Чужое счастье в моей чёрно-белой жизни

Осень в этом году выдалась злая. Дождь хлестал по стёклам, заставляя дрожать старые рамы, а ветер выл в трубе, словно брошенный пёс. Марк сидел в кресле у окна уже третий час. Свет он не включал — незачем. В комнате и так было светло от единственного источника — окна в доме, напротив.

Он любил этот спектакль. Каждый вечер, ровно в восемь, на кухне в доме через дорогу зажигался тёплый жёлтый свет. Появлялась она — молодая женщина с усталыми, но счастливыми глазами. Она ставила тарелки, наливала суп, и к ней выходил он — её муж, в растянутом свитере и с газетой. Они ели молча, но иногда она касалась его руки, и он улыбался ей поверх газеты.

Марк смотрел на это, как завороженный. Сердце сжималось от сладкой боли.

— Красивая у вас семья, — прошептал он, обращаясь к женщине за стеклом. Она, конечно, его не слышала. — Вы даже не представляете, как вам повезло.

Он отхлебнул остывший чай. Чай был невкусным, одиноким. Таким же, как он сам.

— Знаете, у меня тоже так было, — продолжил он свой тихий монолог. — Нина, моя жена... она точно так же накрывала на стол. Ждала меня. А я всё спешил. Спешил жить, спешил зарабатывать, спешил быть нужным на работе, забыв, что нужнее всего я был дома.

Женщина напротив поправила мужу воротник. Простой, интимный жест. Марк почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

— Я думал, что мы вечные. Что она подождёт. Что я ещё налюблюсь, наговорюсь, надышусь ей в спину, когда она моет посуду. А она... она перестала ждать. Я приходил, а в её глазах уже не было того света. Только тихая грусть. А я, дурак, не видел. Или не хотел видеть.

Он перевёл взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Руки старика, хотя ему было всего пятьдесят пять.

— Она ушла не от меня. Она ушла от одиночества вдвоём. Я довёл её до этого. Знаете, где я был в тот день, когда она собирала чемоданы? За тысячу километров. Подписывал договор. Думал, куплю ей новую шубу, и всё наладится. Идиот.

В окне напротив мужчина что-то сказал, и женщина рассмеялась. Легко, искренне. Марк зажмурился.

— Я её не вернул. Даже не попытался. Сказал себе: «Так будет лучше». Струсил. Решил, что её новый мужчина лучше позаботится о ней. Сделал вид, что я благородный рыцарь. А на самом деле... просто сдался.

Дождь за окном усилился. Стёкла потекли мутными ручьями, и фигуры в доме напротив стали расплывчатыми, как в тумане.

— Я пять лет сижу у этого окна, — голос Марка сорвался на шёпот. — Пять лет смотрю, как живут другие. Боюсь зажечь свой свет, боюсь, что вы, — он кивнул на женщину, — увидите, какой я пустой. И всё это время хотел сказать только одно. Не ей. Нине. А кому-то свыше. Или просто в пустоту. Сказать: прости. Я был слепым и глупым. Я не ценил. Я потерял всё, потому что думал, что всё впереди.

Свет в окне напротив погас. Сначала на кухне, потом в спальне. Женщина увела своего мужа из «кадра», оставив Марка в полной темноте.

Он посидел ещё немного, глядя на чёрный прямоугольник чужого дома. Потом медленно, с хрустом в суставах, поднялся и подошёл к окну. Открыл форточку. Холодный, мокрый воздух ворвался в комнату, заставив его поёжиться.

— Прости, — сказал он громко, уже не таясь. Ветер подхватил его слово и унёс в ночь.

Марк закрыл окно и, впервые за пять лет, зажёг в своей квартире свет. Неяркий, но свет. Завтра он купит продукты и сварит себе суп. Жизнь, кажется, продолжалась.