Запретное и настоящее

Я узнала, что моя лучшая подруга — тайный агент моей свекрови Снаружи играла музыка, гремели тосты, моя свекровь Нина Павловна только что сказала речь, в которой назвала меня «дочерью, которую она всегда хотела». Гости аплодировали. Мой муж Дима прослезился. Моя лучшая подруга Катя, которая стояла рядом со свекровью, держала её под руку и улыбалась. Я вытирала тушь, которая потекла от слёз счастья. Я была счастлива. Я выходила замуж за любимого. Моя лучшая подруга была рядом. Свекровь меня обожала. Я думала, что жизнь удалась. Я была дурой. Пять лет спустя я сидела на том же самом унитазе — в своей квартире, которую забирал муж, потому что мы разводились. И плакала снова. Но теперь — от ненависти. Я познакомилась с Катей на первом курсе университета. Мы жили в соседних комнатах общежития, учились на одном факультете, влюблялись в одних идиотов, плакали в одни подушки. Она была из маленького городка, я — из областного центра. У неё не было отца, у меня — вечно занятая мама. Мы нашли дру

Свекровь выживала меня из дома восемь лет — и муж помогал ей молчанием, пока я не ушла с ребёнком. Просто тогда я ещё этого не знала. Думала, что усталость — это нормально. Что холод в глазах мужа — от работы. Что его мать, Нина Павловна, — просто заботливая женщина, которая любит своего сына чуть больше, чем принято. Я ошиблась во всём. Адвокат сидел напротив, листал наши с Димой совместные фото, которые я принесла как доказательство того, что «семья была счастлива». Дурак. Я была дурой. Он посмотрел на меня поверх очков, снятых с переносицы, и сказал: — Анна Сергеевна, за восемь лет брака ваша свекровь присутствовала на семи ваших днях рождения, на всех ваших совместных отпусках и, судя по выпискам из телефона, знала о каждом вашем шаге. Она звонила вашему мужу в среднем семь раз в день. Она обсуждала с ним ваши покупки, ваши планы, ваши ссоры. Вы уверены, что выходили замуж за Диму, а не за неё? Я тогда не поняла. Я тогда подумала: «Ну, свекровь как свекровь, все жалуются». А теперь

Я не хотела заходить. Голова раскалывалась так, что каждое движение отдавалось тупой пульсацией в затылке. Температура поднялась ещё утром — тридцать семь и восемь, я мерила три раза, надеялась, что ошиблась. Но градусник врал редко. Андрей, мой муж, обещал забрать Вовку, но в три часа позвонил: «Задержусь, срочный проект». Он всегда задерживался. Последние четыре года — особенно. Я перестала спрашивать почему. Я перестала спрашивать вообще много чего. Я припарковалась у знакомого серого здания с пластмассовыми горками на участке. Детский сад «Солнышко». Вовка ходил сюда с двух лет. Четыре года. Четыре года я приводила его за руку, четыре года я улыбалась воспитательнице, четыре года я дарила ей подарки на День учителя, на Новый год, на Восьмое марта. Орхидеи. Она говорила, что любит орхидеи. Я покупала лучшие, в дорогом цветочном магазине на Невском. Я думала, что она хороший человек. Я думала, что она заботится о моём сыне. Я думала много глупостей. Я вылезла из машины, зажмурилась

Они назвали меня сумасшедшей, чтобы отобрать моего сына — но я вышла из белой комнаты и разрушила их жизнь до основания Врач сказал это спокойно, даже буднично, словно сообщал, что на завтра ожидается дождь. — У вас, Анна Сергеевна, параноидная шизофрения. В стадии обострения. Я сидела в белом кабинете с выцветшими обоями и слушала, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Рядом, положив мятые руки на колени, восседала моя свекровь, Людмила Петровна. Она старалась выглядеть озабоченной, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка. — Доктор, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Я не понимаю. Я пришла к вам с жалобой на бессонницу. Ничего больше. — Бессонница — лишь один из симптомов, — врач перелистнул страницу в моей карте. — Ваша свекровь и муж предоставили убедительные данные о вашем неадекватном поведении. — Какие данные? — Систематические жалобы на преследование. Убежденность в том, что за вами следят. Агрессия по отношению к членам семьи. Я медленно повернула голо

— Надень это. Андрей бросил юбку на кровать. Чёрную. Кожаную. Длиной — мама не горюй. Вера даже не знала, где он её взял. Сама бы она такое в жизни не купила. — Нет, — сказала она, даже не повернувшись от шкафа. — Я не спрашиваю. Я говорю: надень. — А я говорю: нет. Он шагнул вперёд. Пахло перегаром — не сильным, но тем самым, когда человек уже выпил, но ещё не набрался, а тормоза уже отвалились. Вернулся с работы, хлопнул сто грамм, и понеслось. — Ты чего, совсем? — Вера отступила на шаг. — Ты меня пугаешь. — Хорошо. Испугайся. Может, тогда до тебя дойдёт. — До меня дошло уже. Ты хочешь, чтобы я выглядела как… — Как нормальная женщина. Как женщина, которую не стыдно показать людям. Она замерла. Рука замерла на вешалке с бежевым кардиганом. Стыдно? Ему стыдно? — Андрей, повтори, что ты сказал. — То, что слышала. Стыдно. Все ходят — жёны, девушки, подруги. Ноги, попы, всё как у людей. А ты… монашка. Ханжа. С тобой на люди выйти — одно расстройство. Вера медленно повернулас

Я стою босиком на холодном кафеле, и это единственное, что не даёт мне взлететь на потолок от ярости. Рука моя сжимая половник. В кастрюле булькает овсянка на воде. Вторая, на молоке, для детей, уже остывает на соседней конфорке. — Я же сто раз говорила: без соли, — голос Галины Петровны режет утреннюю тишину, как нож по стеклу. Она стоит в проёме кухни, кутаясь в халат, и смотрит на меня с таким выражением, будто я собираюсь её отравить. — Там щепотка, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получается. В горле стоит ком. — Щепотка? А у меня от этой щепотки ноги отекают! Ты вообще слушаешь, что я говорю? Или ты только себя слушаешь? Я медленно поворачиваюсь. Тяжёлый живот мешает, и это движение даётся с трудом. Я смотрю на неё — поджатые губы, прищуренные глаза, руки, сложенные на груди. Она ждёт. Ждёт, когда я снова уступлю, сварю новую, вылью эту, начну угождать. — Галина Петровна, — говорю я тихо, — если вы не хотите есть то, что я готовлю, можете приготовить сами

— Ты спишь с ней? Вопрос повис в воздухе. Я замер с кружкой у губ. Кофе обжёг язык, но я даже не почувствовал. — Что? — Я спросила: ты спишь с ней? — Даша стояла напротив, опершись спиной о холодильник. Она не кричала. Это было страшнее. Её голос был спокойным, как у хирурга, который объясняет родственникам, что опухоль неоперабельна. — Ту, ради которой ты пропадаешь по вечерам. Ту, кому ты улыбаешься в телефон, когда думаешь, что я сплю. Я не глупая, Андрей. Десять лет вместе. Я знаю, как ты молчишь, когда хочешь другую. Я поставил кружку на стол. Рука не дрожала — это удивило меня самого. В голове пронеслось: «Вот оно. Момент, которого я боялся. Или ждал?» — Нет, — сказал я. Это была правда. Абсолютная, циничная правда, которая ничего не меняла. — Я с ней не сплю. Ты хочешь услышать, что я ей даже не изменял физически? Пожалуйста. Не изменял. Даша усмехнулась. Невесело, с каким-то надрывом, от которого у меня сжалось горло. — А в остальном? В мыслях? В желаниях? Ты спишь со м