Душевные истории

– Нормально... – Ой, блин. Мне ж на Кировскую сегодня. Я помчался, – он вскочил, не выпив кофе, – Давай, не грусти... Анатолий хлопнул дверью, Катя повернула ключ, прижалась лбом к холодному металлу двери. Потом пошла к окну, посмотрела во двор, не отодвигая тюль. Муж спешил, перепрыгивал лужи и ручьи бегущей после ночного дождя воды. Катя подошла к зеркалу, чуть распахнула халат, повертела головой, прибавила свету. И правда, если не приглядываться, синевато-красные полосы на шее и ключице незаметны. Но при касании всё болит. Она опустила руки и просто в упор смотрела на себя. Аккуратный овал лица, зелёные глаза, длинные волосы лежат на капюшоне халата. Все говорили, что она мила, но сама Катя свою внешность ругала за склонность к полноте, с которой постоянно боролась. Они вместе уже ... Уже восемь лет. Ещё со школы дружили. А в браке – пять. Квартира съемная. На свою копили. На счету у Толика уже около двух миллионов. Катя работала в клинике – регистратором. Клиника частная, платили неплохо, ее все устраивало. В эту клинику попала она сначала в качестве пациента. Вернее они оба – с Толиком. Не наступала у Кати беременность, а детей хотели оба. Обследовались. Оказалось, дело в нем – нарушение сперматогенеза. Для здоровяка Толика, тренера, не вылезающего из тренажерок, довольно самовлюблённого и уверенного в себе, такой диагноз был ударом. Он долго лечился, улучшения были, делали ЭКО, но оно было неудачным. То ли вся эта история повлияла на него, то ли что-то другое было тому причиной, но начал Толик распускать руки. Впрочем, он и раньше обращался с Катей как-то бесцеремонно. – Ты чего так жену-то? – спрашивал друг его Сашка, когда однажды, вышли из кафе, и Толик толкнул Катю на заднее сиденье машины довольно грубо. – А она чего тормозит? Говорю ж –поехали. А она стоит – галок ловит. Он сгребал небольшую Катюху в охапку в порыве эмоциональной нежности, тормошил, как котенка, а потом отодвигал в сторону, когда надоедала. Катерина не была такой уж податливой и тихой. Совсем нет. Она была достаточно проста в компании, разговорчива, могла и ответить, поставив мужа на место. Это-то ее качество и сыграло отрицательную роль. Первый раз он ее просто саданул по плечу ладонью. Катю перевернуло, и она упала на кровать. – Да замолчишь ты, дура! А потом просил прощения, извинялся, клялся, что больше не повторится. Она обиделась, не разговаривала, он вернулся с цветами. Поверила –случайность. А через пару месяцев опять. Схватил за предплечье сильно, толкнул на диван и начал трясти за плечи. – Как я скажу, так и будет, поняла? Поняла? Я спрашиваю. – Да поняла я. Отпусти ты! Плакала потом, было обидно. Но опять ничего не предприняла. Тольку знала она давно. Ну, такой он, экспрессивный, вспыльчивый, но отходчивый. И такие планы у них впереди! Родом они были из одного поселка городского типа – из Тарасовки. Дом родителей Кати был большой и крепкий, выкрашенный в охру, под красной железной крышей. У калитки росла берёза, а в палисаднике всегда желтели высокие и пушистые золотые шары рудбекии. Ее семья – это папа, мама, младшая сестра Кира. Отец был строг, иногда чрезмерно. Девчонки то ненавидели его, то обожали. Потому что были моменты, когда папка мог заступится так, как никто другой. Но дружбу Катерины с Толиком родители не приветствовали. – Мам, ну, чего ты? Мы уж сколько с Толькой вместе. Я больше ни с кем себя и не представляю. – Да понимаю, Кать. Но... Мне все кажется, что он тобой, как куклой играет. И всё тут... Не могу никак его понять. – Чего-о? Я ему поиграю! Он меня слушается, мам... Уж поверь. – А мне кажется спешишь ты. Пожалеешь потом. Уж очень много у него самовлюблённого какой-то. Будто он – царь какой. – Не пожалею! Вот посмотришь. Все будет хорошо, мам. Отец был более прямолинеен. – Выбрала молодца, так уж после не пеняй на отца. Может погодишь с замужеством-то? А то вон и Кирка заскучает. Ведь обратно явишься, коль не получится жизнь с муженьком. – Не явлюсь, пап. Не явлюсь. Мы в городе жить собираемся. Я Толика люблю, и он – меня. – Любовь зла - полюбишь и козла. – Ну, что ты такое говоришь, пап... Я вообще никогда, ты слышишь, никогда домой не вернусь. Я с Толиком жизнь строить собираюсь. Какой красивой была она невестой! Родители с обеих сторон расстарались – свадьба была великолепная. Квартиру съемную оплатили им в Воронеже на полгода вперёд. Тогда Катя ещё училась. И Катя все эти годы пыталась доказать родителям, что совсем не правы были они в своих предостережениях – они стали хорошей семейной парой. Со временем приобрели иномарку, пусть подержанную, но всё ж. Когда приехали первый раз на ней в поселок, гордились очень. Теперь они копят на квартиру. Да, с детьми не получается, но ведь это предательство – бросать любимого из-за этого. Да и всё впереди ещё, молодые же... И все нервные всплески Анатолия Катерина оправдывала тем, что трудно ему признать свое бесплодие. И прощала поэтому, и терпела... Сейчас, глядя на синяки на шее в зеркале, Катя вспоминала вчерашний вечер. Пришли они с дня рождения общего друга – Игоря. Гуляли в кафе. Дружили они семьями, и как-то с самого начала девчонки объединились своей компанией. В кафе были они не одни. Приметил Катю какой-то мужик, начал тянуть в танцы. Они смеялись над ситуацией с девчонками, шутили. Было весело и ничего плохого в том, что чуток повеселились, не было. Анатолий был рядом, тоже выпивал, шутил, танцевал с женой и другими девчонками компании. А дома ... Уже в такси Катя поняла, что Толик зол. Домой идти не хотелось, ноги на лестнице стали ватными. – Давай быстрей. Или ножки болят от танцев с мужиками чужими? Катя обернулась. – Да ладно тебе. Классно ж погуляли. Весело... И началось... – Значит понравилось? – он схватил ее за руку, повернул к себе, когда она стирала косметику у зеркала. – Толь, я устала. Давай уже ложится... – Устала? А от чего это ты так устала? От чего?! – он вывернул ей руку, она взвизгнула, толкнул на кровать. А о последующем даже вспоминать было страшно. Она хрипела: "Не надо, Толечка."... А он тряс ее за плечи, поднимал и бросал опять на постель, душил. Сейчас, вспоминая это, Катерина закрыла глаза, затряслись руки, побежали слезы... Ее мысли снова и снова возвращались в прошлое. Она уж давненько подумывала о разводе. Но совсем не представляла, как тогда быть? Одно знала точно – к родителям не вернётся. Ведь предупреждали... И все пять лет Катя доказывала им, что у них с Толиком все хорошо, хвастала, планировала и предрекала счастливое будущее. Нет, они, конечно, узнают, что с Толиком она рассталась. Но сначала нужно устроится тут, в городе. Деньги... Как случилось так, что все деньги на счету у Анатолия? Да очень просто – все планы были совместные, да и зарплата его была больше. Чего уж... Но и Катя может снять квартиру сама, зарплаты хватит. А если б еще, как Милена с Сонькой – на двоих. Девчонки вообще нашли комнату в общежитии какого-то предприятия – оплата копеешная. Повезло. Ещё этой ночью она решила определенно – от Толика уходит. Заговори она о разводе – убьет. Поэтому надо уйти, когда он на работе. Катя начала собирать вещи. Ей ничего не нужно. Только одежда – самое новое, лучшее, дорогое. Она открыла шкаф. Пуховик – обязательно. Этой весной купила. Костюм дорогой брючный, ему всего год. Эти платья – они на работу хороши. Ох, сколько ж всего! Где чемодан? Туда только пуховик и войдет. Нужны большие пакеты. Вот спортивная сумка, но она, скорее, Толика. Катя подарила ему эту сумку на День защитника... Перебьется. И так все ему остаётся. Да, надо ещё потом позвонить хозяйке квартиры, объяснить ситуацию. Со следующего месяца она тут не живёт. Почему-то вдруг стало жалко до слез оставлять посуду. Она так старательно подбирала наборы. А ещё кухонный комбайн...а ещё... совсем новая стиралка и телевизор. Это же всё и ее тоже. Она утомилась сборами, упала на диван, погладила его спинку. И диван тоже ее... Вспомнила, как долго ходили по мебельному, выбирали, смеялись, пробовали сидеть и даже лежать на магазинной мягкой мебели. Было же им так хорошо вдвоем... Она завыла в голос. Было так больно... Потом утерла нос, поднялась за телефоном – сумку-то собрала, а куда идти ещё не решила. Глубоко вдохнула, втянула носом и набрала номер Милены. – Привет, Миленка, – получилось довольно радостно. – Привет, Кать! Ты чего? – Миленка, тут такое дело. В общем, мы расстаёмся с Толиком. Можно я у вас перекантуюсь несколько дней, пока квартиру не найду? Естественно, оплата... – Расстаетесь? Ой, Катя... Такая пара! А что случилось? – Да будет время рассказать ещё. Так можно к вам-то? – Ой, нее... Кать, не получится. Мы тут сами на птичьих правах, сидим, как мыши. У нас же тут выселение было, так мы с Соней еле удержались. Даже заикаться нельзя о ком-то ещё. Ты что? У нас же вахта, пропуски... – Да? Вот ведь... Я и не знала, что у вас такие строгости. – Да тут... Так я так и не поняла, чего у вас случилось? – Как-нибудь расскажу, Мил. А пока не могу, некогда... На девочек Катя надеялась очень. И теперь расстроилась. Ее любимая подруга Анька уехала. Она б точно ее к себе позвала, хоть и жила с парнем. Но сейчас она уехала в командировку в Москву, и в ее квартире жил тот самый парень. Звонить Аньке сейчас – дело долгое. Тоже заставит рассказывать, а времени было в обрез. В обед мог приехать Толик. Хоть в гостиницу, но уехать нужно было до его приезда. Она пролистала цены на гостиничные номера, прикинула – даже дня три-четыре прожить – уже пол зарплаты. Набрала телефон Лены. Они работали вместе, подружились. Лена была замужем, маленький ребенок. Но человек она была добрый, безотказный и даже жертвенный. Лена сразу согласилась, но распереживалась о порядке. Ее не было дома, а значит она должна была отдать ключи Кате на работе, и, получается – пустить в квартиру чужого человека. Она волновалась, сбивчиво объясняла что-то про бардачника сынишку, про оставившего незаправленной постель мужа. И Катя поняла, что она уж слишком напрягает человека. Некрасиво как-то. Она перезвонила и отменила свой приезд, сказала, что позвали ее девчонки-подружки. – Спасибо тебе, Лен, что не отказала. Ты – настоящий друг. – Мне так жалко, Кать, что у вас всё так... А расскажи, чего случилось -то? – Потом, Лен. Катя позвонила ещё одной знакомой, одинокой коллеге по работе, с которой была довольно близка. Но у той в гостях оказались близкие. Время шло, нужно было просто уйти. Хоть куда-нибудь уйти. Она оделась, завязала на шее шелковый платок. Сейчас почему-то было все равно – увидит кто или нет. На сердце лежал камень. Она посмотрела на сумки в прихожей – такое ей не донести. Катя стащила сумки по очереди вниз, к подъезду. Вернулась в квартиру последний раз, окинула ее глазами, захлопнула дверь. И только потом вызвала такси. Отправлялась она на вокзал, чтоб оставить сумки в камере хранения. Опять пошел дождь, на улице было хмуро. Серые тучи заволокли небо. Таксист очень помог, донес сумки до зала ожидания. Катя огляделась и вздохнула. Вот только что была она в уютной теплой квартире, где каждый уголок создан собственными руками, а теперь стоит посреди холодного вокзала и совсем не знает куда идти. А ведь ещё не поздно вернуться. Вернуться, разложить вещи и улыбнуться Толику. А может и правда, не повторится? Но потом она вспомнила вчерашний вечер и решительно подхватила чемодан – перебежками начала двигаться к камере хранения. И когда сдала вещи, почувствовала себя свободной. Завтра на работу, а сегодня нужно найти жилье. Нравилось ли ей здесь, в городе? Она не анализировала. Здесь нравилось мужу, а она там, где он. Просто привыкла. Привыкла, что замужем, что снимают они жилье, копят деньги и планируют жить тут и дальше. А сейчас она Толика боялась. Даже если не будет знать он ее новый адрес, то знает место работы. Явится точно. Там скандалить не начнет, не в его это правилах, но ее вызовет или дождется после работы. Будут разговоры, о которых даже думать не хотелось: унизительные, обвинительные... А уж о разводе, об этом процессе вообще думать было страшно. Недавно у них разводилась знакомая – писала заявления, чтоб процессы были без ее присутствия. Хорошо, что такое есть. А то и не переживёшь... Катерина уселась в зале ожидания, начала обзвон. – А ваша квартира... А, уже сдана... Простите... – Мне б квартиру. Что? Оплата посуточно? Нет, мне это дорого... Она искала адреса, нашла даже с уходом за больным стариком. Готова была и на такое, но ей сообщили,что старик скончался. – Жаль, – ответила Катя в трубку, – Жаль, – повторила в пространство зала. Она уже обзвонила знакомых, в надежде, что кто-то знает сдающих жилье. За окном дождь лил уже стеной, хотелось есть. Ну, прям, бездомная мышь! Почему-то эта мысль улыбнула. Ещё вчера – вполне себе обеспеченная девушка выходила из автомобиля мужа, шла в элитное кафе. А теперь в привокзальном не слишком чистом буфете пьет плохой кофе, смотрит на серую улицу и не знает, куда ей пойти. Катя подошла к расписанию. А ближайший поезд до Тарасовки когда? И почему-то подумалось, что там сейчас светло и солнечно. А в палисаднике желтеют высокие и пушистые золотые шары рудбекии. Катя все же позвонила Анне. Не сразу, но все же дозвонилась. – Ооо, Катька. А я ... я, представляешь, в метро, не слышала. Мы сейчас в таком месте были! Катька, вечерком давай потрещим, я сейчас доеду..., –Анька всегда была на позитиве. – Ань, да погоди ты. Анька, послушай, мне помощь твоя нужна. В общем...я от Толика ушла. На вокзале сейчас, а на улице ливень такой... Мне б квартиру на недельку. Понимаешь, в риелторское звонить... – Что? Ушла? А куда? – А никуда... Говорю же, на вокзале торчу. Там – то со следующего месяца, то посуточно, то... – Давно было пора. Козел он у тебя, Катька... – Ань, я понимаю, что ты в Москве, но... – А чего искать, езжай ко мне. Там Пашка, но он потеснится. – Не-не. Не вариант. Неловко. Я его совсем не знаю. Лучше... – Ничего не лучше. Езжай, говорю... Я чего-то до него никак не дозвонюсь, но как только дозвонюсь, предупрежу. Только...ой, Кать. А он же на работе до шести. – Ладно, Ань. Спасибо... Я после шести и приеду. Не волнуйся. Только предупреди его. И всё же было неловко жить в квартире с незнакомым парнем, и Катя поехала по найденному в интернете адресу смотреть жилье. Зонт она случайно сдала в камеру хранения, идти за ним не хотелось, решила, что до автобуса добежит и так. Не учла только, что по приезде промокнет до нитки, пока найдет адрес. Открыл ей пьяный старик, провел по длинному темному коридору, пропахшему луком и еще чем-то кислым и неприятным, стукнул в высокую крашеную дверь. – Михайловна, к тебе... Дверь открыла толстая неопрятная тетка с кружкой чая в руках. Она показала Кате соседнюю комнату. Катерина чуть не расплакалась. Нет, тут даже временно жить невозможно. Неделю мыть – не перемыть. Уж лучше потесниться с Аниным ухажером. Катя поехала к Анне. Ехала и думала, что Толик уже вернулся, уже все понял. Интересно, чем занимается? И тут Катя сообразила – наверное, снимает деньги, спасает... И наказывает ее. Она ухмыльнулась. Ведь уверена была, что в первую очередь подумает он о деньгах. И как она не рассмотрела его? Ведь и мама, и отец... Вещи забирать из камеры она не стала, поехала по адресу Ани налегке. Ее Паша должен быть уже дома. Квартира Ане досталась от бабушки, повезло. Она строила свою личную жизнь. Катя позвонила в дверь. Немного волновалась –было неловко вот так сваливаться на голову. Но, в конце-концов, с Анькой они давно дружат, а этот Паша появился у нее недавно. Пусть хоть Ане повезет с выбором! Катя устала, промокла, замёрзла. Хотелось в душ, хотелось выпить чая и оказаться уже в теплой постели. Она очень надеялась, что Аня Павла предупредила. Дверь он открыл сразу, нараспашку, с улыбкой на лице. Симпатичный, чубатый, кареглазый. Удивлённо посмотрел на нее. – А Вам кого? И не успела Катя ответить, как в прихожую впорхнуло юное создание лет семнадцати, в коротюсенькой юбчонке. Создание обняло Павла за пояс и невинным капризным голоском спросило: – Паш, а кто это? Я думала Костик с Леркой... – Ааа... , – фраза зависла, Катя не знала, что и сказать – в Анькину квартиру, стоило подруге уехать, он привел девицу. Катя повертела головой, заглянула за дверь, как будто бы на номер, – Ой, простите. Я, кажется, ошиблась номером. Она начала спускаться вниз, растерянная и разбитая. Уже под козырьком подъезда встретила пару. Догадалась – Костик с Леркой поднимаются в квартиру ее подруги. Дождь, по-прежнему, капал, но уже лениво, истощивши все свои запасы. Катерина поставила сумку на перила крыльца и заплакала. Ее слезы никто не видел, уже сгущались сумерки. Садился телефон. Оставалось пять процентов. На звонок Ане, на объяснение батареи не хватит. Да и не хотелось сейчас расстраивать подругу. Что же делать? И тут вдруг Катя поняла, что весь день она совершает ошибки. Какой странный у нее сегодня день. Не с того начала... Она набрала номер отца. – Пап, я от Толика ушла. – Ты плачешь? Ты где? – Я... Я на улице, но скоро буду на вокзале... – Так... Часа через два буду там. Всё. Ночь, дождь, долгая дорога, но он приедет. Катя вошла в троллейбус вымотанная этим бесконечным днём, но спокойная. Решено – она едет домой. А с работой уладит по телефону, по необходимости приедет. Она забрала вещи из камеры хранения, достала кое-что, переоделась в сухое. А через некоторое время отец, растрёпанный, одетый на скорую руку, забежал в зал, посмотрел по сторонам. Он искал дочь. Катя махнула рукой. Он ничего не спрашивал, подхватил сумки, потащил в машину. И пришла уверенность, пропал страх – рядом папка, а значит всё будет хорошо. – Там термос сзади. Мать сунула. Попей. Горячий. Катерина прижала к себе термос, глотала мелкими глотками чай и утирала слезы. Отец молчал. Зачем спрашивать? Захочет – сама расскажет. Катя ехала в дом под красной железной крышей, где светит солнце, где у калитки растет берёза, а в палисаднике желтеют высокие и пушистые золотые шары. Она задремала. Она ехала туда, где ее всегда ждут и любят. Автор: Рассеянный хореограф.

Лена ушла, прикрыла дверь, повернула ключ. Мила полежала ещё немного. Голова гудела от бессонной слезной ночи, она прерывисто выдохнула, отерла руками лицо. Глаза тереть было нельзя – там густо накрашены ресницы, вчера она так и не умылась.И чего на нее нашло? Подумаешь – отказали в работе. Но Мила понимала – отказ этот был всего лишь последней каплей, поводом к взрыву эмоций.– Скотина ты, Вадик..., – уже спокойно прошептала Милка привычную в последние дни фразу и повалилась на другую сторону кровати.Она полежала ещё чуток, глядя на щель в общежитском потолке. Совсем недавно потолки перед ней были другими – глянцевыми, многоуровневыми. Совсем недавно..." И эти козлы тоже!" – ругала про себя Милка работодателей, а особенно эту мымру, которая отзвонилась и елейным голоском, будто б сожалела, объявила ей о том, что "ее кандидатура им не подходит..." Высшее образование им подавай! А чем она хуже? Высшее... На высшее деньги нужны, а ее вина лишь в том, что родилась не в той семье. А в школе, между прочим, училась она очень даже неплохо. Все учителя говорили – способная.Вот только...Вот только вспоминать детство не хотелось совсем. Ещё когда старший брат Антоха жил дома, было сносно. Антоха ее в обиду не давал. Он вообще ей в последнее время заменил и мать и отца. Даже косы плел, когда была поменьше. И в техникум он направил, и с общагой он помог.А мать... Эх, мать...– Ой, Катька, смотри... Ноги-то у твоей вымахали и волосья в пол. Как бы скороспелкой не стала!– И не говори, Валюха. Заботушку на свою голову вырастила, выкормила! – охала мать на той же ноте, качая согласно головой и разливая остатки бухла.Впрочем, остатками тут не завершалось – магазин был на первом этаже их дома. Долго ли сбегать...Все чаще материнские и отцовские периоды нормальной жизни сменялись запоями, все чаще дети были предоставлены сами себе. Милка однажды видела, как ревел Антоха. Здоровый, спортивный – мышцы под футболкой видны, он утирал кулаком сопли, отворачиваясь от младшей сестры, стыдясь. И Милка точно знала – почему.Его тренер на соревнования готовил, но отец, услышав о том, что за поездку надо платить деньги, послал тренера куда подальше. Остался Антоха дома, а вся команда его уехала.Сразу после девятого класса брат из дома уехал. Нашел работу в Мурманске и укатил. А через два года помог уехать и Милке.А Милка к тому времени вообще расцвела. Волосы прямые, длинные, ноги от ушей, губы пышные и глаза, как у лани – огромные. Группой с курса проходили они практику на химическом производстве, там-то и приметил ее сотрудник – Вадим Дементьев. И был он сыном соучредителя производства.Совсем немного повстречались, и привез он ее к себе на квартиру. Милка была на седьмом небе от счастья. Ничего и не требовала, хоть девчонки и намекали, что, мол, поматросит...– Ладно вам. Хоть уж прикройте свои рты завистливые, – парировала Милка.Сейчас она и им готова была простить всё. Как не завидовать-то, когда после занятий встречал ее черный джип, медленно опускалось тонированное стекло машины, а там такой красавец в черных очках. Милка лихо открывала дверцу и запрыгивала в просторный джип, только ноги из короткой кожаной юбки мелькали – это ли не счастье?Она вся ушла в эту любовь. И первое время Вадим – тоже. Он устраивал ей романтические вечера, водил в рестораны, познакомил с родителями, обещал женится. Они съездили в Турцию, где Милка покоряла всех своей невероятной фигурой, были и в Сочи. И она не сидела сложа руки – баловала вкусными тортиками, которые он так любил в ее исполнении, наводила домашний уют.Она похорошела очень. Приоделась, в хорошем салоне делала окраску волос и стрижку, бывала в тренажерке. Техникум она закончила, но устраиваться на работу не спешила. Какой смысл? Деньги у Вадима лежали в открытом доступе, в прикроватной тумбочке – пользуйся. Но Милка поначалу отчитывалась за каждую копейку, не привычна она была к такому количеству денег. Но, как известно, к хорошему привыкаешь быстро. Когда прошло время, поняла, что эти "мелочи" Вадима не слишком интересуют. Суммы до ста тысяч для него и не суммы.Вот только место в общежитии удержала по совету брата. Зачем? Глупый... Общага была старая, комната на двоих. Неужели она туда вернётся?Но вот вернулась ...Девчонки делали вид, что жалеют, охали и ахали, но, наверняка, шушукались за ее спиной. Уж слишком амбициозно повела она себя, когда привалило ей счастье... Зависть их длилась дольше, чем счастье той, кому они завидовали. Они с Вадимом начали ругаться года через полтора совместной жизни. По поводу и без. Вадим ушел. Мила узнала – ушел к другой. Какое-то время она жила в его квартире. Но вскоре Вадим культурно попросил квартиру освободить. Милка не поверила своим ушам. – Я не могу больше, Мил. Пятый раз говорю – собирайся. Я приеду и просто выкину тебя! Ты этого ждёшь? Ну, по-хорошему же прошу. – Вадим, милый... Вадим, ну, послушай... – Я не хочу слушать. Я несколько месяцев это слушаю. Сто раз. Мил, пожалуйста... – Но я изменюсь... Потом он приезжал. Садился в кресло, опирался локтями о колени, опустив голову вниз. – Какой ты хочешь, чтоб я была? Скажи – я буду, – она садилась перед ним на колени, необычайно красивая в своих муках. – Мил, ну, не унижайся. Сколько можно! Я денег тебе дам, но давай нормально расстанемся. Сказал же – другую люблю. А ты... Понимаешь, ты – одинаковая всегда, ты – не та, что мне нужна. Прости, что понял это не сразу. Собирайся... – Вадим, неужели она лучше. Ей же сорок... Вадим поднял на Милу глаза. Так... ещё не хватало ему обсуждения той, которую он любит. Он стукнул себя по коленям, встал. – Ну, во-первых не сорок, а тридцать четыре, как и мне, если помнишь. А во вторых – где твой чемодан? Он сам нашел чемодан, но она выдернула из его рук ручку, и начала молча, умываясь слезами, собирать вещи. Он сказал, чтоб собрала всё, обещал привезти в общежитие оставшееся сегодня же вечером. Пока она собиралась, ушел на кухню. Золото, подаренное им, Мила тоже забрала. Имеет право. Ее он отвёз к общаге с одним чемоданом. – Вадим, я люблю тебя, – пытаясь ухватится за соломинку, заплакала она перед общагой. Но он вытащил чемодан, открыл ей дверь, сунул денег, закатил чемодан в холл. – Ты - скотина, – прошептала она, держа руку с деньгами перед собой. Ей казалось, что эти деньги символизировали какую-то ее цену, плату за все то добро и любовь, которое она дарила ему почти два года совместной жизни. Вадим улыбнулся, поставил чемодан возле стойки вахтерши и даже не поднял его по лестнице на второй этаж. Казалось, этой фразы он ждал. Через час он уже привез все остальные ее вещи. И вот уже три месяца, как Мила жила в общежитии. Первый месяц она дулась, но чемоданы не разбирала. Всё казалось, что Вадим одумается и вот-вот вернёт ее. Второй – действовала. Она обрывала ему телефон, ждала на стоянке возле машины у завода, жаловалась брату. Она себя не узнавала. И Антон кричал: – Людка, ты что творишь? Я тебя не узнаю. В кого ты превратилась? Ты ж нормальная была. Плюнь ты на него и живи, как жила... Но Мила не могла уже так жить. В ее планы вошли совсем другие мечты, и возвращаться к прежним она не хотела. А Вадим сменил стоянку и перестал брать трубки. Деньги Вадима кончились, она продала золотое кольцо, потом браслет. Пару раз присылал ей денег Антон, а Мила все никак не могла найти работу по душе. – Все, Милка, надоело. Я тоже деньги не рисую, ищи работу! На меня больше не расчитывай, – уже огрызался Антон. Милка делала вид, что живёт, что ищет работу, что ест... Питалась в кафе, готовить на общежитской кухне не хотелось. Она искала вакансии престижные, весомые, с хорошей оплатой, ходила на собеседования, на нее засматривались работодатели, обещали перезвонить, и все по-пусту. На завод химический, где работал в руководстве Вадим, ей путь был закрыт, на остальных производствах требовались лишь рабочие. Подобные должности ее не интересовали. Ленка, соседка по комнате, звала ее в магазин, но это было уж вообще ... ниже плинтуса... Странно... вот ещё совсем недавно в тумбочке любимого стопкой лежали пятитысячные бумажки, и она перекладывала себе в кошелек столько, сколько требовалось, а теперь вынуждена считать копейки, продавать золото... Не справедливо всё это! Ох, как несправедливо. Если б знать... Вадим сошёлся с женщиной совсем непохожей на нее. Была она крепка, совсем не фигуриста, даже как-то коренаста. В сторону такой Милка даже головы бы не повернула. Соперница была коротко стрижена и покрашена в какой-то светло-рыжий тон. В общем, в сравнение с Милой она не шла совсем. А ещё была она не одна, с ней прицепом шла дочь лет десяти-одиннадцати. У Милы в голове не укладывалось, как такое могло случиться? Как? Как можно было променять ее ... на эту? Мила знала: тетка – врач-массажист, записалась на прием в массажный салон именно к ней. Такой придумала себе метод мести. Но массажировала ее другая девушка, объявила, что Георгиева в отпуске. И сейчас Мила, ну или Людмила, Люся ( эти имена она ненавидела) сидела на койке в общаге и продолжала рисовать планы мести. Ах так, да? Так... Ну, раз не догадалась отложить себе денег, пока жила в роскоши, нужно взять их сейчас. Просто – взять... И сделать это просто – у нее остались ключи от квартиры Вадима. Нет, один ключ она вернула – вложила ему в ладонь при расставании, но он и не подумал о том, что у нее есть второй. Их была целая связка, вот Мила и взяла уж давно и чисто случайно, по необходимости. Ключ остался у нее в кошельке. Да, у нее есть ключ .. Ключ от квартиры, где лежат в тумбочке деньги. И много там чего ещё лежит. Но заранее строить планы Мила не стала. Это никакой не грабеж. Просто она возвращается за своим – за тем, что ей могло принадлежать по праву. Она встала с койки, направилась в ванную. Ух, лицо опухшее, неузнаваемое. Она умылась холодной водой, и старательно накрасилась. Достала черные очки, хоть и шла поздняя осень. Милка шла на дело. И сейчас казалась себе этаким олицетворением справедливости. Да, она накажет злодея и, чисто заодно, немного обогатится сама. Она натянула одну колготину, и вдруг что-то ёкнуло в груди. Господи, что это с ней? Она ли это? Добрая открытая девчонка, страдающая от вечного пьянства родителей, та, которую брат тянул из садика, которая так мечтала о большой любви, о детях... О том, что никогда ее дети не будут видеть одутловатое лицо пьющей матери. Но она смахнула сомнения и продолжила одеваться. Мила приехала на старый адрес, зашла в подъезд. Она знала: Вадим, и его новая пассия – на работе. Она ждала девочку из школы. Нужно было выяснить – во сколько та возвращается. Позиция для наблюдения было удобной, но теперь ей казалось, что неудачной. Увидят соседи... Может быть даже уже какая-нибудь любознательная старушка наблюдает за ней в глазок двери. Она волновалась, руки ее тряслись, она достала перчатки – черные, шелковые, "перчатки воровки" – подумалось. Она их любила, но тут же решила,что после "дела" выбросит, не сможет носить. И вот снизу раздался знакомый щелчок, потом ещё – она заглянула в щель. Девочка в светло-бежевой куртке отпирала двери квартиры Вадима. Луч света упал на лицо ребенка, и Милка испугалась, разогнулась, спряталась в тени. Собаки нет точно, она б залаяла. Ага... Она посмотрела на часы – полвторого. Ясно... Режим работы Вадима она знает, массажного салона – тоже. Значит утром, когда все разойдутся, можно действовать. Времени у нее будет предостаточно. Ночью Милке приснился сон. Ей приснились ее дети – девочка и мальчик. Они смотрели на нее сквозь решетку в зале суда. И рядом с ними был почему-то Вадим, как бы их отец. Его загорелое выхоленное лицо, высокие брови, круглые глаза на выкате – всё она видела хорошо. Но ей было всё равно, ей стыдно было перед детьми... На следующий день запланированную слежку Милка проспала. Стряхнула сон и помчалась к дому бывшего. Когда подъехала туда, шел уж десятый час. На лестнице услышала шум, кто-то спускался на лифте, и она предусмотрительно промелькнула, чтоб ее не увидели. Из лифта кто-то вышел внизу, хлопнула дверь. Она поднялась на площадку, встала перед высокой дверью. Выдохнула... Дом этот был довольно известным, находился в центре города, во многих квартирах, выкупленных у стариков, шел ремонт. Вот и сейчас кто-то стучал вверху, мешал прислушаться. У Милки мелко билось сердце, потели руки и даже перчатки, казалось, стали влажными. Она нажала на кнопку звонка. Фразы были заготовлены: "Доставку заказывали? Ой простите ошиблась" – для девочки. И " Могу я забрать свой сноуборд?" – для Вадика или его пассии. Когда-то Вадим купил ей доску, но катальщица из нее не вышла. Можно сделать вид, что сноуборд ей срочно потребовался. Впрочем, Милка была практически на все сто уверена, что дома никого нет. Это так – для подстраховки. На звонок никто не ответил, как и ожидалось. Она вынула из сумки ключ, сунула в скважину и он легко повернулся: замки Вадим не сменил – это так на него похоже. Мила вошла, бесшумно заперла дверь за собой. Она вошла в гостиную. Пришла мысль – лечь на диван, нога на ногу, налить себе бокал вина и встретить вот так хозяев. Но это было бы уж слишком. В гостиной практически всё осталось, как есть. Светлая стенка с посудой и книгами, огромный телевизор, два велюровых дивана на кривых ножках и такое же кресло. Милка прошла в свою комнату. Захотелось посмотреть – что там... Там была комната девочки – помятая полуразобранная постель, у тумбочки – ранец, на столе школьные учебники, какое-то тряпье на стуле. Посреди – детский дворец для Барби. Новый светлый ковер, а обои, подобранные, кстати, лично ею, не поменяли. Мила наморщила лоб. Уже хотела выйти, как вдруг услышала звук за кроватью. Она оцепенела, затаила дыхание. Сердце казалось, тоже остановилось. И тут звук повторился. Мила медленно двинулась к окну, и тут увидела два зеленых глаза – за кроватью стояла большая пластиковая коробка, в ней лежала кошка с котятами. Кошка была светло серой с дымкой, вислоухой, она настороженно смотрела на гостью. – Ух ты, – вырвалось у Милки, она подошла ближе, – Не бойся, мамка, не трону я твоих котят. Корми, корми... Она выдохнула и направилась в спальню за деньгами. В спальне был идеальный порядок. Даже светильники стояли на тумбочках симметрично. Кровать – как с иголочки, и ни одной тряпки. Милка тоже старалась держать квартиру в порядке, но сейчас порядок был просто идеальным. Она обошла кровать, распахнула шкаф. Там висели чужие наряды. Захотелось похулиганить, повыбрасывать всё на пол, затоптать ногами. Но она отогнала это желание, прикрыла шкаф, глянула на себя в зеркало. Взгляд злой, губы сжаты – типичная злодейка. Она открыла тумбочку. Деньги, как и прежде, лежали открыто, стопкой. Она взяла все. Тут было тысяч двести, а может и больше, сунула себе в сумку неаккуратно. Поискать золото? У "этой" ведь наверняка немало золотишка. Но копаться в тумбочке соперницы было уж совсем низко, и Милка направилась к двери. Настроение поднималось, но накатывала и какая-то злоба. В квартире жили ненавистные ей люди, а ее отсюда выставили, как ненужную вещь. Хотелось напакостить, оставить хоть какой-то знак. Она метнулась на кухню и огляделась. Что? Что можно сделать такого? Кошка! Что можно свалить на кошку? Она наклонилась, достала мусорное ведро и вывалила всё содержимое на пол. Содержимого было не так уж много, но Милка была довольна, поразбросала грязь ногой. Она положила ведро набок – можно было подумать, что его вытащила кошка. Очень постаралась и вытащила... Дверь кухни была открыта. И при Милке они ее не закрывали. Рифленое стекло двери было затемнено. Милка выходила из кухни и вдруг поймала мельком что-то за этим стеклом. Она уже подошла к входной двери, но это "что-то" насторожило. Она не успела испугаться, сделала пару шагов назад, взялась за дверную ручку, потянула дверь и.... За дверью, вжавшись в стену, стояла девочка в светлом махровом халате. Она во все глаза смотрела на Милку. Милка секунду молчала, а потом вдруг с удивлением спросила: – Ты что тут делаешь? – Ааа... А Вы? – ответила вопросом на вопрос девочка дрожащим голосом. – Я? Я, вообще-то, тут жила. Тут вещи мои, – почти уверенно произнесла Милка. – А я сейчас живу, – тихо ответил ребенок. – Ясно. А почему это ты не в школе? – грозно спросила Милка все ещё не решив, как теперь выйти из этой ситуации. – А у нас школа не работает сегодня, там воды нет, – промямлил ребенок опустив плечи. Девочка ее боялась, Милка это поняла. – Да чего ты струсила-то? Не бойся, уйду я сейчас. – А Вы меня не убьете? – вдруг спросила девочка, хлопая длинными ресницами. – Что-о? Обалдела что ли? Я вообще за сноубордом пришла. Не знаешь где? Искала искала..., – наконец-то пришла идея, Милка нервно стянула перчатки. – Сноуборд? На балконе он, я знаю. Мне дядя Вадик его..., – звонко начала она, но осеклась... – Ну, договаривай, договаривай. Обещал, да? Она кивнула. – Но мне он не нужен, – оживилась, – Совсем не нужен, возьмите, пожалуйста, – она помчалась к балкону. Милка шла следом, села на диван в гостиной, все ещё обдумывая, как теперь быть. Девчонка выскочила на балкон, пахнуло холодом. Она могла бы закричать, позвать на помощь, но вернулась со сноубордом в руках. – Вот, – протянула, – Протереть? – Нет, вон в прихожей поставь. Девочка поставила сноуборд в прихожей, вернулась и испуганно присела на краешек дивана. – Ну-у, как вы тут поживаете? – протянула Милка, чтоб хоть о чем-то спросить. – Хорошо. Только... – Чего? – Я по школе своей скучаю, по девчонкам. И по папе... – По папе? А чего, мамка развелась с ним? – Да. Давно уже. Он вино любил. Но я все равно его люблю, он ведь мой папа. А пьяный он даже веселее. – Ооо, – Милка вспомнила свое детство, – Тебя звать-то как? – ЛюсИ, – с ударением на последний слог ответила девочка. – Люси? Ну, прям, как собаку. Люда, что ли? – Ну, да. Только мама меня Люси зовёт, и в школе... Я привыкла. – Так мы с тобой тёзки. Только я – Мила. Мне так больше нравится. Ну, подружки Милкой кличут. – Как корову, – ответила девочка, типа, отомстила. – Сама ты, корова, Люси! – Мила немного расслабилась. – Ну, а Вадик как, папа твой? – Нет он не мой. Просто мамин муж. Я не знаю. Я, наверное, не люблю его. Он какой-то... Немного ненастоящий. Пытается мне угодить во всем, а я вижу – не по-настоящему он. А мой папа – настоящий... – Ох, Люси... У меня папка тоже пил. Поначалу вот так, как ты рассказываешь – веселей лишь становился. А потом... Вот что я скажу тебе: если пил, правильно твоя мамка с ним развелась. Моя вот не развелась, так и сама спилась. Понимаешь? Мы с братом такого насмотрелись... И тут Люси вдруг заплакала. – Ты чего? Чего ты, маленькая? – Милка вскочила, присела перед девочкой. – Я просто...я просто..., – хлюпала та носом, – Я просто никому это не говорила. Я стараюсь хорошей быть. А они... Зачем они? Зачем пьют, зачем разводятся? – А с мамой? Почему с мамой не говоришь об этом? – Не знаю, – Люси утерла нос, – Она плакала тоже сначала. Я случайно увидела. А теперь – радостная. Я ее расстраивать не хочу. Вот и делаю вид, что мне нравится всё. Только Дымке вон рассказываю... А вы с Дымкой тоже говорили, я слышала. Значит, Вы – добрая. Вы же никому не расскажете? – Нее, зуб даю. А Дымка – это кошка твоя? – Ага, – глаза заблестели, – Вы котяток видели? – Да-а, классные котята. Ушей совсем нет. – Есть, – Люси уже направлялась в свою комнату, за ней шла и Милка. Они уселись на пол, Люси дала Милке котенка, и Милка поплыла. Она прижимала его к лицу, теребила. Люси что-то рассказывала о кошке. Мила совсем забыла цель своего визита, вздрогнула, когда у девочки на столе зазвенел сотовый. Она быстро вскочила на ноги, схватила телефон. – Да, мам... У Милы ушло сердце в пятки, выступила испарина. Господи, что сейчас будет! Она не дышала. Мысли одна за другой метались в голове. Она прижала к груди котенка. – Всё хорошо. С Дымкой играю... Да, поела ... Нет, не доделала ещё. Но мне только русский остался... Пока, мам. Она говорила и поглядывала на Милу. Мила сидела ни жива ни мертва. Люси отключилась и вдруг предложила: – А хотите котёнка взять? – Я? – Мила посмотрела на того котенка, которого держала, на самого маленького, – Не знаю. Я же в общаге живу... – Берите. Их таких за дорого берут, а Вам так отдам, бесплатно. – А родители не отругают? – Нее, скажу подружке подарила. И правда, давайте дружить... Вот Вы где работаете? – Я? Пока нигде. – Жаль, а то бы я могла к вам на работу забегать. – Да, верно... Ты знаешь, я, пожалуй, взяла бы вот этого, – она приподняла мягкое пушистое безухое существо. – Эту. Это девочка. А имя? Имя ей придумаете? – Имя? Имя...., – Мила положила котенка на ковер, он смешно побежал боком, они обе засмеялись, – Люсенька! А чего... Подарила Люси, приняла – Милка. Пусть Люсей будет, – она прилегла на ковер, вытянулась, поймала котенка, прижала к щеке покачиваясь, – Ох, до чего же она хороша! – Берёте? – Беру, –весело кивнула Милка. – Тогда... , – Люси помчалась на кухню и оттуда раздалось громкое, – Ой, мамочки! Мусор! Милка совсем забыла об этом. Она быстро положила котенка в коробку и метнулась следом. – Прости! Я сейчас, – она руками начала собирать мусор в ведро, – Я случайно задела. – Вы что! Сейчас метелку принесу, – девочка шагнула в ванную. – Да я не брезгливая. Милка подумала о том, что Люси сквозь стекло двери наверняка видела, что не случайно ведро упало. Уборку они закончили вместе. Люси полезла в холодильник, достала корм для котят. – Ого, здорово... Слушай, в общем, я тут... , – Мила вздохнула тяжело, – В общем, я тут надурила... – Ничего страшного, – Люси перебила ее, она неумело по-детски мела, размазывая сырость, и говорила, – Я сразу поняла, что Вы добрая, что не убьете меня. Вы просто обиделись на дядю Вадима из-за мамы. Наверное, Вы его очень любите, да? – Люблю? Да нет. Вот сейчас уж точно знаю, что нет. Просто с ним было легче, понимаешь? – Понимаю, – вздохнула Люси, как взрослая. – Ну, вот что. Я сейчас пол тут помою, выходи, – махнула рукой Мила. Тряпка была на привычном месте, Милка мыла пол так старательно, как не мыла для себя. Она собрала мусор, вынесла его в прихожую. – Слушай, а у тебя коробочки нет никакой, чтоб котенка положить? Люси побежала искать коробку, которая, в принципе не очень была нужна, а Мила быстро схватила свою сумку и прошла в спальню, выложила все деньги в тумбочку. Получилось не очень аккуратно, но она спешила. Успела... Они прощались. – Не грусти, Люси. Не такой уж плохой Вадим, привыкнешь. – Не знаю... Я стараюсь... – А с мамой поговори об этом. Слышишь? В себе не держи... – Хорошо. – Ну, а обо мне расскажешь? – спросила Милка, опустив глаза на котенка. – Нет. Ни за что не скажу! Мы ведь теперь друзья. Милка улыбнулась. Она верила – не скажет. – Ой! – Люси увидела сноуборд, – Вы забыли эту штуку! – Дарю! Она и не моя, в общем, да и ни к чему мне. А ты научишься. О! И вот ещё! – она полезла в сумку, достала из кошелька сто рублей, – Котят дарить нельзя, поэтому вот... покупаю, – она вручила девочке сто рублей. – Мы больше не увидимся? – загрустила Люси, когда Мила была уж в дверях. – Ну, почему.... Ты супермаркет на Чапаевой знаешь, возле кинотеатра? – Да, да. Мы туда классом в кино ходили. Это же недалеко. – Вот и заходи, тезка. Я там скоро работать буду. – Я зайду. Зайду обязательно... Мила вышла из дома бывшего с сумкой через плечо, в которой вместо денег теперь лежал кошачий корм, с мусорным пакетом и котёнком в коробке без крышки. Она натянула свои любимые черные перчатки. Котенок выползал, и она взяла его просто за пазуху. Там он и притих, даря невероятное тепло и покой. И будущее совсем не казалось безысходным. Настроение было на высоте. Она обязательно будет счастлива! Мила замахнула мусор в контейнер, аккуратно, чтоб не потревожить котенка, достала телефон: – Лен, привет... Место ещё свободно? Когда подойти можно? Сегодня... Да, конечно. Вот Люську занесу домой и – к вам... Да, страшный зверь ... Ты будешь в восторге. И это, Лен, ты меня там Людой представь, Людмилой, ладно? А не Милкой. А то... как корова... Автор: Рассеянный хореограф.

Директор ещё не отложила свои бумаги, а взволнованная завуч уже продолжала: – Вы можете какие-нибудь меры к трудовику принять? Можете? Не знаю, рублем его наказать или выговор. Поговорить, может... Мария Семёновна подняла на нее удивлённые глаза. Она хорошо знала своего завуча, была когда-то Ольга ее ученицей. Привыкла к ее деловой холодности, строгой честности, некой педагогической суровости и спокойствию. Ольга носила черные деловые костюмы, не терпела разгильдяйства и пошлости, была моралисткой и, уже можно сказать, старой девой – Ольге шло к сорока, а замуж она так и не вышла. Марье Семеновне все время казалось, что для умиротворённости Ольге все ж не хватает простого бабьего счастья. Сейчас на лице завуча проглядывалось невероятное волнение. Такой ее директор видела только перед областной аттестацией школы. – Меры? За что меры, Ольга Андреевна? – А за то. За то что мать мою унижает, меня, брата моего – офицера, между прочим. – Ах, вот ты о чем... Марья Семёновна вздохнула, медленно сняла очки. Трудовик Андрей Васильевич, которого все в педколлективе уж давно звали Василич, приходился Ольге Андреевне отцом. Марья Семёновна слыхала уж давно, что появилась у него женщина, помимо жены. Весть была, и впрямь, невероятная. Как-то любовницей называть эту женщину было странно. Во-первых, сам Василич ничуть не походил на ловеласа – почти сорок лет прожил с единственной женой, а во-вторых, эта самая "любовница" в том смысле, в каком фибрами понималось это слово, совсем не подходила на эту роль. Работала женщина на почте, ей было под шестьдесят. Тяжёлая в бедрах, высокая, с больными в венах ногами и тихим нравом. Была она не местной, вдовой с выросшими и разъехавшимися детьми, жила в старом доме совсем недалеко от почтамта. И представить себе было трудно, что она сможет увести из крепкой семьи мужика. Да ещё какого – седого пенсионера за шестьдесят, которому уж скорее пора собираться на покой, а не уходить в загулы. – А я думала решили вы всё. По-семейному. Думала, успокоился Василич. – Ага. Как же! Он уходить от матери собрался. Сейчас разговаривали, не слышит он меня..., – Ольга чуть не плакала, – Марь Семёновна, поговорите, а, пожалуйста ... Может Вас хоть послушает, ведь Вы постарше его. Ой, простите... – Да ладно тебе, – махнула рукой директриса, – Только и не знаю... Чего я ему скажу-то? – Ну, скажите, что мать Вам жалко. Убивается... Что стыдно это, в таком-то возрасте. Разве не стыдно? Столько лет прожить и – на тебе! – А мать-то как? Что, правда, убивается? – Ох, – Ольга махнула рукой, – Вы ж ее знаете. Горюет, конечно. Но... Она ж все время сильной была. Вот и сейчас кричит, пугает его да ругается. Грозится дома запереть. – А чем пугает-то? – Чем? Чем она может напугать. Что денег ни копейки ему не отдаст, что голым уйдет, что пенсию его себе оставит. – Так ведь ... Я так понимаю, не испугался он? – Да где там, – Ольга уже утеряла напряжение, привалилась к спинке стула, достала платок, утирала набежавшие слезы, – Я вот всё думаю: разве можно так? Столько лет душа в душу... – Душа в душу говоришь? Ох, Оленька... Когда душа в душу, так не поступают. Ладно, – вздыхала Марь Семёновна, – поговорю я с ним. Чай, уж не первый год вместе работаем. Имею право. *** Три года назад в родной деревне Софьи случился пожар. Посреди деревни пролегал глубокий яр, который просыхал только в самую жару. Это спасло половину улицы. Дом Софьи сгорел. Еле успела она вытащить на своей спине неходячую старуху мать. Парализованная мать выла, лёжа на траве, глядя на горящую ярким факелом хату, искала глазами дочь, а та бросилась выпускать скотину, сгоняла с насестов переполошившихся кур. Когда вернулась к матери, над ней уж склонились соседи, она стонала – видать случился удар. Умерла мать уже в больнице, рядом с дочкой, Софья держала ее за руку. Софья благодарна была своему сыну. Приехал, помог с похоронами, забрал Софью тогда с собой. Но долго Софья в семье сына не прожила. Поняла, что лишняя. Здесь, под Воронежем, в селе Милаево, жила когда-то ее умершая мать. Дом этот остался им с сестрой, а по наследству теперь и Софье. Впрочем, сам дом занимал двоюродный брат с семьёй, а пристройку использовали частично, в том числе и как кладовую. Вот сюда-то и приехала Софья, пошла работать на почту. Знакомых тут у нее не было. Родня ещё дулась, обиженная, что, хоть и законно, но все ж свалилась родственница, как снег на голову. Но вскоре Софья обросла знакомствами – почтальон в селе – фигура значимая. Особенно полюбили ее старушки, за пенсию. А пристройка ее требовала ремонта. Так и появился в ее жизни нанятый работник – Андрей Васильевич. Разве жена его Клавдия могла б выдержать, что сидит с обеда после уроков он дома, бездельничает? Хоть бездельничать Василий не умел никогда. Когда начал работать в школе, зазывал он во двор мальчишек, они что-то мастерили. Клава пилила его за то, что тратит время впустую, отправляла на подработки. И уж много лет, как Василич нанимался на ремонты. Мужик он был рукастый, сноровистый, умел всё. Его знали в селе, "стояла" на Василича очередь. Мог он выложить баньку и поставить забор, оштукатурить квартиру и провести электрику, выкопать яму под уличный туалет и положить современную плитку в квартире. Он обедал после школьных уроков дома и уходил до вечера. И даже в выходные всегда была у него работа. А Клавдия складывала заработанное по кучкам и облегчённо вздыхала: слава Богу, денежка у них теперь есть, не хуже других живут. Сын уж давно живёт своей семьей, переезжает с места на место, потому что военный, а Ольга тут, правда в своей отдельной квартире, которую получила от школы, как сельский учитель. Живи да не горюй! И тут такая напасть! Доложили, что седой уж Василич подживает с почтальоншей соседнего села. И ладно б с молодой, так нет – старше Клавы на год. Сначала Клавдия не поверила, на людях даже посмеялась. А потом сложила сложимое и поняла, что так оно и есть. Мужа своего знала она давно, раскусила. – Ах, скотина ты чертова, кобелина! Чего творишь-то! А о детях подумал, а обо мне? Как мне людям в глаза смотреть? Он сжал ложку в кулак, молчал. А потом вдруг выдал: – Развестись нам надо, Клавдия. – Чего-о? Развести-ись? Сейчас! Разбежалась! Чтоб я своего мужика какой-то шалаве отдала? Кто она такая? Она тебя выхаживала что ли, когда ты с инфарктом лежал, она детей твоих пестовала, она с тобой на Мангышлаке в кибитке жарилась? Ничего ты не получишь, вот, – и она протянула ему крупный кукиш. Ладони у нее всегда были крупные, руки – сильные. Василич грустно посмотрел за окно. Через забрызганное дождём и снегом окно был виден его добротный двор. Все там сделано его руками – стол дубовый, скамейки со спинками, высокий забор поставили совсем недавно. А сидели ли они с Клавдией на этих скамьях. Ну, разве что, когда собирались застолья. А вот так, вдвоем – да никогда. А перед глазами – другой дворик. Огороженный поломанной чугунной решеткой, с зарослями измельчённой мальвы по осени, большой опавшей липой и черной старой скамьей. Двор Софьи. И так хочется туда, в тот двор. Клавдия рассказала беду Ольге, дочери. И та вытаращила глаза. – Что? Это шутка такая, мам? – Да уж какая шутка, если давеча мне Верка Баринова все подробности поведала. Давно уж у них, с полгода. А я, дура, и не догадывалась. Ну, вижу, что он все в Милаево бегает, ну, так ведь, думала, недоделки там. Чё я, слежу что ль за его работою? А он к полюбовнице... Ой, Олюшка! Чего делать-то,– завыла мать. – Я поговорю с ним, мам. Клавдия достала платок, высморкалась, и махнула рукой. – Ай! Толку-то. Я вот что решила. Мужика не отдам. Как мы без его? Это я его таким сделала, что и пенсия, и зарплата, и калым. А значит, никому не отдам. Пошли все лесом. Он у меня в Милаево –больше ни ногой. В Клементьевке – пусть, да тут у нас. А туда больше не поедет. Я теперь следить буду, знать, где нанимается. Деньги у него все заберу, паспорт, одежу похуже дам. Никуда не денется. И вроде улеглось всё, успокоилось. Ольга даже и не говорила с отцом, не совестила. Видела, что изменился он, вроде как будто стыдится ее, глаза отводит. Но он ведь и раньше разговорчивым не был. Казалось, нужна ему тишина, что в тишине хорошо ему. А мать вообще не умела молчать, она постоянно ворчала, осуждала кого-то, выражала недовольства вслух. Он морщил лоб, эти ее ворчания мешали ему просто быть одному, заниматься своими делами. Он уходил в самые дальние углы двора, замыкался, и только там чувствовал себя счастливым. Он постоянно что-то мастерил, глаза его загорались, а на лице блуждала улыбка. – Где отец-то? – Где ему быть? Чай, опять за сараем прячется. Дом, который выстроил и продолжал украшать и ремонтировать отец, принадлежал целиком матери. Там хозяйничала она, вольготно росли дети. И только отцу места не находилось. Потихоньку и все его вещи перекочевали в сарай. Но и там хозяйничала Клавдия, задвигая мужа в угол. В дом он заходил обмыться, поесть и поспать. Рядом с отцом частенько лежал дворовый пёс Венька. Были они неразлучной парой. Но добром ничего не кончилось. По весне выяснилось, что отец из Клементьевки за пять километров ходит пешком к своей почтальонше. Доделает там всё, и идёт к ней. Когда мать спросила – так ли это, честно сказал, что так. – Прости меня, Клавдия. Уходить мне надо. Уж не взыщи. Вот тогда и подключилась Ольга. Решила она начать с любовницы отца. Неужто не понимает, что в семью лезет, гадина? Направилась Ольга в Милаево в рабочее время, надеясь застать и пристыдить бабенку прямо на почтамте. Строгий черный костюм под пальто, сведённые брови. Как отчитывать плохого ученика поехала. Шла весна. Уже пригревало солнце, потаял снег, рыжая от прошлогодней травы земля оживала, готовая встретить зелень. Ольга вышла из автобуса и направилась к почте. – Ой, спасибо тебе, Софьюшка-голубушка. Дай тебе Бог здоровьишка. Чё б я без тебя..., – старушка в пуховом платке не по погоде выходила с почты, благодарила за что-то почтальоншу. – Не хворайте больше, тёть Дусь. А коли чего, прибегу. Не сомневайтесь. Голос мягкий, тихий, податливый. Женщина домашняя: нежные складки на шее, вязаная кофта, черная юбка, полноватая, со старомодной гулькой из косы. В углу небольшого, но уютного почтового зала пожилая женщина перебирала письма. Ольгу как-то сбил внешний умиротворённый вид почтальонши, этот добрый разговор со старушкой, расхотелось скандалить с ходу, да и человек тут присутствовал посторонний. Она начала разглядывать открытки на стенде. Уйдет же посетительница. Но та не спешила. Почтальонша присмотрелась к молодой особе, и вдруг неожиданно спокойно спросила: – Здравствуйте! Вы же Оля, да? – Ольга Андреевна, – натянула маску строгости Ольга, – Нам бы поговорить наедине, – она повела глазами на женщину в углу. – Тёть Мил, – обратилась почтальонша к той, – Побудешь тут, я выйду ненадолго. – Конечно, Сонюшка. Почтальонша спокойно надела на голову шарф, пальто, они вышли через боковой ход, оказались за углом почтового здания. Здесь был тихий закуток. – Скажите, у Вас же есть дети, насколько мне известно, – начала Ольга издалека. – Да, сын и дочка. Есть. – Они знают о Вашей... о том, что Вы рушите чужую семью? – Ольга говорила грудным учительским голосом, от обиды раздувая ноздри. – Об Андрее Васильиче? Да, знают. Дочка волнуется за меня, а сын так вообще ругает. Считает, что предаю память отца. Даже приезд отменил, жаль мне, – как-то совсем просто и откровенно ответила любовница отца. – А Вы считаете, что это не так, да? Не предаете? – Так или нет, Бог рассудит, – она смотрела на Ольгу прямо. – Хорошо. Перед детьми родными не стыдно Вам, значит. А перед матерью моей, передо мной, перед братом моим? Вы не боитесь ничего, да? – Боятся? Да чего уж мне бояться. Я ведь ему говорила, Оленька. Нельзя так. Перетерпим давай, уймется душа. А он свое: "Моя не уймется, да и твоя. Нельзя нам уж друг без друга." – Ой, глупости какие! Всё от женщины зависит, развернули б его, да и делов. А Вы ж сами и привечаете. – А как иначе-то? Не умею я иначе. И рада бы, да уж, видать, не сможем мы. Лучше человека я и не встречала, чем отец Ваш, Оленька. Ольга совсем растеряла прежний строгий настрой от какой-то домашности разговора. – Оставьте его, ведь возраст у вас... А мать дома волком воет, – уже не требовала, а просила Ольга. – Ох, как жаль мне ее. Думала я уж уехать.Только от себя не уедешь, да и отца Вашего убью, если убегу. Нельзя так с людьми поступать. – Не хотите, вот и не уезжаете. Конечно, кто ж такого мужика терять хочет! Думаете, устроились? Ну, нет, мы так это не оставим! – Ольга резко развернулась и пошла прочь. На этом разговор был окончен. Софья смотрела Ольге вслед. Она не винила ее, жалела. Так же, как жалела своих детей и жену Андрея. Изменить бы всё. Так ведь какую боль тогда ему причинит... какую... На следующий день Ольга на большой перемене в пустом кабинете труда начала разговор с отцом. Верней, монолог. Говорила Ольга, стыдила, увещевала, напоминала то о морали советской, то о заповедях, пугала, что вызовет для разборок Николая, брата. Отец молчал, что-то прибирал в кабинете, слушал дочь. И лишь, когда она выдохлась, сказал: – Ты прости меня, Оль. А мать привыкнет. Чего уж... Уходить мне надо. – Пап, ты с ума сошел! Зачем тебе это? Зачем? – прокричала Ольга и направилась в кабинет директора. Надо было что-то делать, принимать меры. Зачем? Да разве Андрей Васильевич мог это объяснить словами? Тем более дочке. Он и себе-то не смог бы объяснить. Просто день за днём, пока Васильич перебирал пол пристройки Софьи, они сближались. Были оба откровенны и моментально почувствовали и поняли друг о друге всё. И молчали они много. И была в этом молчании какая-то общая их тайна. Даже молчание их сближало. И когда присел устало вечером Васильич на скамью, а рядом опустилась Софья, он запустил руку к ней в волосы, поперебирая пальцами, она очень просто положила голову ему на грудь. Сошлись они так, как будто век были вместе. Был он нежен, внимателен и осторожен с ней. Не просто близость это. Не просто. Когда думал о расставании с ней, надламывалось что-то внутри, как будто жизнь кончалась, и сердце переставало биться. За полом начал менять он дверь, ремонтировать подоконники. Софья ворчала, велела отдыхать, но он трудился с таким порывом, как будто хотел оставить ей как можно больше сделанного им, как будто боялся не успеть... – Давай уедем, Сонь. – Семья у тебя, Андрюш. – Да уж нету ее давно, семьи-то. Все сами по себе. А я так вообще один. И Софья понимала, что он не врёт. Так и есть. Одинокий он. *** Разговор Марьи Семёновны с Василичем не сложился. Только она начала, как достал он из кармана свёрнутый листок, разгладил его шершавыми ладонями и протянул ей. – Что это? – спросила Марь Семёновна. – Заявление по собственному. Дату вот ... Как скажете, Марь Семёновна. Коль некем меня сменить, так доработаю до лета. А если есть, так и сейчас бы уж... – Даже так, – задумчиво положила листок на стол Марья Семёновна. Знала она давно Клавдию. Всё думала, что повезло бабе с мужиком, видать, в рубашке родилась. Склочная она, завистливая и жадная, Клавка-то. А вот муж, видать, любит. Как не в рубашке? А теперь... Теперь все встало на свои места. Встретил, значит, Василич ту самую – свою. Но женское чутье нужно было убрать подальше, сейчас она – директор. – Ох, Василич, Василич! Чего наделал-то! Некем мне тебя менять. Работай уж. А о семье подумай ещё. – Спасибо, Марь Семёновна. – Да за что? – За то, что морали не читаете. Какие уж тут морали... И сам всё понимаю. *** Василич начал собирать свой инструмент в сарае, одежду, хоть для работы на первое время. Достал из шкафа старую дорожную сумку. – Куда собрался? Колька же завтра приедет. Испугался, да? Бежишь? – Да чего мне бояться? Пускай едет. Дождусь. Николай уж был науськан сестрой и матерью. Приехал усталый, злой. Отца дома не было, а когда Андрей Васильевич вернулся, зашёл в сарай, следом тут же пришел и Николай. В военной форме, высокий, громкоголосый – в мать. – Здорово, батя! Батя, а ты чему учил меня в детстве? А? Я-то думал, отец – пример мне, молился на вас с матерью, а ты. Седина в бороду... – Здравствуй, Коль. Прости уж. Так вышло. – А ничего ещё и не вышло. Вот что. Никуда ты не уходишь! Я сказал! Нечего на старости лет по бабам прыгать. Маразм это. А с твоей красоткой я сам всё улажу, поговорю. Наставлю на путь истинный, так сказать. Баб много, а жена одна... Стары вы уж менять коней... Внутри у Андрея что-то кольнуло и оборвалось. Сын растворился в черном тумане. *** – Забирать. Рехнутые врачи-то! – Клавдия спускалась с лестницы, грузно переваливаясь, говорила с дочерью, – Ведь правая сторона вообще у него не живая. Как таскать-то его? Ох, Олька, уж лучше б... Честно слово. Тут уж лучше – один конец. Ольга морщилась. Страшно было слышать такие слова об отце. Уже почти месяц, как он тут, в районной больнице. Прооперировали, думали помрёт. Но он выкарабкался. Правая сторона тела у отца парализована, щека опала, говорить он почти не может, даже перевернуться с боку на бок самостоятельно не может. Николай тогда почти сразу уехал, служба. У Ольги – школа, конец учебного года, экзамены, не бросишь. А матери в район каждый день ездить тяжело. Наняли они для ухода санитарку. Та через пару дней и выдала Ольге, себе в ущерб, но чистосердечно, что смысла платить ей у них нет. Ездит каждый день к отцу женщина – Софья, его сестра. Потом уж и сама Ольга увидела ее. Пряталась та от нее на задах больницы. Ольга успокоенно вздохнула. Ей надо было спешить, а Софья рядом – знать, под присмотром отец. Сейчас Ольга и сама уж себя не понимала. Ругала за то, что вызвали они Николая, злилась на мать. А в глазах отца читала боль и вину. Не привык он к такой беспомощности, стыдился ее. И мать она не понимала. Мать открыто говорила о том, что уж лучше б – в один конец, при отце ругалась, жалилась и охала. – Все дурость твоя! Дурость! Набегался налево-то, а теперь кто ходить за тобой должен? Кто? Опять Клава... Видать, кому любо-овь, а кому срам убирать. Вот судьба моя нечеловечья! Мать не знала о том, что Софья тут. Ольга об этом умолчала. Однажды приехала она в стационар неожиданно с утра прямо с районного педсеминара. Внизу ей никто не сказал, что у больного ее отца посетитель. Тихонько зашла она в палату, думала спят – в палате звуков не было. Над постелью отца наклонилась Софья. К своей груди прижала она правое колено отца, молча сгибала и разгибала ему ногу, слегка наваливаясь грудью. Но не это притянуло взгляд Ольги. Она смотрела на отца. Он во все глаза смотрел на Софью, и в глазах его горела жизнь. Нет, не потухший взгляд больного, а жизнь, желание и надежда. Они смотрели друг на друга, и будто без слов говорили. Это было так непривычно и странно. Ольга кашлянула, оба увидели ее. Но Софья смутилась не сильно, аккуратно положила ногу Андрея, накрыла его одеялом. – Здравствуйте, Оля. Простите, мы тут... – Здравствуйте, Софья ... Не знаю Вашего отчества. – Можно просто – Софья, – она взялась за сумку, что-то нужное достала оттуда, поставила на тумбочку, собралась уходить. – Постойте. У Вас так хорошо получалось, а я боюсь. Казалось, рано ему. Хоть врач и велела. Покажете? – Конечно. Хоть я тоже не специалист, но мать у меня долго болела, – Софья поставила сумку, – Давай, Андрюш? – и отец кивнул. Потом они вышли в коридор вместе. – Не уходите, Софья. Я ведь знаю, что Вы тут. Видела, да и доложили. – Я догадалась уж, что знаете. – Скажете, использую я Вас? Да? Когда здоров был, гнала, а теперь... – Да что Вы, Оля. Я ж сама. И стыдно перед Вами, пред матерью Вашей, а уйти не могу. Но здесь я сестрой его назвалась. Не знают ведь здесь... – Ох, а у меня, знаете, конец года учебного. А матери тяжко ездить. А Вы как же? Тоже ведь работа. – А я с почтальоншей из Клементьевки договорилась. Она день – у нас, день – у себя. А за хозяйством родня присмотрит. – Так Вы что, и домой не ездите? – Ольга удивилась. – Нет. Я тут, вон за больницей улица, угол у старушки сняла. Хорошая старушка, помогает, бульоны варит папе Вашему, травки запаривает. И она подробно рассказала, какие травки полезны сейчас ее отцу, и в глазах ее совсем не было той безнадеги, какая жила теперь в глазах матери. – Софья, Вы думаете, отец встанет? – Конечно, встанет, Оля! Конечно. Он сильный. И он идёт на поправку. И была в этих словах такая спокойная уверенность. Ольга и сама вдохновилась этой надеждой, шла по больничной аллее мимо кустов цветущей акации, вдохнула ее аромат и вдруг улыбнулась. Все же есть любовь, есть. И она тоже обязательно встретит ее, нужно только открыть сердце ей навстречу. Вот сейчас она понимала, что готова к этому. Почему-то только сейчас. А дома готовились к выписке. – И куда его, Оль? Куда класть-то будем? – суетилась Клавдия. – Мам, так к телевизору, конечно. Ему ж сейчас посмотреть захочется. Полежи-ка весь день ... – В зал? С ума ты сошла! Чего он тут лежать будет? А если люди зайдут, а тут горшки да лекарства. Нет, не дело это. – Какие люди, мам? Знают же все, что больной человек в доме, погоди уж с гостями-то. А в спальне ему одиноко будет, скучно. – Ничего не скучно. И чего годить? Не встанет уж все равно. Горе мне горе! В спальне пусть. Там не видит никто. – Да положи его уже в сарае! – вспылила Ольга, – У нас же там ему место! От этих причитаний матери становилось Ольге тоскливо. И однажды она не выдержала, призналась. – Мам, а что б ты сказала, если б узнала, что Софья эта заберёт его из больницы себе? – Ой! Ага, заберёт, как же... Жди. Это он с руками да деньгами ей нужен был. Говорят, всю хату ей там переделал. Отчего и хватил кондратий. А то ты не знаешь! Кому нужен инвалид безногий? Никому, кроме жены да детей... – Мам, а она там все время была. – Где? – мать упала на табурет. – Там. Сняла квартиру у больницы и ухаживала за ним. –Так ведь Татьяна, вроде, санитарка ухаживала. – Нет, Татьяна и сказала мне о ней. Сестра, говорит, ходит. Она там сестрой назвалась. Клавдия помолчала, потом хлопнула себя по коленям. – Ах ты, тварюга! На пенсию да инвалидность его нацелилась, значит. Вота ей! – и мать продемонстрировала кукиш. *** Наступил день выписки. Решили, что за отцом поедет Ольга и двоюродный брат Гена. Везли отца на скорой помощи. Мать оставили встречать его дома. Ольга знала, что Софья утром была в больнице, подготовила отца, простилась, а потом уехала уже к себе домой. Санитарка Татьяна поймала ее в коридоре. – Чтой-то сестра-то евонная больно плакала. Как будто прощалась с ним. Уж сестра ль она, а? – Плакала? – Да. И он ... Ох, девка. Не то тут что-то..., – качала головой санитарка. Долго пришлось ждать, пока приготовят документы отца. Гена ждал внизу. Ольга подвинула стул, наклонилась к отцу. – Пап, чего спрошу тебя. Послушай. Чего греха таить, беспомощный ты пока. Уход нужен. Поэтому спрошу, не таясь. А ты подумай. Ты б куда хотел поехать: домой или к Софье? Ольга смотрела на отца. По правовой щеке его поползли слезы. – Пап, пап. Не плачь. Хорошо все будет, чего ты? И домой с радостью, и ...– а у самой уж тоже в груди встал ком, подступили слезы. Она вытянула носом, – Ты не спеши, время подумать есть. С трудом шевеля левой стороной губ, отец прошелестел: – К Софье... Отца загрузили в скорую. – Нам в Милаево, – объявила Ольга водителю. Гена посмотрел на нее с удивлением, отец – с благодарностью. Ольга стукнуть в новую дверь Софьи не успела. С заплаканными, но распахнутыми от счастья глазами, опухшим, но одухотворенным надеждой лицом, дверь открыла хозяйка. Она увидела подъехавшую машину скорой помощи из окна. – Софья... Посчитаете, что сваливаем на Вас инвалида? Но Софья ее уже не слышала, она, озаренная внутренним беспокойством, сразу начала суету. – Поможете, Оль... Зашли в комнату. Софья стягивала с кровати белье, вдвоем они быстро перетащили с кровати на диван в большую комнату матрас, застелили свежим бельем. – Вот, так-то лучше. Хороший матрас. – А вы как же без матраса? Пружины ж там. – А... постелю чего, – Софья махнула рукой, она уже шла к машине скорой. И Ольга наблюдала, как молча понимают друг друга эти двое. Как счастливы оба без слов. Она не стала задерживаться, попрощалась с отцом, обещала приехать завтра, на скорой и уехала. Отец – в надёжных руках. – Мам, прости! – она обняла мать. – Чего ты? Чего? Где он? – Мы отвезли его в Милаево. Так будет всем лучше, мам. Всем. Клавдия была не согласна. Ругала дочь на чем свет стоит, ругала мужа, разлучницу, переживала – что скажут люди, жалела утерянные деньги. Но через несколько дней успокоилась. И теперь уж утверждала, что так ей и надо, этой любовнице. Хотела мужика увести – вот и получай, выноси за ним... А Ольга, чтоб мать не тревожить, конечно, и не докладывыла, что ездит к отцу с Софьей частенько. Не докладывала и о том, что отец сначала сел, а вскоре встал, что лицо его подтянулось и говорит он уже почти нормально. Не говорила, что к концу лета стал гулять он с палкой по двору и мастерить кое-что мелкое руками. И когда в очередной раз за ней увязался дворовый пёс Венька, не погнала его. И Венька остался со старым хозяином, вертелся теперь под ногами отца. А Андрей с Софьей вечерами сидели на старой черной скамье. – Эх, Софьюшка, да разве это скамья! Жаль, так и не успел за лето... Разве смогу я теперь скамью сделать? – Так ведь и следующее лето придет, окрепнешь. Куда нам спешить? А мне с тобой и на такой скамье хорошо. Она опустила ему голову на грудь, а он потихоньку перебирал пальцами ее волосы. Столько дел тут еще. Огороженный поломанной чугунной решеткой двор, с зарослями измельчённой мальвы, большой опавшей липой и черной старой скамьей – теперь их с Софьей дворик. И права Софья – столько времени ещё у них. Так хорошо было им вместе. Автор: Рассеянный хореограф.

- Идем Гриня, идем. Стой не стой, не вернуть уже Анну. Все-таки отжила она свое - восемьдесят семь лет. Мне вот тоже через год будет восемьдесят семь. Не знаю, сколь еще потопчу я эту землю. Григорий глянул на деда и послушно пошел с ним в сторону деревни, шли медленно, дед все говорил. - Тебе, Гриня уж почти сорок лет, а ты до сих пор не женатый. Не дело это. Вот похоронил мать, теперь ищи хозяйку в дом. Твои дружки все уж давно семьи завели, детей. А ты? Скромный ты, Гриня, скромный. Надо пошустрей быть. - Да, дед Никанор, да. Я и сам уже призадумался об этом, еще мать жива была, она тоже мне долдонила. Буду думать, - соглашался Григорий. Сын Анны сорокалетний Григорий, тяжело перенес уход матери. Он младший и поздний, два старших брата погибли в разное время, один был военный, погиб в горяче точке, а другой в автоаварии. В большом доме, который отстроил сам, остался один, совсем один. До этого он жил вполне благополучно, мать готовила, стирала, он за хозяйством смотрел. Она до последних дней ходила, а потом уснула и больше не проснулась. Григорий всегда возвращался в чистый дом, где пахло вкусно, особенно когда мать пекла пироги. С матерью Григорий жил очень дружно, он у неё остался один. Хоть и давно уже говорила она ему, чтобы жену привел в дом, но он не мог определиться, какая нужна ему жена. Нельзя сказать, что у него не было женщин, похаживал к ним, встречался, но до женитьбы дело не доходило, хотя женщины надеялись. Григорий нравился им, покладистый и спокойный. Не пил и даже не курил, работящий и хозяйственный мужик. В каждой деревне есть одинокие мужики. И причины в этом разные. Кто-то из них спился и ведет неподобающий образ жизни, кто-то не хочет работать и содержать семью, кто-то чересчур стеснительный, скромный, кто-то ленивый и живет на пенсию родителей. Григорий ни к какой категории не относился. Как-то так случилось, что не встретил он в молодости свою любовь, были отношения, но не серьезные, так и прошло время. После тридцати лет с молоденькими девчонками ему общаться стало трудней, а его ровесницы все уж замужем. Он даже и в клуб перестал ходить, а что там делать, там одна молодежь. Так и проходили дни, годы, он оставался холостяком. А теперь ему нужно принимать серьезное решение, он понял, что такое одиночество. Не может мужчина жить один без жены, вот и задумался. Перебрал в уме всех своих знакомых женщин, с которыми когда-то встречался, даже в соседней деревне были пару таких знакомых. Но ни на одной не остановился. Правда жила в соседней деревне Галина, она воспитывала сына, с мужем давно в разводе. Симпатичная женщина. Была еще одинокая Лида местная, но она очень скандальная, об этом Григорий знал и даже боялся её острого языка. Она могла все что хочешь сказать, невзирая ни на кого. - Схожу-ка к деду Никанору, он мудрый, давно живет на этом свете. Схожу за советом. Может что и присоветует дельное, - решил Григорий. Дед Никанор пил чай, сидя за столом держал в руках блюдечко и громко отхлебывал из него чай. Привык по старинке пить чай из самовара, из кружки чай переливал в блюдце и пил из него. Это у него был ритуал, с чувством, с толком. Бабку Марфу свою похоронил еще лет десять назад, вот и жил один. - Здорово, Гриня, проходи, - вперед поздоровался дед, пока тот входил в дверь. - Здорово, - ответил тот. - Давай к столу, чай будем пить, он у меня на травах полезный, возьми там на полке кружку. Не просто так ведь пришел, чую я… Григорий налил себе из самовара чай и проговорил: - Да, дед Никанор, угадал, не просто так я пришел, хочу послушать твоего совета, как жить мне дальше. Решил я жениться, жену не могу выбрать. - Есть у меня в соседней деревне женщина с ребенком, вроде хозяйственная. Ну вот не знаю, подойдет ли она мне для жизни. А еще я захаживаю к нашей Лидке-бухгалтерше, ну ты её знаешь. Но характер у неё не очень, склочная, скандальная, хоть сама видная из себя. Вот скажи, кого из них мне в жены взять? - Ну насчет Лидки, кто ж её не знает у нас в деревне. Она уже со всеми успела перебрехаться, как та дворняга, мимо никого не пропустит и не уступит ни в жизнь. Тебе с ней трудно будет. Ты мужик спокойный, терпеливый, но терпение оно тоже имеет свой конец. Не сможешь с ней жить, да и не приведи Бог иметь такую жену, - ответил дед и немного подумав, говорил дальше. - Ну а ту женщину с ребенком я не знаю, но скажу тебе так. Она уже была замужем, не срослось у них по всему видать. Она тебя будет сравнивать с тем мужем, ну а своего ребенка всегда будет ставить наперед. Это каждая нормальная мать так делает. Жениться тебе надо на женщине одинокой, без детей, заведете своих. Вот тебе мой сказ. Григорий задумчиво смотрел на деда Никанора. - Да, дела. А на ком же мне жениться, все равно нужна хозяйка в доме. Дом хороший, большой, для себя старался, хозяйство. Ну с хозяйством сам разберусь. Оказывается, не так-то просто жениться… - А ты женись на Марии, будешь счастлив всю жизнь, - вдруг сказал дед. - Как на Марии? Не, дед Никанор. Ну что ты. Она старая дева, рыжая и некрасивая, вся в веснушках. Наверное, из-за такой внешности её и замуж никто не взял. Сама конечно огонь в работе, добрая и веселая, - проговорил Григорий. - А ты присмотрись, никакая она не страшная, ну рыжая в веснушках, зато она одна такая у нас на всю деревню, привыкнешь к её веснушкам. Она как улыбнется, словно солнышко светится. Знать её очень солнышко любит, раз такой рыжухой уродилась. Зато жена из нее добрая и заботливая получится. Женись, Гриня, не пожалеешь. А больше не могу никого присоветовать тебе. Ты за советом пришел, вот тебе мой совет. Весь вечер думал Григорий над словами деда. - А что, старый человек плохого не посоветует. Присмотрюсь к Марии. Стал присматриваться к женщине, встретил Марию, шла из магазина с сумкой. Догнал он её, взял сумку из рук. - Здорово, Мария, - улыбнувшись поздоровался. - Здравствуй, - певучим голосом ответила она и тоже улыбнулась, а Григорий аж оторопел от её улыбки. - Однако, какая красивая улыбка, и правда, словно солнышко вся светится, - вспомнил он слова деда Никанора. – И веснушки совсем не мешают. Мария догадалась, что Григорий не просто так к ней подошел. Она была моложе его на шесть лет, замужем никогда не была и мужчин у неё не было. Да и не встречалась она ни с кем. Сама из большой семьи, в семье была старшей, домашние заботы были на ней, мать с отцом работали в колхозе. Она смотрела за младшими и не было времени на гулянки. Так и осталась одинокой, звали ей в деревне «старой девой». - Слушай, Мария, а давай погуляем с тобой вечером, конечно мы уже далеко не молодежь, ну а что тут такого. Хочется мне с тобой пообщаться, узнать друг друга поближе. Если ты не против конечно. - А чего против-то? Нет не против. Согласна я, - весело ответила она. Гуляли за деревней, Григорий удивлялся, когда Мария рассказывала интересные истории, оказывается она за свою жизнь много прочитала книг, а он ни одной. Все работа, хозяйство, да по вечерам телевизор. Когда он говорил что-то смешное, она смеялась, смех её рассыпался, как колокольчик и так было радостно у него на душе. Ночью не спалось Григорию. Прав оказался дед Никанор. - Хорошая девушка эта Мария. А я раньше и не обращал внимания, не приглядывался, все говорили рыжая, да рыжая. А она и впрямь не красавица, но такая солнечная с теплым взглядом. А улыбка…только за одну улыбку можно все отдать. И чего это я мимо ходил, даже не смотрел на неё. Долго Григорий не стал ходить вокруг, да около. Пошло три месяца после смерти матери, Григорий предложил Марии замуж. В деревне вовсю сплетни крутились вокруг них. Все жужжали, что Григорий погуляет с ней, да бросит, ну кому нужна такая рыжая. И вдруг свадьба. Правда, как таковой свадьбы на всю деревню не было, потому что старики советовали, еще мало времени прошло после похорон, не стоит заводить веселье на всю округу. Прислушались Григорий с Марией. Посидели у них дома родственники, да некоторые друзья, а кто и сам заходил без приглашения. Рядом с женихом восседал дед Никанор вместо отца. Закончилось веселье, наступили будни. Деревня все еще гудела от разговоров, но потом все затихло. В деревне появилась новая семья. Муж с женой с первого дня понимали друг друга. Только Григорий подумает, а Мария уже знает, что он скажет. Он порой удивлялся своей жене. Хозяйка из Марии отменная, пока с утра Григорий ухаживал за скотиной, кормил, жена уже жарила ему пышные оладушки и наводила чай на завтрак. Вечером после работы его ждал горячий ужин, а если ложился на диван, под рукой уже лежали свежие газеты и пульт от телека. Мария заботливая жена, умница. Григорий видел тепло и заботу жены и сам старался и создавал ей удобства, помогал во всем. Жили душа в душу, и он уже и не замечал её веснушки, и рыжие волосы казались самыми прекрасными на свете. А жена самой прекрасной женой во вселенной. Они любили друг друга уже зрелой любовью, серьезной, не то, что в молодости. Любовь их была не скороспелой, а именно зрелой. Мария ходила по деревне с животом и улыбалась всем своей красивой улыбкой. Уже и односельчане не говорили, что она некрасивая. Потом родился сын Антошка, тоже рыженький. А Григорий говорил: - Теперь у меня два солнышка дома. Два милых и ласковых солнышка. Одно только омрачило Григория, умер дед Никанор, хоронили всей деревней, приезжала конечно его дочь с мужем, она с семьей жила далеко, Григорий ей сообщил. Но односельчане помогли им, деда Никанора все любили, мудрый и добрый был. Жизнь шла своим чередом, родилась дочка у Григория с Марией, дочка похожа на него, а он немного огорчился, что она не рыженькая, было бы три солнышка в доме. А солнца чем больше, тем светлей и теплей. Григорий ни за что бы не променял свою Марию на кого-либо, даже на королеву красоты, так он всем говорил в деревне. Благодарен был деду Никанору, хороший совет дал он тогда Григорию. Автор: Акварель жизни. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

– Ирочка, это ... Это уборщица что ли? – такое предложение Вера не ждала. – Именно. Зато график гибкий, да и говорю же – чисто у нас. А желающих – пруд пруди. Взяли тут женщину после Люды, после студентки этой, но ... В общем, пришлось уволить. – А как срочно надо дать ответ? – Сегодня придержу, а завтра –уж извините. У нас чисто, в общем-то, пока сухо ещё, сами там кое-что убираем, но все равно ... очень нужен работник. Понимаю, все-таки учитель Вы. Может репетиторством займетесь? Сейчас это прибыльно. Вот уж не думала Вера, что к пятидесяти годам испытает она такую нужду. Полгода назад внезапно от абсцесса в лёгком, обнаруженном слишком поздно, скончался Саша – муж, с которым прожили они тридцать лет. Неожиданно и скоропостижно. Когда боль улеглась, когда нужно было решать, как жить дальше, Вера вдруг испугалась. Жили они с мужем скромно, но вполне достойно. Квартира их двухкомнатная находилась в панельной пятиэтажке, рядом – небольшой гараж, а за ним – огород. Сын уже давно жил отдельно в Ярославле, в их областном центре. Недавно родилась у него вторая дочка. Он работал, выплачивал ипотеку за свою квартиру. Сноха в отпуске по уходу за детьми находилась уж четвертый год. Вера преподавала географию. Пять лет назад обратилась к ней завуч – мол, племянница заканчивает географический, позвольте чуток Вашей нагрузки ей отдать – надо молодым помогать. Девочку эту Вера знала, когда-то закончила она их школу. Как не уступить? Уступила. И сейчас нагрузка Ангелины Михайловны превышала хилую нагрузку Веры Николаевны. Даже ставки у Веры не было. Пока был жив муж, Вера этому даже радовалась. Ездила к сыну, помогала снохе с внучкой, занималась хозяйством. Муж зарабатывал неплохо, даже сбережения небольшие были. Кто ж знал, что практически все они вскоре уйдут на его похороны. В августе пошла она к директору – просить нагрузку побольше. Но, увы, второму географу тоже требовались деньги. Но всё ж пошла директор навстречу, понимая нелегкое положение, передала ей классное руководство седьмого класса. А это на тот момент – плюс пять тысяч. Правда, и забот добавлялось значительно. Наверное, Вера сама виновата – поздно хватилась, пронадеялась на авось, храбрилась, что справится, что денег ей вполне хватит. Жила в ней какая-то уверенность, такая, какая зарождается внутри каждой женщины, живущей за надёжным плечом. Никак было не привыкнуть к мысли, что помощи теперь ждать неоткуда. Поехала по ближайшим городским школам она тоже уж поздно – нагрузка уже была распределена, географы не требовались. Съездила в районо, и в ближайший поселок, но и там не получилось. А далеко ездить смысла не было – дорога тоже не бесплатна. ЕГЭ географии выбирали немногие, часов репетиторства особо не предлагалось. Вот именно в этот момент и разговорились они с соседкой. Ира работала в офисе медицинско-юридической компании совсем рядом с домом: пару дворов пройти и перейти на другую сторону трассы. Шел конец октября. Вера распределила первую зарплату: квартплата, продукты, чуток на лекарства, транспорт ... И вроде должно было хватить. Но ... В школе сдавали на подарок завучу, в подъезде – на новые счётчики, да и в деньги, отложенные на продукты, Вера не уложилась. Заняла у сына. Понимала – ему самому нелегко сейчас, но сын есть сын – дал денег безоговорочно. А вот Вере от этого было не легче. Как же дальше жить она будет? Теперь и простой поход в парикмахерскую надо планировать заранее. Предложение Ирины поначалу Веру шокировало. Ну, как это? Высшее образование, педагогическая категория, стаж ... Какая уборщица? Но ее зарплата была не намного больше прожиточного минимума. А тут ... Простая уборка ... Ни тебе подготовки к урокам, ни бесед с родителями, ни неугомонных учеников. С кем посоветоваться? Позвонила Наташе. Ее лучшая подруга, по стечению судеб, была и первой женой ее старшего брата. Старшая дочь Наташи приходилась Вере родной племянницей. Но Наташа давно жила во втором браке в доме за городом. Вера частенько ездила к ней. – Вер, а ты попробуй. Уволишься, если не пойдет. Чего ты? – Да как-то ... Сама понимаешь. Учитель, и вдруг ... – Любой труд благороден. Я тоже юридический закончила, нотариус. А вот уж какой год поросят держу. И ничего... Придя из школы, в прихожей она включила свет, посмотрела в зеркало. Морщинки меж бровей, синие подглазины, бледность кожи. "Боже, как сдала я в последний год!" – подумала и набрала номер Ирины, обещала прийти в офис на собеседование прямо сейчас. Офис их находился в торговом комплексе, на третьем этаже – одно крыло. Тут находились и другие компании: торговые, туристические и прочие. Прекрасный ремонт, ламинат, плитка. Директор приветливая, простая, немолодая уже женщина. Всего скорей – они ровесницы. – Нам самое главное, чтоб работать было приятно. А Вы уж сами смотрите: можете вечером, можете рано утром до нашего прихода убираться. Пять кабинетов, туалет, коридор. Охранник внизу, он общий на здание – ключи Вам даст. Строго проверяйте, чтоб все было закрыто, особенно входная в офис дверь. Пойдёмте, покажу Вам все. И таким лёгким и приятным было это трудоустройство, что как-то Вера Николаевна и не стала выспрашивать подробности. Она ходила вслед за директором, кивала, слушала внимательно, как прилежная ученица воспринимала информацию. – Вот тут и перчатки, и химия, и технический Ваш уголок. Деньги на средства даст Инночка, она, типа, бухгалтер наш. А вот закупать будете сами, хорошо? Технический уголок находился в углу туалета. И Вере понравилось, что швабры тут целых три – есть широкая, есть крутящаяся и даже швабра с самоотжимом. Удобные ведра. В общем, всё современное, какого и дома-то у нее не было. – Когда приступать, Лилия Алексеевна? – Вера решила попробовать. – Хорошо б уже сегодня. Но давайте с завтрашнего дня. Утром Инна вас оформит. Она у нас и кадровик тоже. Вот уж не думала Вера Николаевна, что от работы уборщицей она будет получать удовольствие. А вышло именно так. Сотрудников здесь было человек двенадцать, но Ира говорила, что в офисе постоянно находятся человек семь. Остальные – в разъездах и отпусках. Два кабинета из пяти почти постоянно пустовали. Кушали сотрудники в кафе, здесь стоял кулер. Пол мылся легко и быстро, все мусорные ведра были с пакетами, и мусора копилось совсем немного, в основном – бумаги. Два унитаза сверкали белизной, Вера натягивала перчатки, аккуратно их протирала, заливала химией. Вот и вся работа. Она с удовольствием опрыскивала пальмы, стоящие в конце коридора, вытирала широкие листья монстеры на подоконниках. С сотрудниками Вера не встречалась. По всем вопросам звонила Инне – приятной девушке, с которой сразу нашла общий язык. – Инна, а цветы не поливать? – Нет-нет. За цветы у нас Светлана отвечает. А то зальем. –Да? Я тоже очень цветы люблю. А окна? Как часто надо мыть окна? – Не нужно. Мы весной перед пасхой их сами моем изнутри, а снаружи – всем зданием вызываем мойщиков, они и моют. Не волнуйтесь, уж все заметили, что очень чисто у нас. И все очень довольны. Довольна была и Вера Николаевна. Ей нравилась даже сама вечерняя ее прогулка. В семь она выходила из дома, брала ключ у охранника или охранницы. Спокойно убиралась, расхаживала по офису, как хозяйка, смотрела в высокие окна на вечерний город. Она уже успела познакомиться и даже немного подружиться с Татьяной – педагогом на пенсии, а теперь охранницей. Они уже поболтали, рассказали друг другу о своей жизни. – Да, мы вот тут сутки – через трое. А я думаю, чего я всю жизнь так не работала? Столько нервов с этими студентами оставила! Ох..., – вздыхала Татьяна. Первая зарплата Веру удивила. Она позвонила Инне. – Здравствуйте, Инна. Тут ошибка какая-то. Я получила в полтора раза больше минималки. Сейчас деньги пришли. Но я ж даже не полный месяц... –Нет, никакой ошибки нет. Есть премия за чистоту. И не я это решаю. Только со следующего месяца аванс и под расчет будет – двадцать пятого и шестого, имейте в виду. Понимаете, предыдущая уборщица даже не каждый день убирала, а Вы... А в общем, премия тоже зависит не только от этого. Ещё и от заработка компании. Премия распределяется меж сотрудниками. Вера была довольна очень. Удивительно, но эта зарплата превысила педагогическую. И никакой тебе суеты, педагогической документации, онлайн-отчетов и задач, подготовки и особой ответственности за кипучий детский народец. Однажды вечером, когда она уже домывала коридор, позвонили. Вера посмотрела на экран – разговор будет неприятным. – Вера Николаевна, здравствуйте, – тон официальный, звонила мама Игоря Разуваева, – Можем поговорить? –Да, конечно. –Вы должны меня понять. Я – мать. Вы же знаете нашу проблему, и почему-то совсем не принимаете мер. Я буду вынуждена идти к директору и жаловаться в прокуратуру. – Ну, почему не принимаю? Я говорила с Ольгой Филлиповной, разговаривала с Игорем, надеялась, что он поймет свои ошибки, исправит поведение. –Он? Да при чем тут он? Она ж возненавидела его. Она взъелась на него и теперь на уроки не пускает. –Что Вы имеете в виду, Алла Александровна? День сегодняшний? Но он же явился без сменной обуви, без формы. А в спортзал у нас без сменки никак нельзя. Тем более в твердых туфлях. – Он переобулся, но она его все равно не пустила. – Алла Александровна, я говорила с учителем. Не знаю, что Вам рассказал Игорь, но дело было так: он пришел на урок без формы и без спортивной обуви. Его развернули, тогда он демонстративно разделся до трусов, надел уличные кроссовки с комьями налипшей грязи и пришел в зал. Как Вы понимаете, сорвав урок, испортив его ход. Ему очень хотелось посмешить одноклассников. – Она унизила его при этих самых одноклассниках, назвала клоуном! Вы знаете, что было с ним дома? Не знаете. А я знаю. Это как я должна воспринимать? Я буду жаловаться на публичное оскорбление и унижение! Так я этого не оставлю! – Алла Александровна, может мы соберёмся все месте: Вы, я, Игорь и Ольга Филлиповна. По-моему, просто нужно поговорить. –С ней мне не о чем разговаривать! Это не учитель, а я не знаю кто... А на Вас, на Вашу поддержку, я надеялась. Но видно ... Ладно. Завтра приду к Вашему директору. До свидания, – родительница отключилась. И вот, вроде, что такого уж слишком гнетущего в этом разговоре, но Вера не спала ночь. Так всегда – конфликты с родителями учеников выводили из себя. Игорь вообще был сложным. Лидер, вел за собой класс. Не раз срывал уроки и у Веры Николаевны: если он не хотел работать, значит делал так, чтоб не работали все. Вера злилась, но находила пути хоть как-то доводить материал. Когда терпение кончалось, приходилось писать и докладные, разговаривать с матерью. Учебный процесс, конечно, страдал. Чего уж... Но таковы были нюансы работы педагогической. В последнее время бесконечно напрягали их какими-то онлайн-опросами, которые непременно должны пройти все родители класса, онлайн-задачами, которые сдать нужно "вчера", и требованиями постоянного размещения материалов на сайтах. Все это занимало массу времени. Вера убирала офис за пару часов, приходила домой и до двенадцати готовилась к урокам, выполняла другие, казалось, совсем лишние, не педагогические, а какие-то административные поручения. Эта история с Игорем была одной из многих, закончилась она тем, что по договоренности с администрацией школы, в целях улаживания конфликта, Игорь вообще перестал ходить на уроки физкультуры. Мама его все "уладила". Почти вся зима была снежной. Город завалило снегом, не успевали расчищать. А настроение Веры, несмотря на усталость, было вполне себе приподнятым. Она ещё больше сдружилась с Татьяной. После уборки вечерами они гоняли чай в комнате охранников, коротали рабочее время Татьяны. Обе были одиноки, обе –молодые бабушки, жили неподалеку, уже побывали друг у друга в гостях. Только Татьяна пенсионеркой уже была, а Вера педкарьеру начала позже, пенсию ещё не заслужила. В тот пятничный вечер Вера Николаевна вышла на работу в офис чуть раньше, нужно было зайти в хозяйственный, кое-что прикупить. Она уже по договоренности со Светланой подкармливала цветы, которые очень любила, и сейчас спешила заняться и этим. Взяла ключи у охранника и не заметила, как от торгового центра за ней по лестнице поднялись две женщины. Входную дверь в офис, она не закрывала. Отпирала и запирала сразу только кабинеты. Она переоделась, взяла ведро, направилась в кабинет, чтоб заняться цветами, протереть подоконник, как вдруг услышала: – Вера Николаевна! Так это правда? В коридоре стояла Алла Александровна и Женя – мама Ромы Веденеева из ее же класса. Жене было неловко, она прятала глаза. – Ой! Здравствуйте! Вы о чем? И как вы тут ..., – Вера начала понимать, о чем сейчас говорит Алла... –Ну, теперь понятно, почему у нас не класс, а не пойми что, – Алла ухмылялась, качала головой, поднимала брови. Вера Николаевна поставила ведро, начала натягивать перчатки. Они ей сейчас были ни к чему, но это вышло как-то само собой. – И почему же? – спросила Вера Николаевна. – Да вот почему, – Алла махнула на ведро, – Вам не до класса, я смотрю. Это ж надо! Учитель, и вдруг ... Я вообще не поверила, когда мне сказали. Зачем Вы, Вера Николаевна, тогда взяли наш класс? Думать над ответом на этот вопрос было бессмысленно. – Извините меня. Мне работать надо, – ответила Вера. – Это Вы извините нас, Вера Николаевна, – ретировалась Женя. –Ну, до чего мы дожили. Учителями поломойки работают, – услышала Вера, когда закрывала за ними дверь. Ясно, что теперь вся школа будет говорить только об этом, а в родительском чате разгорится дискуссия. Надо как-то обговорить это с детьми. Странно, но вечер, проведенный в уборке, благотворно повлиял на нервы. Цветы, которые подкармливала, благодарно качали ветками, пол сверкал, отражая свет ламп, удручающие мысли уходили, стирались. Будь, что будет. А с детьми она поговорит в понедельник. Она уже начала обдумывать текст речи. Но в воскресенье ей уже звонила директор школы. – Вера Николаевна, это правда? Слухи тут... – Правда, Елена Леонидовна. – Господи! Зачем? Вы что не могли сказать, что нуждаетесь? – Я говорила Вам в начале года. – Ну мы ж добавили Вам классное руководство. И что? Вы ж понимаете, что такое престиж профессии учителя? Престиж школы, наконец... Вам надо было посоветоваться, может придумали б что-нибудь. – Помните Вы как-то говорили на педсовете, что профессия наша уж не входит в число престижных, Елена Леонидовна. А вообще, у нас любой труд в почте. Я же не ворую, не спекулирую. Я просто честно подрабатываю. – Кем? Уборщицей? Боже, Вера! Вы слышите себя? Вы – географ с высшей категорией! Вам же цены нет, а Вы... – Есть мне цена, Елена Леонидовна. Она в ведомостях по зарплате. А с подработкой я вздохнула спокойно, теперь могу хоть внучкам подарки купить. И процессу моему рабочему педагогическому это никак не мешает. Нет конфликта интересов. – Не мешает? Нет конфликта? Ну, не знаю. Объясняться с родителями и учениками сами будете. Запретить Вам не могу, но знайте – не одобряю! Да и никто б не одобрил. В каждом практически классе есть мамочка, которая всецело всей душой на стороне учителя. Если это искренне – учителю повезло. Вере повезло не очень: родительница Светы Комаровой была и ее молодой коллегой – учителем математики. –Это правда? – в последнее время все начинали именно с этого вопроса. Видимо, в представлении людей уборщицами бывают исключительно асоциализированные личности. Вера Николаевна всегда ухоженная, всегда с красивой прической, скромно, но прилично одетая, никак не ассоциировалась с этой профессией. – Правда, правда, Ань. – Да? А я думала врут. Правильно, с нашей-то зарплатой мы все скоро разбежимся. Вера Николаевна, что там творится в чате. Вы не представляете! Уже и дети знают. Но многие на Вашей стороне, и я, конечно. А Разуваева рвет и мечет... Через десять минут Вера знала все подробности. Вечером в воскресенье позвонила она Наталье. Та звала в гости, муж ее был на вахте. Наташка всегда могла дать дельный совет. Они сидели на уютной кухне. – Вер, забей, мой тебе совет. Тебе нравится эта работа? – Ну, любая работа – это прежде всего работа, и по определению на диване лежать лучше, но мне нравится, Наташ. Мне нравится смотреть на чисто убранный проветренный кабинет, на влажную зелень, и даже на чистые унитазы. Трудно поверить, да? – Ну, почему... – Понимаешь. Я прихожу – вижу беспорядок, знаю, что нужно сделать. Есть точная задача, и точный результат. Это совсем не то, что в школе. Там никогда не знаешь, чего ждать, как бы ты не вкалывал. А тут... – Я тебя понимаю, Вер. Так вот послушай: никто не имеет права тобой руководить, указывать, как тебе жить. Это только твое решение. И оправдываться ты не обязана. И это был тот самый совет, который помог. А собственно – почему она должна оправдываться? Это только ее личный выбор. И в понедельник, в начале классного часа, она просто и очень легко сказала. – Ребят, помимо работы в школе, я подрабатываю уборщицей в юридическом офисе. Так мне легче справится с финансовыми трудностями после смерти мужа. Очень рада, что нашла эту работу. Так вот вам задача. В этом офисе – пять кабинетов. Два налево, три – направо. Один, самый последний – со второй комнатой. А в самом начале коридора – туалет. Как вы думаете, что мне напоминает такое расположение, и как я эти помещения называю? Дети чуток подумали, покидали версии. Они умные. Они догадались. Это континенты. Два налево – Америка, смежный кабинет – Евразия, ниже Африка и Австралия, а туалет – Антарктида. Было весело. Дети советовали в Африке включать кондиционер, а в туалете за унитазами поискать пингвинов. Если и было напряжение, оно мигом ушло. Оправдательные речи не пригодились. Что там говорят о ней коллеги в школе, она не спрашивала. Утерялся ли авторитет среди родителей – не интересовалась. – Какая ж мудрая твоя подруга, Вер. Ведь прям в точку попала. Ты никому ничего доказывать не должна, – поддержала ее Татьяна. –Да. Я старшей внучке куртку с шапкой на весну оплатила, Тань. Подарок ко дню рождения ей купила – игру. Сноха подсказала. Это ль не радость! Да и им полегче. – Вот и славно. Так держать, подруга. А цветок у нас, смотри-ка. В кои-то веки – расцвел. Твоими ведь стараниями. Весна пришла внезапно. Обрушилась оттепелью, половодьем улиц. Заканчивалась сложная третья четверть, не без проблем. Проблемы были у всех, но было неприятно, когда директор подчёркнуто демонстративно, не обращаясь ни к кому, однажды вдруг сказала: – Педагогика, это вам не полы мыть! Тут анализировать надо. Все поняли, о ком она. Вера промолчала. А в офисе ее неожиданно и очень красиво поздравили с Днём рождения. Днём позвонили, наговорили кучу приятного, предоставили выходной. А когда пришла на работу на день следующий, обнаружила сюрприз: шары с надписями, цветок в горшке и коробка, перевязанная голубым бантом – замечательный блендер. Уборка в этот день шла особенно легко. Для хороших людей, чего б не постараться. И деньги тут уже не при чем. А на следующее утро, перед сменой раздался звонок от Татьяны. – Вера Николаевна, тут с Вами поговорить хотят. Чего это она на "Вы", подумала Вера. Но трубку взял кто-то другой. – Здравствуйте, Вера Николаевна. Я начальник отдела из "Азимута". Нам тут сказали, что Вы – географ по образованию. Ее спросили об учебном заведении, о стаже работы, и пригласили на собеседование. И она пришла. Ее звали работать в турагентство, им нужен был, ни много ни мало –ведущий специалист. И она, как никто другой, подходила на эту должность. Сезон летний туристический уже набирал ход, нужно было решать быстро. – Ну, что там у вас, Вера Николаевна? Заходите, хотела уж Вас вызывать, – директор была чем-то раздражена,– Что Вы со своей Разуваевой никак не разберётесь?! Она опять прокуратурой грозит. Теперь уж Анна Борисовна ее обидела – тройку выдающемуся математику сыну поставила за четверть. – Да, я знаю. Она звонила мне. Выдающимся математиком похоже считает его только она сама. Анна Борисовна считает по-другому, да и все проверочные работы с ней согласны. – И что делать будем. Знаете, что она сказала? Повторю: "Если нашим классом руководит поломойка, что взять с такой школы?!" Представляете? – Елена Леонидовна, вот как раз об этом я и пришла поговорить. Вам придется заменить меня прямо сейчас. Я увольняюсь. – Что-о? И куда уходите? Неужели ... Через две недели Вера Николаевна пришла в турагентство. Вскоре и тут зацвели цветы. Зарплата зависела от проданных туров, но превышала учительскую значительно. Потому что и в это дело Вера вложила всю душу, работала честно, по совести и призванию. Дело мастера чистоты она не оставила. Здесь все было рядом. Просидев целый день в турагентстве на стуле, было приятно и полезно, перейти в другое крыло, переодеть халат и пройти широкой шваброй по континентам. А на следующее лето они с Натальей по горящей путевке уже летели в Италию. А вскоре – с Татьяной в Турцию. Она помогала сыну с ипотекой, приобрела им со снохой недорогой тур. Вера смотрела на себя в зеркало и улыбалась – лёгкий загар ей очень шел. Исчезли синие подглазины, появился блеск в глазах. – Здравствуйте! Ой! Вера Николаевна, это Вы? Перед ней сидела Алла Разуваева. Пришла за путёвкой. – Здравствуйте, Алла! Да, я. Присаживайтесь. –И что? Вы тут главная? –На данный момент – да. Куда хотите отправиться? –В Турцию бы. Ох, Вы так хорошо выглядите! ... Ой, Вера Николаевна, все вспоминаем Вас с Игорем. Вы вот настоящий педагог были, педагог от Бога. А потом нашему классу так не повезло! Так не повезло с классным руководством! Просто наказание какое-то. Не класс, а бедлам. И кто идёт в педагогику? Кого берут! Вере было это не интересно – "эта песня хороша. ...." – Мы отвлеклись. Посмотрите, вот тут туры, которые Вас могут заинтересовать, но я б предложила вот это, – она подвинула рекламный лист, – И по цене, и по сервису. Мы сами там отдыхали ... – Вера Николаевна, а что Вы так и работаете там? – она махнула в сторону юридического офиса, – Ну, моете? – Да. Мою, – Вера откинулась на кресло, – Алла, если Вас не устраивает моя кандидатура менеджера, я позову другого. – Ну, что Вы, что Вы... Устраивает. Просто никак не могу понять. Вы такая представительная женщина и ... Вера повернула к ней монитор. – Давайте смотреть туры. Ей было совершенно безразлично мнение этой женщины. Она просто очень любила оба свои занятия. Автор: Рассеянный хореограф.

Но вот тяжело вздохнула, в глазах блеснул лихорадочный огонь – она перешагнула порог дома. Поднялась на второй этаж на ватных ногах и повернула влево по коридору. Эту комнату муж получил ещё до войны. Здесь и Зиночка у них родилась. В коридоре напротив показалась глазастая старушка. В коротком пальто поверх ночной рубашки, от подола до старых калош белели голые дряблые худые ноги. – Ктой-те это? Господи! Неужто Ольга вернулась! Женщина присмотрелась, узнала соседку. – Я, тетя Ксень. Я... – От ведь! А я говорила Федьке – гляди, Федька, жена приедет! – она качала головой, – Живая, значит... Хорошо... Ольга сделала несколько шагов к старушке. – А Вы как тут? Живы, здоровы? – Та какая жись! Не померли – и ладно. Голодали... Ох, голодали, Оленька! Вот только Федька твой и жирует. Но тоже досталось ... Порезало его ведь ... – Чего? – Не знала что ль? На заводе рука в станок попала, нету топерича пальцев у него на правой руке. Но хоть рука осталась, и ладноть ... Катька его и выходила. Она так-то не жадная, в столовке работает, потому не пропадут оне..., – старушка опомнилась – кому говорит, махнула рукой, – Ой, не слушай меня, дуру старую. Стучи, дома оне ... спят. И старушка пошлепала калошами по лестнице на двор, что-то про себя приговаривая. На Ольгу опять накатила боязнь, но она смахнула её. Чего она, не домой что ли вернулась? Что муж живёт с другой, она узнала ещё в лагере. Не поверила сначала, да и сейчас до конца не верила. Все считала это ошибкой. Но с ним осталась дочка, которую не видела она четыре с лишним года. И это её дом по закону, а не какой-то там пришлой Катьки ... Она глубоко вдохнула и решительно постучала. Потянулись тоскливые мгновения. Никто не откликнулся. Комната была глуха и к стуку в дверь, и к громкому стуку сердца Ольги. Она постучала ещё раз. И, наконец, из-за двери она услышала знакомый голос, и хотя он был тихий и сонный, Ольга узнала его сразу – Федор. – Кого черт принес? Поспать дайте, ироды! У Ольги перехватило горло, она тяжело задышала, сжала твердые тёмные губы, не смогла ничего сказать. Стояла молча. В комнате – тишина. По лестнице застучали калоши тети Ксении. – Чё? Не пущают? Ольга пожала плечами, отошла и привалилась к стене. Старушка подошла к двери, постучала, и, приблизив старое свое лицо к щели, громко крикнула: – Федька, открывай, жена вернулася. Заскрипела кровать, кашель. – Я тебе сейчас пошуткую, бабка! – внутри зашаркали шаги, стук крючка, скрипнула и открылась дверь, Федор в белой майке и трусах стоял на пороге. Ольгу, стоящую в стороне, заметил не сразу. – С ума сошла, дай поспать! Чай, выходной, а ты ..., – но тут его глаза поднялись, и он увидел провалившуюся к стене жену, – Ольга! – выдохнул,– Ольга! Он пошатнулся и шире открыл дверь. Тетка Ксения перекрестилась и пошла к своей двери. – Приехала, значит..., – похоже Федор убеждал сам себя. Он отступил вглубь комнаты, пропуская Ольгу. Она прошла совсем рядом с ним, почувствовала запах тела мужа. Давно забытый запах. Не виделись они четыре долгих года. Ольга огляделась. Все та же мебель – светлый деревянный шкаф, самодельный стол под кипельно-белой скатертью, стулья в накидках, швейная машинка, детская кровать, сооруженная из старого сундука, с накидушкой на треугольно поставленной подушке. Чистота и порядок. Вот только кровать железная за шторами на натянутой верёвке. И там скрипели пружины, кто-то вставал. Зиночка? Или.... Ольга решительно и благостно сняла кирзовые сапоги, ноги ее болели от них. Ещё там, в лагере, все мечтала – вернётся и больше никогда их не наденет. Очень хотелось сорвать эту штору и увидеть дочь, обнять... Но время и лагерная дисциплина научили ее выдержанности, да и детского присутствия там не ощущалось. Детская кровать – вот, убранная. Она отодвинула стул и села, начала расстёгивать ремень, раздеваться. Федор тоже нырнул за штору, лёгкий шепот, вскоре вышел он уже в брюках и рубашке, виновато улыбнулся Ольге, взял что-то из шкафа и опять на секунду нырнул за штору. Потом сел на стул напротив. – Приехала, значит... , – повторил. – Да, приехала. Амнистия. Отпустили нас, тех у кого дети. Зиночка где? – Так, ....– Федор распрямился, – Все хорошо у нее. А ведь выходной нынче, так вот к бабке отправили. Пусть дитя молочка козьего попьет. А так-то ведь в школу вот пошла. В первую... Хвалят ее там, вон ..., – он махнул рукой на шторку перед кроватью и осекся. – У какой бабушки? – спросила Ольга. – Так ведь у тетки Шуры, это мать ... – он опустил голову, провел ладонью по седым уже волосам и обречённо договорил, слегка махнув на штору, – Катеринина, вон, мать. Во взгляде его не было вины, только какая-то грустная житейская констатация и озабоченность. И тут штора отодвинулась и деловито поправляя почти оправленную кровать показалась женщина. Она спокойно разгладила складки на покрывале, повернулась к ним и резко и несколько вызывающе произнесла: – Здрасьте! Ольга увидела миловидное круглое лицо, выщипанные и подведенные брови, черный лоск волос, убранных в скорый пучок, пышное тело. Катерина была в синей кофте и цветастой юбке. Поджав губы, она повязывала на голову платок. Она подошла к столу, живо стащила скатерть. – Угощай тут, а мне на работу. Зину в обед приведу. Она ещё собрала что-то в холщовую сумку, деловито расхаживая по комнате мимо них, и ушла, не прощаясь. Ольга наблюдала за ней. Была Катерина полна, налита и молода. Ольга подумала о себе. Она за лагерные годы совсем изменилась, наверное, в глазах Федора. Она была высока ростом, и всегда гордилась этим, но сейчас сама себе напоминала оглоблю. Лопатки выпирали , грудь едва заметна, а колени и локти округлились и обтянулись загрубевшей кожей. Она, по-прежнему, была мила лицом, вот только темные круги под глазами уже не пропадали даже после сна. Федор накрывал стол. Достал из-за окна пакет, из-под стола банки. Ловко орудуя левой здоровой рукой и придерживая правой, нарезал вяленое мясо, соленые огурцы, хлеб. Носил все под локтем. Ольга сглотнула слюну. Ехала она больше двух суток, а нормально ела только первые. Да и мясо вот так не ела уж лет сто. – Голодная чай? Давай, поешь! – предлагал Федор. И Ольга пошла к рукомойнику, сполоснула руки и принялась за еду. Федор смотрел на нее жалостливо. – Ты не писала последнее время. Думал, может ... может уж жись своя у тебя там. Он погладил себе лоб искалеченной рукой и Ольга только сейчас как следует разглядела её. – Я писала, но не знала, что тетя Сима померла. Да какая там жись! Я домой хотела. Думала, вернусь, семья... – А я вот стервец такой, да? Ольга молчала, хлебала чай. Федор сидел, уронив руки и смотрел за окно. – Мы голодали тут сильно, Оль. Зина маленькая, а мне работать. Стал ее с собой на завод брать, ревела одна-то дома, а соседи тоже, знаешь ли... Голод ведь, кормить нечем, самим бы прокормиться, а с голодным-то ребенком как? Смотрю – сохнет она у меня, животом мается. А там она в столовке со мной и перекусит. Катерина начала ее оставлять потихоньку, она ж в столовке работает в нашей. Подкармливать начала. Страху натерпелись, конечно. Ты вот за что села? Да ни за что.... Вот и Катерина боялась. Но Зинка наливаться начала, ожила так, в куклы заиграла. А потом ... а потом я вот, – он махнул искалеченной рукой, – И меня выходила. Так и сошлись. – А сейчас она какая? – Кто? А Зинка-то? Какая? Боевая, мальчишками вон во дворе порой, смотрю, командует. Учиться хорошо, хвалят, Катерина говорит. – У нас письма раз в месяц забирали. Я писала Симе, чтоб она тебе приносила и читала. Уж потом мне Колька отписал, что умерла тетка Сима и письма мои не носила тебе. – Давно уж померла, два года как. А я решил, что сгинула ты, или жись своя там..., – оправдывался Федор. – Ага, ждал, что пропаду, а я вот явилась, как снег на голову, – Ольга развела руками, улыбнулась горько. Федор вскочил с табурета. – Да что ты, Оль! Я ж... Если б думал. А так... Он подскочил к ней, приподнял за локоть и обнял, прижал к себе, притиснул ее такое исхудавшее тело, прижал, чтоб ушло ощущение ее худобы и горести, чтоб передать ей часть самого себя. Они долго так стояли, он потерся щекой о ее знакомую с юных лет косу вокруг головы, погладил здоровой ладонью ее волосы. Она подняла на него затуманенные слезной пеленой глаза. – Приведи мне Зину, Федь. Пожалуйста, приведи... – Чего делать-то будем, Оль? – Приведи Зиночку. Федор опустил ее, засобирался. – Ладно, приведу. А ты легла бы. С дороги ведь. – Лягу... Федор быстро и ловко одной рукой заправил брюки в носки, натянул сапоги, чуть не спутав сапоги с Ольгиными, накинул фуфайку и, немного задержавшись, оглянулся, как будто проверял – не померещилось ли, правда ли Ольга здесь. А она подошла к окну. Смотрела на сутулую фигуру мужа, скрывающуюся за аркой. По всему было видно – плохо и ему. Она села на постель дочки, стянула накидушку и легла, вдыхая запах, стараясь вспомнить родное, убеждая себя, что помнит. Когда осудили ее на десять лет Зиночке не было и четырех. А теперь уж восемь. Нашли у нее припрятанную под койкой вот этой, что за шторкой сейчас, кукурузу. Неполный мешок. Удружила ей знакомая с работы– позвала на станцию, а там народ кукурузу из открытого вагона по мешкам рассовывает. Времена голодные... Все волокли, и она. Дочку кормить, поменять может на хлеб. Десять лет дали. Человек восемьдесят тогда из их городка судили одним судом. В щель вагонную она все на Зиночку смотрела, махала. А та глазками водит, не видит маму, к отцу прижимается. Федор писать не умел, читал с трудом. Письма Ольга писала Серафиме – родственнице. С ее слов и знала, как дела у мужа с дочкой. Вот только померла тетка уж давно. Ольга не знала, писала, но письма никто не носил уже. Ольга села на кровати, сняла теплую кофту, подошла к шкафу, открыла его. Чужое все... Вроде дома она. Там, куда так рвалась, куда ехала, где рассчитывала – наступит, наконец, покой, конец тяжёлой лагерной жизни, где почувствует она счастье. Ей всего двадцать девять. Она дома, а и не дома. Другая здесь хозяйка. Так вот у открытой дверцы шкафа и застала ее Катерина. Она резко шагнула в комнату, стянула с головы платок. – Проверяешь? – сказала с сарказмом. Ольга показала кофту. – Положить хотела. Катерина резво подошла к шкафу, двумя руками взяла белье со средней полки, переложила на кровать, потом ещё... – Ложи... – Да ладно, это необязательно, – Ольга свернула кофту и сунула на полку над вешалкой у двери. Катерина, прямо в пальто села на стул. Ольга стояла в двери. – Я стараюсь, чтоб порядок был. У меня и Федя и Зиночка ухожены, знаешь как! – Я вижу, у вас чисто. – Ага, у меня и в столовке ни соринки, все начальство удивляется. – Хорошо... И тут Катерина вскочила и в два шага оказалась возле Ольги. – Уходи, а! Уходи али уезжай лучше. Хорошо ему со мной, понимаешь? Ему ни с кем так хорошо не будет, как со мной. И Зиночку оставь нам. Я ж застуженная, не будет своих-то. А Зиночка меня ж мамкой считает. И все так считают, и в школе...никто ж и не думает, что не родная я ей. А тебя она не помнит совсем. Уезжай! Грудной голос Катерины наполнен был страданьем. А смятение Ольги так велико, что она никак не могла взять в толк, о чем просит ее эта женщина. Лицо Катерины сейчас было нездоровым, оно ее пугало. А когда, наконец, поняла, перевела дыхание, спокойно ответила: – Я не уеду никуда. Я к дочке вернулась, к мужу и домой. Федя за Зиной пошел. Катерина опустила от груди руку, платок упал на пол. – Да знаю я, он в столовку забежал – сказал. Бабку сейчас огорошит. Знаешь, как она к ней привязалась – не переживет. Пойду к ней вечером, а то как бы не померла с горя, – Катерина бухнулась на стул. – Разве это горе, коль живая мать вернулась? – Ольга шагнула к ней. – Не уедешь, значит? – Катерина ее не слышала, она вся ушла в себя. – Не уеду, – Ольга упрямо прошла мимо нее и села на дочкину постель, – Не уеду, а он пусть сам решает, с кем. Это его дело. Катерина встала, повернулась к ней. – Да что он решит! Самим надо. Давай сами решим, как быть тут. – Это может решить только он сам.Только дочку не отдам. Зина – моя, а Федор пусть сам решает. Катерина махнула рукой. – Вот, значит, как? Ясно...он же любит дочку, он к тебе переметнется. Ты этого хочешь, да? Хитрая какая! Чё ты там за четыре года никого не нашла что ли? Говорят там мужиков сосланных тьма. А ты, прям, святая, прям, ни с кем! Такая ж как все – лагерная! – Катерина сказала, как плюнула. Слова жёстко хлестали Ольгу, она закрыла глаза, вытянулась. Сколько слышала она криков и оскорблений в годы последние! Сначала пугалась, терялась и плакала от унижений – с сосланными не церемонились. А потом научилась у тех, кто духом не падал и там, кто честь не терял, кто и в самых трудных испытаниях – оставался человеком с большой буквы. – Есть еще время до смерти — значит есть и возможность жить по-человечески, – говорила Клавдия Сергеевна, репрессированная старая учительница. Она так и жила. До самого своего конца, по-человечески. А Ольга была с ней до конца в старом бараке, впитывала. – Вы потом пожалеете, Катя! Зачем Вы так? – Ольга сморщила лоб, как будто жалела собеседницу. И Катерина, привыкшая к отпору криком, готовая ругаться, выбивать себе счастье хоть кулаками, озадаченно смотрела на Ольгу. И после небольшой паузы повалилась на кровать и завыла. – О-ой! Нее забирай его у меня! Не забирай... Ты же столько лет без него жила, и дальше проживёшь, и без Зины ...., а я пропаду, не будет жизни мне... Она раскачивалась, сидя на кровати, стонала, старалась жалостью вырвать уступку, вырвать женское свое счастье. Схватить мешок и убежать отсюда на все четыре стороны хотелось Ольге очень. Но она закрыла лицо руками, уперев локти в стол, и сидела так, не шелохнувшись. Она никуда не уйдет, пока не увидит дочку. Да и некуда ей идти. Родня только дальняя, да и забыли ее уж все. Наконец, Катерина успокоилась, громко высморкалась, подняла с пола платок, повязала. – Пошла я... ,– сказала напоследок и вышла из комнаты. Ольга никак не могла собрать свои мысли, она ходила по комнате бесцельно и быстро из угла в угол, смотрела в окно. Ревности не было. Долгая разлука лишила права на ревность. Как ни странно, но она понимала Федора. Он потерял надежду дождаться ее и жил своей жизнью. Что же делать? Забрать Зиночку и уйти? Уехать в Витебск? Туда ее очень звала лагерная подруга Татьяна. Адрес помнит. Наверное, это выход. Ольга автоматически переложила свои вещи ближе к выходу, засобиралась. Но потом опять села на детскую кроватку, прилегла и поняла, что смертельно устала. Так и лежала, опустошенная и растерянная, пока не уснула. Проснулась от шуршания, звука лёгких шагов. В дверь вошла длинноногая девочка в зелёном клетчатом пальтишке, пушистом белом пуховом платке. За ней – Федор. Они тихо переговаривались, раздевались. Ольга села на кровати. – Вот, Зина! Мамка твоя вернулась. Зина была похожа на нее в детстве. Тяжёлый, красиво заплетённый в две баранки волос, пронзительный взгляд, плотно сжатые губы. Уезжала от малышки, а вернулась... Ольга не верила своим глазам, не смогла вымолвить ни слова, не смогла даже встать на ноги, они онемели. Хоть тысячу раз и представляла она эту встречу, но сейчас лишь протянула руки. Зина растерянно оглянулась на отца и спросила: – А мама где? – Придет скоро, поздоровайся..., – Федор подтолкнул дочку к Ольге. – Здравствуйте, – кивнула та. – Зина! – голос сел, – Зин, ты забыла меня? – Ольга встала. – Нет, я помню, – девочка опустила голову. Ольга поняла, что бросаться в объятия не стоит – испугается Зина. Она взяла ее за руку и усадила на стул, села рядом. – А я тебя совсем маленькой помню. Расскажи, что помнишь ты? – Я ... карусели помню, и как Вы...ты...как Вы меня с горки катали на санках помню, – она покосилась на отца, – А мама скоро придет? – На работе она. Ты ж знаешь... Федор сказал это, озабоченно глядя в окно, не оборачиваясь. – Чего там? – Зиночка подскочила к окну, выглянула и помахала кому-то рукой. Ольга подошла к окну тоже и увидела, как шарахнулась назад от ее появления старушка в каракулевом полушубке. Она качнулась назад, отвернулась и пошла прочь, припадая на одну ногу и с каким-то страхом оглядываясь на их окно. – Бабка это, мать Катеринина, – пояснил Федор, – Говорил ей – не ходить, а она... Они не разлей вода с Зинкой. Переживает... Зина так и осталась стоять у окна. И Ольга вдруг поняла, как тяжело сейчас ее дочке. Мир рушится... Была мама, папа, бабушка, и вдруг...приехала она. По сути – чужая тетка. Да ещё и амнистированная зечка, неустроенная и безденежная. И тут же все и решила. Само решение пришло. Значит так! Шепнула Федору, чтоб вышел. Подошла к дочке сзади. – Зин! Дочка обернулась, посмотрела на нее и опять опустила глаза. – Зиночка! Я ненадолго. Я так скучала по тебе, вот приехала повидаться. Скажи, тебе хорошо с мамой твоей, с Катей? Зина кивнула. – Любит она тебя? Зина кивнула опять. – А никто тебя не обижает? Зина мотала головой. – Вот и хорошо, вот и ладненько. Так и живи. Учись хорошо, а я навещать тебя буду, помогать буду, чем только нужно. У меня, кроме тебя, никого и нет больше. Ты читаешь уже? Зина, наконец, подняла на нее полные слез глаза и, как показалось Ольге, они уже не были так напуганы. – Да, читаю. – Вот и хорошо. Я письма тебе писать буду, а ты обязательно отвечай, ладно? – Ладно... И Ольга решительно обняла и прижала к себе Зину – ее дитя, девочку, которую она вспоминала больше четырех лет, благодаря которой, наверное, и выжила там... Ком встал в горле. Сил терпеть это не было больше никаких сил, она силой воли отстранилась от дочки, быстро натянула сапоги, ватник. Взяла мешок. – Прощай, Зиночка, – ком сделал голос грудным, не своим. Она вышла в коридор, быстро подошла к стоящему поодаль Федору. – Прощай, Федор. Живите. Дочку береги! Он даже не успел ничего сказать, открыл рот с прилипшей к губе папиросой. Смотрел ей вслед. Бежать! Надо было скорей исчезнуть отсюда, чтоб не свалиться в бездну отчаяния. Там, в вокзальной суете она отойдет духом, спасётся. Она, как виртуозная пианистка клавиши, перебрала ногами ступени лестницы и вылетела во двор. Глотнула прохладного весеннего воздуха и направилась к арке. Только не оглядываться! Уйти отсюда, пережить боль, а потом все встанет на свои места. Все встанет. И вдруг, как трель, которую выткал сам свист ветра: – Мама! Мама! Не уезжай! Мама! Она оглянулась – наполовину свесившись в открытое окно, ее звала дочка. И вдруг она быстро исчезла в оконном проёме. И Ольга бросилась бежать обратно. Встретились они на лестничной площадке, дочь обхватила ее за талию, прижалась щекой. – Мама! Мамочка! Я помню тебя, честное слово – помню. Я ждала, когда ты вернёшься... – Зина, доченька моя... И не было больше слов... Потом Федор курил, ходил по комнате, а Ольга сидела не раздеваясь. Рядом с ней, прижавшись сидела Зина. – Ну, решай, Федя. Тебе решать... Федор не сомневался. – Чего решать? Жена ты мне. Раздевайся давай, здесь будешь жить. – А с Катериной как? – Решу я... Да и дом у неё есть, материнский. И он сам начал снимать с жены фуфайку. Вечером следующего дня приехала на телеге с возчиком Катерина, опухшая от слез. – Мама! – встретила ее Зиночка. Катерина погладила ее по голове, молча прошла к шкафу, начала собирать свое добро. Зина бросилась ей помогать. Катерина тихонько приговаривала, перебирая вещи. – Ты чулки эти помнишь? Велики они ещё, не забудь после. И платье синее одень на праздник, а на новый год уж белое мало тебе, верно. Другое надо. Скажешь матери. Зина косилась на мать Ольгу. Не обижает ли, общаясь с мамой второй? Та заваривала чай. Катерина собрала только свою одежду. – Может ещё что тут ваше, забирайте, – Ольга показала на кухонный стол, посуду. Катерина махнула рукой. Она уже собралась было уходить с простынями, завязанными узлами, как Ольга позвала. – Давайте, Катерина, чаю выпьем. – Так ведь ждут меня, – она пожала плечами, – Но давай, коли скоро... Сначала молча, скованно они пили чай, а потом Катерина заговорила. – Федор борщи хорошо ест. Я прям только их и варила. Супы не так любит. И рука лучше стала. Теперь хоть ночами не стонет, а то стонал все...А Зине сладкого много не давай, с зубами у нее беда. Коренные уж болят. И это ... уши у нее, ну, расскажешь, Зин, как зимой-то болела. – Спасибо! Ольга помогла стащить узлы вниз, вместе с возчиком закинули их на телегу. Из окон повысовывались соседи – виданное ли дело, чтоб жена любовнице вещи забирать помогала. Но, то ли война сгладила людские души, то ли голодные времена заставили посмотреть на все с другой стороны, многие и не сильно удивлялись. – Это, – Катерина встала перед ней, опустив глаза, – Ты прости меня, коли виновата. – Считайте, простила. А я за Зину благодарю и Федора. Чай нелегко было на себя дитя взвалить и его – больного. – Да ладно, – Катерина покраснела от похвалы, – Оль, – она положила руку на высокую грудь, – Поклянусь тебе, что Федька – твой. И в сторону его не гляну, хоть и люблю его, гада. Но Богом прошу – позволь Зину видеть мне и матери. Прикипели мы к ней. Мать слегла, места себе не находит, как скучат. Мы ж ее, как родную..., – и Катерина горько заплакала, в горле ее заклокотали слезы. – Я обещаю, Кать. Пусть прибегает. Не против я. Уж и правда, как родные. *** Следующим летом тут же во дворе Зина сидела на скамье, покачивая в низенькой коляске маленького Мишутку. Ольга появилась из арки, запыхалась, а увидев Зину с коляской, сразу сбавила шаг. Бегала она в поликлинику. Переживала – Мишка без груди у Зины раскапризничается. Но Мишка спал. Ольга устала, упала на скамью. – Мам, папа приходил, мы пообедали уж. Ешь иди, посижу я. – Да ладно, я уж и с Мишей пообедаю. – Ну, тогда пойду я к бабе Шуре. У нее там щавель вырос, ну и пополю в огороде чуток. – Ступай. На дороге только смотри... Зина вспорхнула, помчалась к арке. – Зин, – окликнула её мать, – И передай там тете Кате поздравления мои. Скажи, мама велела, чтоб счастлива была в законном браке! Автор: Рассеянный хореограф.

Так тихонечко переговариваясь с собачонкой, Раиса подошла к калитке, где собака заливалась звонким лаем. За калиткой стояла женщина. Рая вздрогнула, но вида не подала, они стояли и смотрели друг на друга, будто впервые виделись, а может и правда впервые, вот так близко. -Здравствуй, Рая. -Здравствуй…Варя. - Пустишь? - Заходи, - пожала плечами, отогнала заливающегося лаем Жулика, откинула щеколду. Варя шагнула в калитку, встала несмело. -Проходи, давно приехала? -Нет, вот только что, постояла у дома бывшего, что-то податься некуда будто. Хотя и подруги есть, и золовка, вот к тебе пришла, не выгонишь? -Да куда уж я, проходи, давай. Есть будешь? Я тоже ещё не полдничала, давай, заходи... Жулик, а ну цыть. Рая суетится будто не знает куда посадить гостью незваную, но желанную вроде бы как. -Варя, ты окрошку будешь? Я на квасе делаю, в такую жару не лезет ничего. -Буду Рая, буду. Варвара сидела на застеклённой веранде, выкрашенной в голубой цвет, на окошке висели весёленькие занавесочки поверх белой тюли. На открытых дверях тоже болтался, гоняемый туда-сюда сквозняком, белый тюль. Рая шустрила, накрывая на стол, откуда -то таская и таская новые тарелки. - Рая, давай помогу? -Нет, ты что! Я сама, устала уже одна и одна, Варя. -А что же сын, не заезжает? -Ай, - махнула рукой, - семья же у него, тоже понять можно, забежит на пятнадцать минут, убедится, что всё хорошо и несётся. Внуки к той бабке, материной, матери больше приучены, вот и живу так, с Жуликом вон разговариваю. С соседями не очень, как-то с молодости не привыкла трепаться, нет, я, конечно, не совсем отрезана от мира, просто близко ни с кем не сошлась. Ой Варя, тебе же умыться с дороги надобно, вот я балда, идём, идём. Рая провела гостью в дом, подала чистое полотенце. -Вон рукомойник, у меня по-простому, Варя. Варя умылась, поблагодарила хозяйку, в доме было прохладно, скучает она по этой прохладе, по запахам, звукам. Прошли обратно на веранду, сели за стол. -Может по красненькой? С устатку, да и повод вроде есть? -Давай. Женщины степенно переговариваются, со стороны можно подумать, что они родственницы, так похожи, один типаж. Но всё же есть разница, они будто дополняют друг друга, будто есть что-то у одной, чего нет у другой. - Варя, а то останься? - Рая просительно заглядывает в глаза, завтра с утра к Егорушке сходим. -Неудобно, Рая. -А чего неудобно? Боишься, что люди скажут? Нам ли бояться, Варя?Пусть говорят, как говорила моя бабуля, зря не скажут. -И то правда. Останусь, Рая, можно? -А то. Отобедав, хозяйка провела гостью в комнату. -Ты отдохни, Варя, отдохни. Я уберу и тоже вон прилягу, на диване, жару переждём. -Помочь может? -Неее, ты чего? Отдыхай. Вечером, когда спала жара, переодевшись в вещи хозяйки, Варя ходила с ней по огороду, вместе поливали, потом загоняли корову. Рая доила, а Варя отгоняла тряпкой надоедливых паутов и комаров, потом загоняли во двор подтёлка, привели телёнка, что пасся на привязи около дома. Полили огород и сели на веранде ужинать. -Не скучаешь ли, Варя по селу? Ведь без малого сорок лет прожила. -Ой, скучаю Рая, ой скучаю. Жалею, что сынов послушала и в город переехала, не в себе я тогда была, без Егора не знала, как жить. -Верю, Варя, верю. А может назад? А? Пока силы есть? -Да куда уже, дом -то продали. -Анна вон продаёт, через забор, справная усадьба, мать -то у неё умерла, а сама в городе живёт, ты подумай, Варя. Вечером, переделав все дела, ополоснувшись нагретой за день водичкой в деревянном душе, лежала Варя на кровати и думала. О жизни своей, о женском счастье скоротечном. -Не спишь, Варя? - спросила Раиса. -Нет, - живо откликнулась. -Я ведь его девчонкой полюбила, как увижу, так сердце в пятки. Они в футбол на школьном дворе играют, а меня мама к бабушке отправит молоко там, сметану отнести, я крюк сделаю, но через школьный двор пройду. Я щуплая была, худенькая, косички в разные стороны, смешная такая, острые локти и коленки тоже острые, а характер, что твой ёж. А для него, для него я бы всё сделала, вот маленькая была, а уже душу вынуть ради него хотела и ковриком расстелить, понимаешь. Матери открылась, про любовь свою. Та головой покачала, забыть его просила, говорила, что погубит он меня. Она на бобах гадала, на картах, слово какое-то знала. Я молодая была, глупая, отмахнулась. Когда в армию его провожали, я под кустом сиреневым сидела и плакала, так хотелось, чтобы он меня невестой своей назвал, из армии ждать его хотела. Он тогда на Наташку Коркину всё поглядывал, и то, первая красавица на селе. Привёл её под ту сирень, где я сидела, рыдала, только с другой стороны встал. Спрашивал будет ли ждать, я сидела затаив дыхание. Наташка засмеялась и отказала ему, сказала, чтобы не обижался, что у неё жених есть в городе и всё серьёзно. Он сел на лавочку, закурил, а я сидела под кустом и просила боженьку чтобы сделал меня такой красивой, чтобы у Егорушки дух захватило от моей красоты и никого бы другого не замечал. Говорю же маленькая была, глупая. Время шло, он служил, я взрослела. Думала я что, избавилась от своей любви горячей, да не тут -то было. Помню, как пришёл из армии, я всё старалась на глаза ему попасть. Он увидел меня, удивился, сказал мне что я выросла так сильно, и не более. А потом тебя привёз, я так завидовала, но знаешь вот что странно, ты мне понравилась. Я внутренне радовалась за вас, за ваше счастье, а своё похоронила. Не могла я из сердца любовь эту выкинуть, я и вправду выправилась, красивая стала, парни заглядывались, а мне никто не нужен, кроме одного, да он занят. Мать сказала, чтобы я не смела, я и не смела. Он сам ко мне пришёл. Не думай, что оправдываюсь, заметил всё же. Я гнала, гнала, честно. А потом он признался, что любит давно, когда ещё девчонкой была, гнал говорит от себя эти мысли. И Наташку тогда под куст тот привёл нарочно, знал, что откажет, думал больно мне сделать, чтобы забыла. Вот так Варя, вот так. А ещё сказал, что жену, то есть тебя, тоже любит и мальчиков ваших и не бросит ни за что, и от меня отказаться не может и что ему делать не знает. Каждый раз, каждую нашу встречу мы давали слово, что последний раз, больше не будем, и опять встречались, и набрасывались друг на друга. Мать блеск в глазах заметила, который скрыть нельзя, набросилась на меня, ох и досталось мне. Да я сделать ничего не могла с собой, душу -то я давно ему отдала целиком и сердце. Как забеременела, так сказала ему чтобы не ходил больше, что мол замуж выхожу и вышла, помнишь, за Гришку -то. Егор не знал, что я беременна, а Грише я честно рассказала всё, он принял меня такую, Гриша-то, любил очень. Он, мямля был, я думала в тишине и спокойствии жизнь проживу, с радостью, со счастьем своим бабским распрощалась, я Грише пообещала, что никогда и ничем не опозорю его и не разочарую. Да только мать его против была. А кто бы не против был, кто хотел своему сыну гулящую девку? К тому времени только воробьи не чирикали о нашей с Егорушкой связи. Тебя жалели, меня проклинали, а Егорушка в стороне, я разлучница, ты мученица, а Егор опять в стороне. Вот она и начала капать сыночку, что не ту сноху в дом привёл. Я старалась, ох, как я старалась, да всё не так было, всё не по её. А как живот показался, то волком свекровушка взвыла, в глаза мужу говорила, что он чужое дитё будет воспитывать. Ну он и решил этот вопрос по-своему, решил выбить из меня чужое дитя-то, чтобы своё потом поселить. На старую заимку с ночёвкой поехали, мол, он сено косить будет, а я ягоду пособираю, ещё думаю, чего это свекровь такая добрая, даже перекрестила в догонку. Ох, Варюшка, я не знала, что так больно бывает, живот прикрывала, а он всё старался по животу пнуть. Всю ночь меня валтузил, я пока ягоды рвала, он принял для храбрости, вмиг в зверя превратился. Убил бы меня и, наверное, прикопал бы, где, а что, сказал бы что, спал, а я ушла куда. Да на моё счастье Гена, брат его старший приехали с женой, Машей, они меня и отбили, они и в больницу увезли. Сына я сохранила, жить хотел мой мальчик. Мама меня домой забрала, плакала, говорила, что она меня предупреждала, что беду мне Егор принесёт. Гриша на коленях стоял, руки на себя обещал наложить, мать винил свою, да я не хотела видеть уже его. Виновата я перед тобой, Варя, но что мне делать было, гнала, и сама уходила, прости. Прости ты меня, грех на мне, слёзы все твои на моей совести. -Не кори себя, Рая, - подала голос Варвара, не стоит. Я ведь тоже его любила, и он меня, слова плохого не сказал никогда. Про тебя признался, когда Гена родился, обещал, что все выходные отпуска и праздники, все ночи дома, с семьёй будет. Так и было. Он с женой и детьми веселился, а ты с сыном одна была, ждала, когда для вас время выкроит. Я старше, я хитрее была, скандалы не закатывала, а любовью наоборот окружала, хоть и больно мне было, но я не могла потерять его, я его тоже любила, может не так сильно, как ты, может и надо было отпустить, оправить к тебе, не знаю, как лучше было бы. Жаль мне тебя Рая, крохами ты была сыта, да и сплетни ходили, да, ты права, меня жалели, тебя костерили. Чего уже теперь делить, такая судьба наша с тобой женская оказалась, одна на двоих. Утром отправились попроведовать своего мужчину две его любимые женщины. Делить им и вправду нечего было, жизнь прожита. Автор: Мавридика д.

🍓«Вот тебе подарок» — хохотала свекровь, громя веранду. 🎏🍂🌕

🍢Утром он чмокнул меня в щеку, запахнул дорогое кашемировое пальто и заявил, что улетает на 🍅👱😎

Алла делает фарш на котлеты, Кеша любит её котлетки, а у Аллы есть секрет, она лук мелко- мелко режет, прям очень мелко, целую луковицу и водички холодной добавляет, котлеты у Аллы... мммм...ум отъешь, так зять их говорит, Георгий. Наконец-то Иннокентий вошёл в подъезд, Алла улыбнулась, чудак - человек. Он тихо вошёл на кухню, прислонился к косяку, поправил очки. -Привет, иди раздевайся, что ты в пальто-то? Иди переодевайся, мой руки, скоро будем ужинать... Инокентий молча стоял, Алла посмотрела на него удивлённо. - Кеша, что-то случилось? -Ддда...Алуша...Я... ухожу. -Куда? Ты что. на вторую работу устроился, на старости -то лет, - засмеялась Алла. -Нет, Алла, пойми меня...Я ухожу от тебя. Выслушай и не перебивай я полюбил, Алла... -Ага, - ловко перекидывая с одной руки на другую котлетку, говорит Алла, - так, ты полюбил хорошо. - Алла, прими это достойно. - Достойно значит, хорошо...Значит ты переодеваться не будешь? -Нет, Алуша, я же... - Уходишь, да, я поняла. - Алуша... -Что? Котлетки, как я понимаю ты не будешь? - Котлетки? А с чем они, Алуша. -В смысле чем? С мясом конечно. Значит, Кеша, ты полюбил? -Я в смысле гарнир какой? Да...Алуша, полюбил. -Вот как...полюбил... пюрешечка, Кеша, твоя любимая, на сливочках и сливочном же масле, масло масленое так сказать, а что же она, Кеша, хороша ли? -Ой, хороша, Алуша, пюрешечка...а грибочки у нас есть Алуша? -Грибочки, - Алла задумчиво смотрит на пока ещё мужа, - есть грибочки, Кеша...И водочка стоит, замерзает...Думала, сядем с тобой Кеша, да выпьем, сегодня день ведь такой... - Выпьем? Водочки? Холодненькой? А какой день, Алуша? -Ну как же...Кеша, тридцать пять лет назад, ты и я впервые поцеловались в этот день. -Да ты чтооо, аяяяй, такой день надо бы это...отпраздновать бы, Алуша. -Так и я о том же, Кеша. Но, милый мой человек, ты же уходишь... -Куда? -Как же, Кеша, ведь ты полюбил... - Полюбил, - тихим голосом, опустив голову, говорит Инокентий, - Алуша, я вот что думаю...а может я это...не пойду сегодня? Ну раз праздник у нас... -Нет, Кеша...идти надо, ты же полюбил? - Полюбил, - опустив ещё ниже голову, говорит Инокентий, - но Алуша... - Никаких, но, Кеша, - Алла начинает жарить котлеты, запах сбивает с ног и кружит Кеше голову, - ты же мужчина, полюбил, значит иди... Кеша вздыхает, идти ему уже никуда не хочется, он бы переоделся сейчас в клетчатую любимую пижаму, вышел бы в любимых домашних тапочках на кухню, сел бы под уютный абажур за стол, выпил бы рюмочку беленькой, закусил грибочками... Они маааленькие, один к одному, Алуша сама солила- мариновала, ты их вилочкой вот так, вот так, гоняешь по тарелочке наколешь и в рот, следом за беленькой... А потом пюрешечку, да с котлеточкой... -Так что, Кеша, бери себя в руки и иди... -Куда, - очнулся Инокентий. -Как куда, туда где ты полюбил. -Да понимаешь...Алуша, не так чтобы и полюбил...Совсем и не полюбил, а так...временное помутнение... -Слушай, - ловко переворачивая котлетки, говорит Алла, - а ты знаешь что, ты не уходи... -Правда? - обрадованно спрашивает Кеша. -Ну да ты зови её к нам. -Кого? -Ту, которую полюбил. -Зачем же...Алуша? -Как зачем? Кеша! Неужто я тебя, своего родного и любимого, могу оставить на чужого человека? А таблетки она тебе по утрам будет давать? А рубашечки гладить? Котлетки жарить, да следить, чтобы вдруг холестерин не подскочил это же тоже, уметь надо...котлетками кормить и за холестерином следить... А будет ли она, Кеша, труды твои разбирать и перепечатывать, а? Как я могу тебя оставить, Кеша? Давай, звони ей...скажи, пусть собирает вещи и приезжает к нам жить, а когда докажет мне, что может, хорошо заботится о тебе, вот тогда может я и разрешу вам жить отдельно. -Алуша, - глазки Кешины бегают, - а может ну её...эту любовь я же тебя люблю, у нас сегодня праздник тем более... -Эээ, нет, милый друг, давай-ка, бери телефон и звони ей. А хочешь, хочешь я сама позвоню. Как зовут её? Галина Аркадьевна...Галя. -Галина Аркадьевна...Кеша...а не та ли это Галина Аркадьевна, что у вас на кафедре работает лаборанткой? -Та, Алуша. -Эвон как. А с чего это ты эту мым...эту женщину полюбил? -Понимаешь, Алуша, она сама меня первая полюбила... -Ага, вон оно как. Значит она первая полюбила? -Ну да. Сказала, что уже давно меня полюбила, а на днях, когда у Павла Ефимовича был юбилей, мы на кафедре... -Я в курсе, вы немного выпили. -Да, и Галина Аркадьевна, когда мы с ней понесли колбы...она...она, понимаешь Алуша, выпила шампанского. -Какой кошмар, твоя Галя алкоголичка, Кеша! -Так вот, она выпила шампанского и ты знаешь, мы понесли колбы, Галина Аркадьевна расстегнула верхнюю пуговицу, ей стало жарко... -Какой кошмар, да она мало того, что алкоголичка, она ещё и развратница! А волосы, Кеша..скажи мне, волосы она не распускала... -Нет... -Фух, это хорошо...А когда ты её полюбил, Кеша? Когда вы колбы понесли или когда она пуговицу расстегнула? -Ты смеёшься надо мной, да, Алуша. Мы..я полюбил, ну не то чтобы полюбил, гораздо раньше. Уже месяца три, как...мы тогда у Петра Ефимыча...Ты смеёшься, да? -Я? Да боже упаси...звони своей развратной алкоголице, будем делить -Кого? -Тебя Кеша... - Алуша, это всё Семёнов, он смеётся надо мной и говорит, что я подкаблучник, что я тридцать пять дет с одной женщиной, что так и умру не узнав плотских утех... -Да ты что? Вот подлец, но Кеша, что-то мне подсказывает, что с лаборантшей, Галиной Аркадьевной, ты не познаешь всю глубину чувств...Скажи мне, Кеша...как низко ты пал? -Алуша...Я ни-ни...это всё Семёнов, он даже заставил нас поцеловаться. -Ах, он, проказник. А с чего ты вот так...решил уходить -то от меня, но завязал бы интрижку... -Что ты...Алуша...Я слишком люблю и уважаю тебя...Я не смогу смотреть тебе в глаза, после того как... - После чего? - Алла замерла в руках с лопаткой, она как раз собиралась переворачивать котлеты. - После того как...я...как мы...поцеловались. - Земляникин, ты и.д.и.о.т? -Что, прости? -Да то. Твой Степанов прохода мне не даёт на протяжении тридцати пяти лет, а теперь он решил таким образом убрать тебя со своего пути. Давай, иди, иди, к своей распутной лаборантше, освобождай место Семёнову... -Что? Взревел словно бык Инокентий, - Семёнову? Я его...я...Где телефон? Алё, алё, Галина Аркадьевна? Между нами всё кончено, в смысле ничего не начиналось, но как же...вы и я...вы мне чётко дали понять, чтобы я...чтобы ушёл к вам жить...Ах, передумали...Что же...я рад...Да...и вам тоже...Хорошего вечера, да...действительно конфуз вышел...Ха-ха-ха, хорошо что разобрались... А кто это у вас там? Ах, Пал Палыч...Семёнов...ну привет ему передавайте... *** Сидят под жёлтым абажуром чета Земляникиных, водочку холодненькую в честь первого поцелуя, что тридцать пять лет назад случился попивают...Котлетками с грибочками закусывают, так у них хорошо... А конфузы, они со всеми случаются. *** -Ало, ало, Алла Ивановна, это Семёнов, здравствуйте, Алла Ивановна, а что такое с Иннокентием Петровичем? Он, понимаете ли дерётся. Да вот так, дерётся. Пришёл, набил мне лицо...Говорит, что я к вам приставал, помилуйте, я вас лет пять уже не видел. Тоже удивлены? Кто наговорил? Какая Галина Аркадьевна? Наша Галина Аркадьевна? Да вы чтоо? Она сплетница? Да что вы говорите, и распутница... Знаете...а с виду интеллигентная женщина...Ну замечал я за ней такое, замечал...Знаете, то глазом зыркнет...вот как-то прямо...развратно... Ну что же, порешаем этот вопрос извините, что побеспокоил, ничего страшного, я не злюсь на Кешу, мы же друзья...Что? Моей жене привет? Обязательно передам... Алла положила трубку на рычаг и тихо улыбнулась. Подкаблучник говоришь, а этот...полюбил...я те полюблю, я те так полюблю... Автор: Мавридика д. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏