Украденная надежда (рассказ)

Нюра лежала на росистой траве и, приподняв голову, щурилась на восходящее солнце. Мягкие лучи грели щёки, раскрашенные веснушками.

Каждое утро, когда дом только просыпался, Нюра убегала на край огорода, чуть-чуть помечтать. В это августовское утро она мечтала о школе.

— Третий класс! — вслух сама себе по слогам произносила Нюра. И замирала от услышанного. От счастья.

— Нюрка, ты где? Анчихрист! — прерывались мечты маминым возгласом, раздававшимся чуть ли не на всю округу.

Ну да, не належишься. Матери до ухода в колхоз надо было исхитриться: накормить всю ораву — пять детишек, мал—мала меньше. А еды-то — пучок лебеды, пустая похлёбка. Да ещё разве что наберёт две ладони муки, из которой неведомым чудом умудрялась испечь постных хлебушков на всех.

Папу Нюра даже на лицо не помнила. Отец ушёл на службу и пропал с концами. Из мужиков в доме был только болезный дед Захар, с трудом тащивший себя и онемевшую, иссохшую ногу.

Всем управляла мама, приспосабливая детишек к взрослым делам. Малой Нюрке доставалось и воду таскать, и грядки выполоть, да ещё печку от золы вычистить. Последнее Нюрка особенно не любила. Испачкается, как трубочист, расчихается. Весь день убьёт…

Но это пока. Осенью начнётся у Нюрки совсем другая жизнь!

Так она себя вдохновляла. Терпела детскую рутину. И средь неё находила минутку на солнышко. Две — на облачко, три — на ягодку в лесу.

Много в её трудном детстве было минутных радостей. А самая большая — школа.

Нюра закончила второй класс почти отличницей. Хромало только чистописание.

Этим летом она каждый вечер старательно пыхтела при лучинке. Готовилась в новом учебном году стать круглой отличницей. Когда все уже укладывались спать, Нюра продолжала карандашиком (дед как-то принёс в подарок из сельпо) выводить буквы на самолично разлинованном, местами помятом листке бумаги.

Особенно Нюра любила букву «А». С неё начинались замечательные слова… «Атлас — это весь наш мир», — так девочка запомнила объяснение учительницы. «Арбуз как большая тыква, только красная и очень-очень сладкая», — фантазировала ученица.

— Астры, — в восторге называла Нюра на уроке знакомые цветы. У бывшего барского дома росли такие. Пышные розовые, фиолетовые бутоны. Загляденье.

Несколько лет назад кто-то сначала вытоптал астры у заброшенной усадьбы, а потом и вовсе выдрал многолетних красавиц с корнями. Да и от самой усадьбы остались только стены.

Мама детям вместо сказок перед сном, случалось, рассказывала, как служила у барина в горничных. И больше всего вспоминала о застольях, во время которых подавали целого гуся и даже поросёнка. Да и о том самом арбузе Нюрка слышала как раз от мамки. От рассказов громко бурчало в животе, рот набирался полон слюны.

А как-то раз от деда Нюра слышала странное слово на букву «А» — «Астролябия». Затейливое словечко запомнилось, но вслух она не решалась его произнести. Вдруг не получится.

Но больше всего Нюра любила букву «А», потому что с этой буквы начиналось имя девочки.

— Какое вы знаете слово на букву «А»? — спрашивала учительница.

Нюра с гордостью тянула руку:

— Анна!

— Правильно. И это не просто слово. Это имя собственное, — одобрительно улыбаясь, говорила учительница. — То есть имя человека. Твоё имя…

Анна, то есть наша Нюра, с гордостью носила имя, начинавшееся на первую букву алфавита.

Читать Нюре было легче, чем писать. Особенно маленькая «а» то норовила пересесть на нижнюю строчку, то растягивалась на все две. Нюра поначалу никак не могла самостоятельно, без копирки, определиться с размером овала. Зато крючок к овалу всегда выходил нужный.

Высунув от старательности язык, Нюра, когда оставляли дела, с вечера и до самого утра могла корпеть над буквами. Пока мама не заругается.

— Ложись, Нюрка! Завтра вставать ни свет ни заря! — строгим полушёпотом укрощала мать рвение дочери к учёбе.

— Ла-а-а-дно, — дочка нехотя сползала со скамейки, потушив лучинку. Залезала на печь, укладываясь рядом с младшим братом.

Но мысли о завтрашних уроках и о том овале «а» не сразу давали уснуть.

Только здесь, на печке, она замечала глубокое ночное дыхание домашних. Замечала, как с присвистом похрапывает дед, ворошится на кровати мать. А луна подглядывает через мутноватое стекло окна. Так, глядя на свет луны, Нюра в мечтах о школе заснула в эту августовскую ночь.

Дом разбудил крик, похожий на собачий лай:

— Ей, кто дома?!

Сразу после крика от резкого движения грубой руки дверь скрипнула. В спёртый воздух комнаты ворвалась утренняя прохлада, а следом за ней чужой дух. Послышались тяжёлые шаги.

— Вставай, контра! — снова пролаял кто-то.

Мать приподняла занавеску, застилавшую лежанку печи, и, приложив палец к губам, жестом приказала детям молчать.
Нюрка с братом обнялись и замерли, оба, зажмурив глаза. Нюрка в тревожном оцепенении вслушивалась в каждое слово.

— Ну что, контр-р-ра! — раскатисто командовал голос. — Недобитки барские! Слышь ты, Дуська, где барское добро прячешь? Небось, прибрала к рукам что, пока в служках ходила?

— Да ты что, Петька! — заступился за мать дед. — Какое добро, окстись! Глянь, как живём. Пол земляной!

— Какой я тебе Петька! — вконец рассвирепел голос. — Я Пётр Игнатьич тебе! Слышал? Я теперь советский гражданин! И всё вокруг советское! Вся земля! И всё, что на ней! Понял?

— А ну посторонись! — прорезал воздух новый низкий голос.

По комнате полетела скамейка. От удара по столу задребезжал кувшин, заплясала деревянная ложка.

Нюрка от неожиданности выпучила глаза и через щёлку занавески увидела затылок. На чужой голове слиплись засаленные волосы. От головы пахло бражкой. На шее собрались три дорожки грязного пота.

«Три», — без умысла подсчитала Нюра.

Через секунду голова исчезла, а комната наполнилась грохотом переворачиваемого стола. Охнула крышка сундука, в котором мама хранила зимнее тряпьё.

Чужие люди переворошили все закоулки комнаты, с диким остервенением швыряя вещи на пол.

— Да что ж вы делаете! — взмолился дед.

— Молчать! — закричала голова. Рука чужака разрезала воздух, и Нюра увидела, как от удара деда отбросило к стене, он обмяк, сползая на пол. Мать метнулась к деду.

Тут Нюра заметила старших — они, поначалу забившись в дальний угол комнаты, теперь бросились к матери в кучу. Мать, придерживая одной рукой плечо деда, второй, навыворот, старалась укрыть детей.

— Изверги, — в слезах шептала она, запирая на засов крик сердца.

Тут только до Нюры дошло, что те чужаки что ни есть воры. Правда, забрать-то у них нечего. Вся деревня знала, что семья Зениных всегда жила на краю голода.

«Ботинки!» — вдруг вспомнила Нюра.

Те как раз висели у печки на крючке, вделанном в потолок.

Нюрка тут же вытянула руку, схватила ботинки. А чтоб у воров не было шанса, легла на лежанку ничком, прикрывая свои единственные ботиночки. Брат тут же прижался к сестре, обхватывая её за локоть.

«Ботинки нужно уберечь во что бы то ни стало! Иначе не видать школы!» — билась мысль в голове Нюрки. До школы-то семь вёрст пешком.

— А тут что? — сразу за вопросом рука отдёрнула занавеску печи.

— Они малые совсем, — завопила мать, — не трогайте Христа ради!

— Христа нет! Отменили! Слышала? — рубанул голос.

— Да как же так?!

— Советская власть теперь вместо Бога. Усвой, коли жить хочешь! — пригрозил чужак.

И полез ручищами к Нюрке:

— Что прячешь? А ну, покажи!

Нюрка, сопротивляясь изо всех сил, прижимала к груди ботиночки. А чтоб сил было больше, зажмурила глаза.

— Сюда давай, сучья дочь!

Грубая рука больно сдавила плечо Нюрки. Она, не выдержав, вскрикнула и ослабила хватку. В ту же секунду другая рука вырвала ботиночки.

— Ты глянь! — дико захохотал голос. — Вот чертовка! А говорят, нечего взять. Как раз моей малой сгодятся.

Чужак повертел в руках ботинки и запросто, как свои, скинул в мешок.

Час прошёл, может, и того больше, голоса исчезли. Нюрка продолжала лежать на печке, не поднимая головы. Продолжала зажмуриваться от боли и ужаса.

— Доча, — тихонечко протянула мать совсем близко, прямо в ухо.

Нюрка вырвалась из оцепенения и подалась к матери. И только прижавшись к её груди, разревелась:

— Мама, как же я теперь в школу пойду?!

Так и не окончила Нюра третий класс…

Пройдёт десять лет. Каждый день без продыху будет она укладывать тяжёлые камни на мостовой. И тихонько горевать по тем единственным в её детстве ботиночкам, будет оплакивать любимую недоученную букву «А». Жалеть об украденной в детстве надежде на школу, на лучшую жизнь.