Тайна старого портрета: художник сказал матери, что ее дочь жива

В мастерской пахло масляной краской, скипидаром и пылью. Старый холст, на который смотрел Илья, был не просто работой. С холста на него глядела девушка с удивительно чистыми глазами. Катя, погибшая десять лет назад в автокатастрофе.

В дверь постучали. Илья вздрогнул, накинул на портрет влажную тряпку и пошёл открывать. На пороге стояла Вера Павловна, мать Кати. С тех пор как умерла дочь, она словно превратилась в тень, высохшую и прозрачную.

— Илюша, здравствуй, — голос её дрожал. — Я за портретом. Ты говорил, последние штрихи остались?

— Да, Вера Павловна, проходите. Сейчас покажу.

Он провёл её к мольберту, убрал тряпку. Старушка ахнула, прижала ладони к груди. Катя улыбалась ей, словно живая, словно и не было этих страшных лет.

— Спасибо… Спасибо тебе, родной, — прошептала она, разглядывая каждую чёрточку. — Глаза… Как живые…

Илья смотрел на неё и вдруг. Он знал, что Вера Павловна одинока, что у неё есть небольшая квартира в центре и никого, кроме него, бывшего ученика её мужа.

— Вера Павловна, — сказал он неожиданно, голос его дрогнул. — Я должен вам кое-что сказать.

Она обернулась, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы.

— Я видел её.

Улыбка сползла с её лица. Она непонимающе смотрела на него.

— Катю. Вчера вечером. Она стояла у метро. Я сначала не поверил, подумал — показалось. Но это была она. Такая же. Только постаревшая немного.

— Илья, что ты такое говоришь? — Вера Павловна побледнела так, что стала похожа на тот самый холст. — Её же нет. Мы её похоронили…

— Так ведь опознавали в другом городе, в морге был жуткий беспорядок, — горячо зашептал Илья, уже входя в роль. — Ошибка! Она потеряла память! Её подобрали какие-то люди, увезли… А теперь она всё вспомнила, но боится к вам идти, думает, вы её проклянёте, что не давала о себе знать столько лет!

Вера Павловна покачнулась, схватилась за стул. Глаза её расширились, в них боролись ужас и безумная, запредельная надежда.

— У неё шрам есть, — продолжал давить Илья. — На левой руке, от локтя до кисти. Она рассказывала, в детстве разбила окно и порезалась. Так ведь? Было такое?

— Было… — выдохнула старушка. Господи, откуда он знает? Эту историю знала только семья. — Где она?! Веди меня к ней!

— Рано, — Илья мягко остановил её. — Она не готова. Душой не готова. Но я сказал ей, что вы простите. Сказал, что вы самая добрая на свете. Вы же простите её, Вера Павловна?

Вера Павловна разрыдалась. Она трясущимися руками сжимала его ладонь, благодарила, называла спасителем, ангелом. Она не заметила, как он напряжён, как блестят его глаза. Она убежала, забыв про портрет, с одной мыслью — найти дочь.

Илья закрыл дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Он подошёл к окну. Внизу, на скамейке, курила, нервно оглядываясь, его подруга, Лена. Та самая девушка, которую он неделю назад уговорил разучить роль. Та самая, у которой был шрам на руке, оставшийся после глупой детской шалости. Та самая, которой он пообещал, что они будут жить в той самой квартире с высокими потолками.

Она поймала его взгляд и вопросительно развела руками. Илья не ответил. Он смотрел на пустую улицу, по которой только что ушла, сгорая от счастья, обманутая мать.

На мольберте, освещённая косым лучом заката, осталась улыбаться Катя. Теперь её глаза не казались Илье чистыми. Они обвиняли. Спасение или предательство? Он солгал, чтобы спасти себя и Лену от нищеты. Но ту ли цену он заплатил? Ответа не было. Была только тишина мастерской и тяжесть содеянного, которая легла на сердце холодным, липким камнем.