию попала сегодня. Говорит, сама виновата. А водитель-то другой машины, видно, бандит какой, что ли?.. Паспорт отобрал у Надежды и телефон. Ещё и денег требует - полмиллиона. Вот думаю: может, найдётся на него управа? Ущерб ущербом, но деньги так требовать - это же вымогательство! - Стоп, - произнёс Андрей. - А вы как про аварию узнали? - Так сама Наденька мне и позвонила, - ответила Елена Фёдоровна. - Не со своего телефона, правда, - с другого какого-то. Её-то телефон бандит этот забрал. - А голос точно племянницы был? - парень прищурившись смотрел на женщину. - А как же, Андрюша, Наденькин голос - мне ли его не знать! - Так, Елена Фёдоровна, вы, судя по всему, за деньгами пошли? Давайте-ка вернёмся в квартиру и всё как следует обсудим, - не терпящим возражения тоном произнёс сосед. Поколебавшись мгновение, женщина кивнула головой и направилась к своей квартире. Сели на кухне. Елена Фёдоровна поставила чайник на плиту и принялась заново пересказывать весь разговор с племянницей. И тут её осенило: точно! Как же она сразу не поняла! Никогда Надя не называла её тётей Леной! Никогда! Так уж повелось, что для Наденьки тётушка всегда была Лекой - с самого раннего детства, как только научилась девочка произносить первые слова, окрестила тётушку Лекой. И на всю жизнь закрепилось за Еленой это милое имя. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Дочка спросила почему у меня красные глаза каждое утро. Я не знала что ответить Семь лет ей. Смотрит на меня за завтраком. Говорит — мама у тебя глазки красные. Тебе больно. Я говорю — нет не больно. Просто не выспалась. Она говорит — ты всегда не высыпаешься. Я засмеялась. И расстроилась одновременно. Семилетний ребёнок заметил то что я давно перестала замечать. Красные глаза каждое утро стали нормой. Я просто капала капли и шла на работу. Офтальмолог объяснила. Красные белки по утрам — это сосуды которые расширились за ночь из-за недостатка кислорода. При поверхностном сне глаза двигаются активно под веками. Слёзная плёнка пересыхает. Сосуды реагируют. Плюс я спала в комнате с сухим воздухом. Отопление зимой высушивало воздух до двадцати процентов влажности. Глаза за ночь пересыхали. Плюс телефон до часа ночи. Синий свет снижал выработку мелатонина. Сон был поверхностным. Три причины. Три решения. Купила увлажнитель в спальню. Убрала телефон за час до сна. Стала ложиться в одиннадцать. Через две недели дочка смотрит за завтраком. Говорит — мама у тебя глазки нормальные сегодня. Я говорю — да. Выспалась наконец. Она говорит — вот и хорошо. А то я переживала. Семь лет. Переживала. Бывают красные глаза по утрам? Пишите 👇​​​​​​​​​​​​​​​​ Читайте также >> Жми на картинку или текст внизу⬇️ 

Сад закрыли на карантин, коллектив, разумеется, тоже распустили до снятия. Бороться с моими "головными соседями" взялась мама, посадив меня и взяв допотопную ручную машинку, напрочь лишила меня моих роскошных каштановых волос, но на этом "экзекуции" не закончились, потом она побрызгала оставшуюся растительность дихлофосом и напялила полиэтиленовый пакет, а остриженные волосы сожгла. Как же я убивалась… Представляете - 20 летняя девушка и лысая, для меня это был невообразимый кошмар, в общем, очень уж я страдала. Какое-то время спустя мама где-то раздобыла парик с белыми волосами до плеч и почти полгода я его носила. И вот волосы вроде бы стали отрастать, это был уже не ежик, а вполне себе стрижка под "пацана". Захожу я однажды к подруге, а она в огромном дедовском сундуке роется и раскладывает содержимое на две кучки: "ВЫКИНУТЬ" и "ОСТАВИТЬ". Поболтали мы с ней немного, и решила я уже домой выдвигаться, как взгляд мой упал на кучку "ВЫКИНУТЬ", в которой лежала толстенная коса длинной под метр, да еще цвет волос в точку как у меня. Прихватив эту самую косу, я вприпрыжку отправилась домой, купив по пути зажимы. Придя домой, я весь вечер крутилась около зеркала, прицепив косу, счастью моему не было предела! С этого дня-то все и началось. Ночью меня разбудило чувство нехватки воздуха, проснулась, и оказалось, что запуталась в косе, но как? Ведь я точно помню, что сняла ее перед сном и убрала в тумбу, но нет, вот она, обвитая на моей шее. В общем, заморачиваться не стала - убрала ее обратно в тумбу и улеглась спать. На утро вновь провела полчаса около зеркала сооружая прическу и заметила, что коса чуть изменила цвет, стала более светлой, списала на то, что столько времени она пролежала в секретке в темноте, а сейчас находится при дневном свете. День прошел отлично, вечером уставшая пришла домой, переделала все дела, прилегла, да так и уснула. И снится мне сон: "Гуляю я по городу, настроение прекрасное, и тут замечаю, что люди на меня странно смотрят. Я сажусь на скамью и разглядываю себя в поисках "чего-то не того", и подсаживается ко мне женщина, красивая, но в платке, повязанном на голову, и говорит: -- Верни тебе не принадлежащее, иначе проблем не сосчитаешь, - после чего встает и уходит. Утром сна я не помнила, все было как обычно, только на губах и носу появился герпес, ну герпес и герпес - только зря я так посчитала. Дальше - больше. По ночам я стала задыхаться, мучили дикие головные боли, обратилась к доктору - он поставил мне гайморит, лечили, чистили, вроде полегчало, но ненадолго… Через неделю начали болеть уши, боль была невыносимой, в итоге диагноз гнойный отит, и это-то летом (!!!), потом болели зубы – зубы, которыми я всегда гордилась, ведь я регулярно посещала стоматолога, а он в свою очередь говорил, что редко встречает такие здоровые и крепкие зубы. И вновь начались головные боли, дошло до того, что я от боли теряла сознание. Забыла сказать, что в это время косу я не носила, во-первых, затылок у меня стал лысеть, но это я списала на то, что коса тяжелая и волосы просто вырываются зажимами, а во-вторых, мне просто было не до косы. Я очень тяжело переносила свои болезни, почему-то у меня было стойкое желание, чтобы поскорее все закончилось, понимаете? Умереть быстрее… Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Все удивлялись, какой Сережа молодец, другой-то в такой ситуации или утешительницу бы нашел, или запил, а он нет — все с девчонками своими возится... Они с сестрой, правда, не знали: может что-то в жизни у него и было, но никогда ни о каких мачехах даже речь не шла! И теперь вот, в преддверии шестидесяти лет, решил-таки жениться... И вроде бы ничего в этом ужасного: дочек, наконец, вырастил, выучил, замуж выдал, почему бы мужчине, еще вовсе не старому, не пожить для себя? Нашел свое счастье — взрослые дочери только радоваться должны! Они бы и радовались, и ничто бы особо не смущало… Но избранницей Сергея Ивановича стала женщина моложе его почти на двадцать пять лет, практически ровесница старшей дочки, Ольги, и старше самой Лены всего на два года. Ну да, бывает и так, что поделаешь! В конце концов это дело самого отца, взрослого и дееспособного человека, и этой его Кати — ну понадобилось ей выходить за, по сути, старика, так и пожалуйста! Они, дочери, должны гордиться и радоваться: отец-то их, оказывается, молодец! Не за всякого пожилого мужчину выйдет женщина в таком возрасте! И это при том, что папа совсем не какой-нибудь олигарх, не миллионер, не кинозвезда — нет, обычный человек среднего достатка, инженер на заводе, к тому же скоро вообще на пенсию выйдет. И сама Катя тоже не слабоумная, как предполагала старшая дочь Ольга, не приезжая из захолустья, не сиротка без роду-племени и без жилплощади — это бы тоже, наверное, многое объяснило. Нет, невеста Сергея Ивановича тоже женщина из обычной семьи, родители есть, сама далеко не уродина, не больная... Ее родители, папины практически ровесники, тоже вроде не в восторге от этой свадьбы, но и против ничего не имеют. То есть может и имеют, но не препятствуют, может, даже рады, что дочка наконец-то выйдет замуж, из дома уйдет, и теперь другой человек, взрослый и умный, будет за нее отвечать... Никакого большого торжества делать, конечно, никто не собирался. Будет просто скромное домашнее застолье человек на десять, не больше. Ну и прекрасно, пусть будет что угодно! Лена давно с этим смирилась — ну женится отец, и очень хорошо! А вот сестра Ольга смиряться не собиралась. И именно это больше всего беспокоило Лену. Если Оля явится на эту свадьбу, то без скандала дело не обойдется. Но ведь и не пригласить ее нельзя! И не пустить тоже. Понять бы, в чем ее претензии! Само собой, сёстры говорили о предстоящей свадьбе — сперва так, между делом, больше хихикая и не веря, что это все серьезно. А потом Сергей Иванович пригласил их для знакомства с невестой, где и сообщил, что они с Катей женятся. Уже заявление в ЗАГС подали, такого-то числа свадьба, добро пожаловать... Лена, если честно, потеряла дар речи. Вроде и раньше были об этом разговоры, но так, полушутливые, и вдруг — свадьба... А вот Оля теряться и не думала — она вскочила, воскликнула: — Заявление?! Да как вам не стыдно было? У вас его приняли? Не посмеялись вам в лицо? — Что тут смешного-то? — удивился Сергей Иванович. — И почему у нас не должны принять заявление? Мы люди свободные, имеем полное право... — Да лет-то вам сколько? Разве женят при такой разнице в возрасте?! Это же дико, папа! А ты, наша вторая мамаша, что сидишь, глазками хлопаешь? Для чего тебе-то все это нужно? Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

— Артемка, ну что ты хочешь от городского цветка? — голос свекрови сочился приторным, фальшивым сочувствием. — Настя у нас привыкла, что овощи на полках в супермаркете растут, уже мытые и в пленку замотанные. Откуда ей знать, что земля — это труд, а не фон для селфи? Я стояла посреди кухни, чувствуя, как внутри закипает холодная, колючая ярость. Мои ладони, еще утром нежные, теперь горели от мелких царапин, а под ногтями, несмотря на все попытки отмыться, темнела въедливая сельская пыль. — Я не прошу делать за меня мою работу, — я старалась говорить максимально спокойно, хотя голос предательски дрогнул. — Я прошу просто объяснить. Если я никогда не видела козу ближе, чем на картинке, для меня ее рога — это угроза, а не повод для ваших шуток. — Ой, посмотрите на нее, «угроза»! — подала голос из угла младшая сестра Артема, Катя. — Бедная козочка Манька просто понюхать тебя хотела, а ты в забор вжалась, будто на тебя поезд несется. Мы в пять лет их уже доить помогали, а тут взрослая тетка в обморок падает. — Хватит, Кать, — лениво бросил Артем, но в его глазах я видела не поддержку, а то же самое пренебрежение, смешанное с азартом превосходства. — Насть, ну правда, не позорься. Просто делай, что мама говорит, и не задавай лишних вопросов. Тут некогда лекции читать, сезон на дворе. Это был четвертый день моего долгожданного отпуска. Отпуска, который я «выбила» с боем в рекламном агентстве, надеясь провести время с семьей мужа, стать «своей». Я искренне верила, что мой энтузиазм и готовность трудиться перекроют отсутствие опыта. Как же я ошибалась. — Ладно, — Галина Петровна с грохотом поставила таз на пол. — Раз уж ты такая нежная, завтра на огород не пойдешь. Пойдешь в загон, соберешь жуков с картошки. Там рогов нет, только личинки. Справишься, «помощница»? — Хорошо, — ответила я, сжимая кулаки. — Я справлюсь. — Только чур без перчаток! — крикнула вслед Катя. — А то жуки обидятся, что их трогают через резину. Мама говорит, настоящий хозяин землю руками чувствовать должен! В ту ночь я долго не могла уснуть. Артем спал рядом, безмятежно похрапывая. Для него это была родная стихия, его «место силы». А для меня этот дом превращался в камеру психологических пыток, где каждое мое движение оценивалось по шкале деревенского совершенства и неизменно признавалось браком. Утро встретило меня ослепительным солнцем и запахом навоза, который, казалось, пропитал здесь даже воздух в спальне. Я вышла во двор, надев старые джинсы и футболку, которую не жалко. Галина Петровна уже вовсю распоряжалась на участке. — Настя, вот тебе банка, иди на дальний участок за сараем. Картошка там знатная, но жука тьма. Собирай тщательно, каждую личинку снимай. И не вздумай халтурить, я потом проверю. Я подошла к грядкам. Ряды картофельных кустов казались бесконечными. На ярко-зеленых листьях жирными пятнами сидели оранжевые личинки и полосатые жуки. У меня с детства была инсектофобия — вид ползающих насекомых вызывал физическую тошноту. — Галина Петровна, — позвала я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — А можно мне все-таки перчатки? Любые, хоть строительные. Мне... психологически сложно их руками трогать. Свекровь выпрямилась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Она посмотрела на меня так, будто я попросила у нее ключи от сейфа с фамильными драгоценностями. — Перчатки? — переспросила она, и я услышала, как на веранде заржал Артем. — Слышь, Тема! Твоя-то перчатки просит! Боится, что жучок ее за палец укусит! Муж вышел на крыльцо, почесывая живот под майкой. — Насть, ну не смеши людей. Какие перчатки? В них ты половину личинок пропустишь, чувствительность не та. Давай, не нежничай. Мама права, ты специально время тянешь, чтобы поменьше сделать. — Я не тяну время, Артем. Мне действительно мерзко. Это фобия, понимаешь? — Фобия — это когда денег в кошельке нет, — отрезал Артем, и его тон резко сменился на холодный. — А это у тебя капризы городские. Все собирают руками, и ты соберешь. Или признай, что ты просто лентяйка и приехала сюда на шее у моих родителей сидеть. Это было больно. Не просто обидно, а именно больно — услышать такое от человека, с которым мы прожили три года в абсолютном согласии в нашей городской квартире. Там он был заботливым мужем. Здесь он превращался в какого-то чужого, грубого человека, для которого мнение матери было истиной в последней инстанции. — Значит, лентяйка? — тихо переспросила я. — Получается, что так, — пожала плечами Галина Петровна. — Мы тут с рассвета на ногах. Катя уже коз вывела, отец в гараже, Артем забор чинит. Одна ты стоишь, торгуешься из-за пяти минут позора перед жуками. Я взяла банку и молча пошла к грядкам. Весь следующий час превратился в личный ад. Я заставляла себя брать эти скользкие, холодные существа пальцами. Каждый раз, когда очередная личинка извивалась в моих руках, меня передергивало от отвращения. Через два часа спина начала нестерпимо ныть. Солнце нещадно палило затылок. Я выпрямилась, чтобы передохнуть, и увидела, как в конце грядки стоят Артем и Катя. Они о чем-то перешептывались, глядя в мою сторону, а потом Катя громко расхохоталась. — Гляди, Тема, она их за лапки берет, будто это хрусталь! — Катя не скрывала издевки. — Насть, ты их еще поцелуй перед тем, как в банку кинуть! — Кать, перестань, — лениво сказал Артем, но тут же добавил: — Она просто надеется, что если будет медленно работать, мы ее завтра на речку отпустим. Но нет, дорогая, завтра у нас сенокос. Там ты узнаешь, что такое настоящая работа. Я подошла к ним, чувствуя, как гнев вытесняет усталость. — Артем, тебе действительно весело? Тебе нравится смотреть, как твоя сестра и мать меня унижают? Артем нахмурился, его лицо приобрело то самое выражение «холодной праведности», которое я начала ненавидеть. — Настя, никто тебя не унижает. Тебе просто указывают на твою беспомощность в элементарных вещах. Ты приехала в чужой монастырь со своим уставом. Здесь ценят труд, а не разговоры о чувствах. — Труд? — я усмехнулась. — Я работаю здесь наравне со всеми. Я чищу этот бесконечный навоз, я собираю этих чертовых жуков, я мою горы посуды за всей вашей оравой. И за всё это время я не услышала ни одного «спасибо». Только насмешки. — А за что спасибо? — искренне удивилась Катя. — Это твоя обязанность как жены. Ты пользуешься плодами этого хозяйства? Пользуешься. Мясо из морозилки ешь? Ешь. Вот и отрабатывай. — Я не знала, что за каждый кусок мяса, который вы передаете нам в город, я должна продать свое достоинство, — ответила я, глядя прямо в глаза золовке. — Ого, какие слова пошли! — Артем подошел ближе, нависая надо мной. — Достоинство? Ты сейчас серьезно? Тебе просто предложили помочь семье, а ты развела тут драму на пустом месте. Иди дособирай жуков и не порть всем настроение. Я посмотрела на банку в своей руке. Там копошилась склизкая масса. В этот момент я поняла, что больше не сделаю ни шага по этой грядке. — Я закончила, — сказала я и поставила банку на землю. — В смысле закончила? Там еще половина поля! — возмутился Артем. — В прямом. Я больше не участвую в этом цирке. Вечернее застолье было напряженным. За столом собралась вся семья: свекор Иван Сергеевич, Галина Петровна, Катя и Артем. Я сидела в самом углу, стараясь быть незаметной. — Ну что, Настя, как успехи на фронте борьбы с вредителями? — подал голос свекор, прихлебывая горячий чай из блюдца. — Настя решила, что она выше этого, — ядовито ответила за меня Галина Петровна. — Бросила банку на полпути и ушла в дом «голову лечить». Перетрудилась, видать. — Артем, ты кого в дом привел? — Иван Сергеевич тяжело посмотрел на сына. — У нас в роду белоручек не было. Мать твоя в декрете за два дня до родов сено ворошила, а эта от жуков в обморок падает. — Пап, ну она старается... наверное, — Артем явно замялся, чувствуя давление отца. — Плохо старается! — отрезала свекровь. — Завтра приедут Петровы, будем свинью забивать, помощь нужна будет на кухне. Там кровищи будет море, кишки чистить придется. Справишься, Настенька? Или тоже «фобия» начнется? Катя прыснула в кулак. — Мам, ты что, она же сознание потеряет прямо в таз! Представляешь картину? — Я не буду чистить кишки, — твердо сказала я, глядя свекрови в глаза. За столом воцарилась тишина. Иван Сергеевич медленно поставил блюдце. — Это еще почему? — спросил он низким, угрожающим голосом. — Потому что я — ваш гость, а не наемный рабочий, — ответила я, чувствуя, как внутри растет странная легкость. — Я приехала сюда познакомиться и помочь по мере сил. Но вместо гостеприимства я получила издевательства. Вместо обучения — высмеивание. — Ты смотри, какая гордая! — Галина Петровна всплеснула руками. — Мы ей продукты сумками возим, а она нам условия ставит! Да если бы не наш огород, вы бы в своем городе с голоду пухли! — Галина Петровна, — я перешла на «вы», дистанцируясь максимально холодно. — Давайте будем честными. Те продукты, что вы передаете, — это ваш выбор. Мы никогда их не вымогали. И если платой за десяток яиц является мое унижение, то заберите эти яйца себе. Мы в состоянии купить их в магазине. И поверьте, они не будут стоить мне нервного срыва. Артем резко встал. — Настя, замолчи немедленно! Ты как с матерью разговариваешь? — Я разговариваю с ней так, как она позволяет себе разговаривать со мной, — я тоже встала. — И ты, Артем, разочаровал меня больше всех. Ты видел, как мне плохо, и ты смеялся вместе с ними. Ты — мой муж, ты должен был быть моей защитой, а стал моим главным обидчиком... Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу  

Всегда была красивая, его Ася. Даже вот так, после родов, усталая, с синяками под глазами. Он потоптался у порога. Не знал, как войти — всегда терялся в больницах, среди этой белизны и тишины, которая давит. — Ну чего встал, — она улыбнулась, не поднимая глаз. — Заходи уже. — Как вы тут? — Живём. Он подошёл, наклонился над женой, заглянул — малышка сосала жадно, с усердием, с каким-то деловым сопением. — Во даёт, — Николай расплылся. — Хватает как! Это хорошо, это правильно. Значит, практичная будет. В нашу породу. — В какую ещё породу, — Ася фыркнула. — В рабочую. У нас в семье фифы не водятся и не приживаются. Отец всегда говорил — кто жизнь всерьёз берёт, тот и за стол садится первым. Он работал на оборонном заводе — как отец до него, как дядька Семён, как брат Витька. Рабочая косточка, рабочая кровь, рабочие руки с въевшейся под ногти железной пылью, которую не отмыть никаким мылом. Гордился этим. По-настоящему гордился, без позы. — Тихо ты, — шикнула вдруг Ася и кивнула куда-то в сторону. — Дочку разбудишь. Николай обернулся. У стены стояла кроватка-кювет — такая больничная, на колёсиках, похожая на лоток. В кювете лежал младенец. Крепкий, курносый, со сжатыми у подбородка кулачками и таким серьёзным, сосредоточенным выражением спящего лица, словно он и во сне обдумывал какое-то важное дело. Николай постоял над ним. Умилился. Потом обернулся к жене. — Ась… а тогда кого ты кормишь? Пауза. Ася посмотрела на мужа — и вдруг прыснула. Тихо, зажав рот ладонью, чтоб не расплескать смех по палате. Потом сразу же собрала лицо в строгость — но глаза смеялись, и ямочки на щеках выдавали её с головой. — Как это кто? Твоя дочь, между прочим. Копия твоей мамочки — те же губки, та же складочка. Приглядись. — Ась. — Он снова посмотрел в кювет, потом на жену. — Там мальчик лежит. — Ну и что. — Как — что? — Николай почувствовал, что начинает путаться. — У нас же дочь должна быть. Нам сказали — дочь. — Дочь и есть. Вот она, у меня на руках. — А там? Ася посмотрела на него. И в глазах её появилось что-то такое — тёплое и одновременно осторожное, — что у Николая сразу неприятно ёкнуло где-то под рёбрами. Он это чувство знал. Оно всегда появлялось, когда что-то шло не так. — Это Ванечка, — сказала она тихо. — Мы его тут подкармливаем. Третий день уже. Всё по очереди — у кого молоко есть. — Какой Ванечка? — Николай не понял. — Чей? — Ничей. Она сказала это так просто, так буднично, что он не сразу сообразил, что это значит. Переспросил. Она вздохнула и объяснила — негромко, ровно, только пальцы чуть крепче прижали малыша к себе. Студентка. Третий курс. Общежитие университетское, на Герцена. Родила ночью, одна, в комнате, пока соседки были на каникулах. Родила — и выбросила. В мусоропровод. Нашли под утро — живого, в свёртке из куртки, орущего на весь подвал. Крещенская ночь, мороз двенадцать градусов. Выжил. — Как — выбросила, — сказал Николай. Не спросил — сказал, потому что спрашивать было невозможно, слова не шли. — Как это — ребёнка — в… Он не смог выговорить. Просто стоял и смотрел на этого мальчика — курносого, крепкого, живого, — который сосал молоко его жены и ничего не знал ни про мусоропровод, ни про ту ночь, ни про мороз, ни про то, что он совершенно один на этом свете. — Коль, — позвала Ася. Он не ответил. Отвернулся к окну. За окном лежал январь — белый, ровный, бесстрастный. Во дворе больницы росла берёза, и на ветках её лежал снег, и снег этот был такой чистый, такой невозможно белый на фоне серого неба, что на него было больно смотреть. Николай смотрел. Родила — и выбросила. Крещенская ночь. Мороз двенадцать градусов. — Что с ним будет? — спросил он наконец, не оборачиваясь. — Дом малютки, наверное, — сказала Ася. — Потом детдом. Потом как получится. — Как получится, — повторил он. Помолчали. В коридоре кто-то прошёл в мягких тапках, звякнул поднос, хлопнула дверь. Ася заговорила снова — тихо, осторожно, словно нащупывала дорогу в темноте: — Коль, а Коль. Мы тут с мамашками поговорили вчера вечером. Долго говорили. — Пауза. — Ты же всегда хотел сына. Всегда говорил — сына хочу, Николая-младшего… Он обернулся. И сразу всё понял. Знал он этот взгляд. Двадцать лет знал, с той самой осени, когда она пришла к ним во двор — тоненькая, с косами, с портфелем, — и он, шестнадцатилетний дурак, немедленно споткнулся об собственные ноги. С тех пор и знал этот взгляд. Когда она так смотрела — этими глазами, в которых всё сразу: и просьба, и нежность, и такая тихая, беззащитная надежда, что хоть стены ломай, — он не мог отказать. Никогда. Ни единого раза в жизни. Из-за этого взгляда они купили диван, который потом три часа вчетвером затаскивали в квартиру и который всё равно не вписался в прихожую. Из-за этого взгляда он согласился провести отпуск у её тётки в Пскове вместо Крыма, куда собирался три года. Из-за этого взгляда у него дома третий год жил рыжий кот Персик, которого якобы приютили на две недели. Но тут было другое. Тут был живой человек. Три дня от роду. — Ась, — сказал он осторожно. — Ты это брось... Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Дом, муж, подрастающая дочь Лиза — всё требовало рук, внимания, души. И она отдавала, находя в этом странную, усталую гармонию. К тридцати годам тяжёлую, как спелый колос, косу она уже укладывала вокруг головы венцом, закрепляя деревянными шпильками. Но Григорий, её муж, всё равно в минуты раздражения машинально хватался за эти тугие петли — будто за поводья, пытаясь обуздать непокорную мысль или просто желая утвердить свою власть. — Варька, гостя встречай! — донёсся его голос из сеней. — И поживее давай! Она только вернулась из сельского магазина, где подрабатывала уборщицей. Работа была нехитрая, но именно там Варвара чувствовала хоть какую-то передышку от домашней тяжести. Дома её ждали огород, стирка, куры, бесконечная готовка и вечное недовольство мужа. Их посёлок Берёзовка прятался между сопками и густыми ельниками. Летом здесь пахло травой, дымом бань и свежим сеном. А зимой всё заваливало снегом так, что дома казались маленькими островками среди белой пустоты. Когда-то Григорий казался ей надёжным человеком. Высокий, сильный, уверенный. Она верила, что за таким мужчиной можно спокойно прожить жизнь. Но очень скоро поняла: сила бывает разной. Одна — защищает. Другая — давит. Работать муж не любил. Любил лежать на диване, ругаться на телевизор и считать, что ему все обязаны. Любую просьбу — привезти дрова, починить забор, помочь по хозяйству — он воспринимал как личное оскорбление. А потом появились женщины. Сначала слухи. Потом ночёвки неизвестно где. Потом чужие духи на воротнике. Варвара молчала долго. Ради дочери. Ради дома. Ради привычной жизни, которая хотя бы внешне оставалась целой. Но однажды Григорий пропал на двое суток. Она нашла его у какой-то продавщицы в соседнем селе и, чтобы не позорился перед людьми окончательно, буквально привела домой. И тогда он впервые потащил её за косу через всю улицу. Люди отворачивались. Кто-то делал вид, будто ничего не видит. Кто-то жалостливо качал головой. А Варвара шла, спотыкаясь, и чувствовала только одно — стыд. Не за него. За себя. За то, что позволила дожить до такого. Два дня после этого она почти не разговаривала. Уйти было некуда. Мать давно умерла. Денег — копейки. Да и кто ждёт женщину с ребёнком в забытой богом деревне? В тот вечер Григорий позвал в дом гостя. Когда Варвара вошла в горницу, за столом уже сидел Егор Андреевич Лавров — местный охотник. Человек молчаливый, нелюдимый. Жил один после смерти жены. Его крепкий дом стоял почти у самой тайги. — Насчёт прицепа спасибо тебе, Егор, — важно говорил Григорий, наливая себе самогон. — Выручил. — Да пустое, — спокойно ответил охотник. — Мне он без надобности стоял. — Ну хоть выпей. — Не пью. Варвара молча поставила на стол чайник, варенье из лесной черники и тарелку с пирогом. — Всё, иди, — не глядя бросил муж. Она вышла на крыльцо. Егор помолчал, потом негромко спросил: — Ты чего так с ней? — Надоела, — скривился Григорий. — У меня теперь другая есть. Молодая. А эта… сидит тут как мебель. Охотник тяжело посмотрел в окно. На лавке под навесом сидела Варвара. Она не плакала. Просто смотрела в темноту так неподвижно, будто внутри уже ничего не осталось. — Есть ей куда идти? — спросил Егор. — Да хоть в лес. После этих слов в доме повисла неприятная тишина. Уходя, Егор задержался возле калитки. — Если совсем худо станет… — сказал он тихо. — У меня за рекой зимовье есть. Ключ под ступенькой. Она растерянно посмотрела на него. — Зачем вы мне это говорите? — Потому что иногда человеку больше некуда идти. Ночью Григорий снова напился. Орал, что скоро приведёт новую хозяйку. Что Варвара ему всю жизнь испортила. Что она никому не нужна. Потом схватил её за косу и дёрнул так, что она ударилась о косяк. И в этот момент в комнату выбежала Лиза. Маленькая. Бледная. В ночной рубашке. — Папа, не трогай маму! Григорий оттолкнул дочь: — Пошла отсюда!... Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️