Когда холостяцкий рай превратился в пельменный ад за пять минут

Квартира Димы напоминала музей современного искусства, только экспонатами служили носки, чашки и пульты. Главным принципом экспозиции был «случайный минимализм наоборот»: вещей много, но ни одной нужной под рукой.

В то воскресенье организм требовал пельменей. Дима, в трусах и растянутой футболке, героически преодолел минное поле прихожей (один кроссовок, второй — под вешалкой) и вступил на территорию кухни. Это была отдельная экосистема. На плите в кастрюле с засохшими макаронами уже третью неделю развивалась своя форма жизни.

Путь к морозильнику лежал через раковину. Дима ловко, как скалолаз, перехватился за край стола, перешагнул через таз с грязными носками (стирка была запланирована на следующий месяц) и открыл морозилку. Заветный пакет с пельменями был вморожен в ледяную глыбу намертво.

— Ничего, — пробормотал Дима, включая газ и ставя воду. — Пока закипит, я их отколупаю.

Процесс добычи пельменей из ледникового периода был шумным и агрессивным. Дима долбил пакетом о край стола, пока не понял, что столешница — не самое твердое, что есть на кухне. Он отвлекся на поиски ножа (нож нашёлся в ящике с крупами, логика холостяка неисповедима) и, вооружившись им, принялся рубить лёд.

Вода уже вовсю кипела, выплескиваясь на плиту, когда пельмени, наконец, сдались и плюхнулись в кастрюлю. Дима вздохнул с облегчением и полез в шкаф за тарелкой. Чистых не было. Вообще. Ни одной.

— Вилка есть, тарелки нет. Гениально, — констатировал он.

Взгляд упал на антресоль. Там, на самом верху, пылилась одинокая тарелка, которую он туда закинул полгода назад, чтобы «разобрать потом». Дима подставил табуретку. Потянулся. Пальцы уже коснулись холодного фарфора, как нога соскользнула с края табуретки.

Дима попытался удержать равновесие, взмахнул рукой и задел стопку старых глянцевых журналов, гордо возвышавшуюся на холодильнике. Конструкция покачнулась и с оглушительным грохотом рухнула вниз. Журналы веером разлетелись по кухне, один из них шлёпнулся прямо на горящую конфорку. Край журнала мгновенно почернел, задымился, и в воздухе запахло палёной бумагой и жжёной краской.

Дима, не удержавшийся на табуретке, кубарем скатился вниз и, матерясь, скинул тлеющий журнал на пол. Пламя погасло, но от удара кастрюля с пельменями жалобно звякнула, и половина воды выплеснулась прямо на плиту, заливая конфорку. Газ с шипением погас.

Наступила тишина. Только вода капала с плиты на линолеум, смешиваясь с пеплом от журнала. Дима сидел на полу, окруженный руинами своего быта. Пельмени сиротливо плавали в остывающей воде. Газ всё ещё слабо шипел из незакрытой конфорки.

— Твою ж дивизию, — выдохнул он, чувствуя себя Робинзоном Крузо, потерпевшим кораблекрушение в собственной квартире.

Он закрыл газ. Встал. Молча перешагнул через журналы, через таз с носками, прошёл в комнату и взял телефон. Набрав номер службы доставки, он устало произнес:

— Алло? Пиццу можно заказать? Да, самую большую. И роллы. И картошку фри.

Положив трубку, Дима посмотрел на кухонный бардак. В этом хаосе была своя, неповторимая гармония. И свой, особый холостяцкий уют. А пицца, в конце концов, намного вкуснее этих дурацких пельменей.